Exemplar

Служитель. О, возвышенное богатство божественной науки и мудрости, неисповедимы суды Твои и неисследимы стези Твои![491] Сколь чуден тот путь, коим Ты иной раз возводишь к Себе бедные души! Что замышлял Ты и что было у Тебя на уме в вечной Твоей неизменности, когда созидал Ты честнейшую, нежную и самую достойную тварь, высшую всех чистых творений?[492] По праву, Владыка, мог Ты изречь: «Ego cogito cogitationes pacis. Я знаю намерения во благо»[493]. Из бездн, Господи, сущностной Твоей благостыни Ты воссиял в ней Сам для Себя, возведя все истекшие сущности к их первоистоку[494]. Эй, небесный Отец, как отважиться грешнику приступить к Тебе, если бы Ты не дал в проводники нам единственное и несравненное Чадо Свое, Вечную Премудрость? Эй, Вечная Премудрость, как отважиться, как набраться смелости грешнику явить свою нечистоту пред Твоей чистотой, если бы он не взял защитницей себе Мать всякого милосердия? Вечная Премудрость, если Ты брат мне, то и мой Господь. Если ты истинный человек, то и истинный Бог и суровый Судия злодеяний[495].

Поскольку наши страждущие души пребывают в узких теснинах бездонных сердечных страданий и мы не можем двинуться ни туда, ни сюда, то нам не остается ничего другого, как возвести наши скорбные очи к тебе, избранной Владычице Царства Небесного! Посему, эй, зерцало, отражающее сияние вечного Солнца, под спудом хранящийся клад бесконечного божественного милосердия, сегодня да прославляешься мною и всеми грешными сердцами, готовыми к покаянию! Ах, вы, возвышенные духи, вы, чистые души, выступите навстречу ей, чествуйте и восхваляйте, величайте и славьте возвышенную Царицу, дивный сей вертоград всяческой радости! И хотя я сам недостоин, она соизволила мне разрешить ее прославлять по своей благостыне.

О, избранная Богом отрада сердечная, прекрасный золотой трон Вечной Премудрости, позволь же мне, несчастному грешнику, немного поговорить с тобой о моих прегрешениях: моя душа падает ниц пред тобою — у нее потуплены очи, и стыд на лице, и застенчивый взгляд. Ах, Матерь всяческой благодати, не знаю почему, но кажется мне, что ни моей, ни другой грешной душе не требуется ни разрешения, ни посредничества между ней и тобой. Ты сама — непосредственная посредница для всякого грешника! Чем нечестивей душа, тем с большим правом надеется, что получит доступ к тебе; и чем больше она согрешила, тем с большим основанием приступает к тебе! Потому-то, душа моя, ступай веселей. Донимает тебя великое непотребство? — ах, тебя призывает [ее] бескрайнее милосердие.

Посему, о, единственное утешение всех грешных сердец и прибежище провинившихся, к коему устремляется иное от слез влажное око, иное израненное и страждущее сердце, — будь же благодатной посредницей и примирительницей между мной и Вечной Премудростью![496] Подумай, подумай, Царица, милостивая и несравненная: от нас, от грешников, ты имеешь всякое поклонение! Что сделало тебя Матерью Божией, сосудом, в котором сладостно водворилась Вечная Премудрость? О, Госпожа, наши, несчастных людей, прегрешения! Как бы иначе ты могла называться Матерью благодати и милосердия, если не из-за нашей убогости — убогости тех, кто твоей благодати и милосердия требует? Наша нищета тебя сотворила богатой, наши пороки вознесли тебя выше всех благородных творений.

Эй, обрати ко мне, несчастному, очи своего милосердия, никогда не отвращавшая доброго сердца ни от единого грешника, ни от одного безутешного человека, и прими меня под защиту свою, ибо в тебе — мое утешение и прибежище... Вот иная душа, прозябает в грехе. Отрицая Бога, сомневаясь в Нем, прискорбным образом от Него отделяясь, она распрощалась с Богом и всеми небесными силами, [но], обратившись к тебе, была милостиво тобою хранима, пока твоим благодатным заступничеством снова не вошла в благодать. И есть ли грешник, совершивший немало убийств и прочих злодейств, который, вспомнив о тебе, не обрел бы дерзновения [к Богу]? Избранная, единственная отрада для нас, бедных грешников, исполненная заботы о грешных людях бесконечная благость Божья так тебя сотворила, чтобы нам жаждать ее благодаря Твоей изобильно изливающейся благости. Посмотри, когда моя душа старательно размышляет о тебе, то возвышается дух мой, и будет, мне кажется, правильным, чтобы (если такое возможно) сердце мое с очами, полными слез, стало скакать от радости к самым устам, — так в душе моей растекается имя Твое, подобно меду густому. Ты ведь именуешься «Матерью», «Царицею милосердия»[497]. Эй, милая Мать, эй, любезная Царица бесконечного милосердия! О, что за имя! Сколь бездонна сущность той, чье имя столь благодатно! Бренчание струн — да разве когда-нибудь звучало оно в смятенном сердце так благостно, как звучит твое пречистое имя в наших сокрушенных сердцах? Перед сим возвышенным именем следует по праву склониться всякой главе! Да и всякому колену надлежит преклониться пред ним! Как часто ты[498] обращала в бегство от нас враждебную силу озлобленных духов! Как часто ты прикрывала от беспощадной справедливости строгого Судии, как часто добивалась для нас от Него благодати и радости! Эй, что же нам, бедным грешникам, на это сказать, как отблагодарить ее за столь великое благо? Если все ангельские языки, все чистые духи и души, небеса и земля, и все заключенное в них не умеют как должно восславить ее достоинство и блаженство, ее милость и ее безмерную честь, то что делать нам, грешным сердцам? Станем действовать по своим возможностям, воздадим ей хвалу и благодарность. Ведь великое ее смирение взирает не на ничтожность даров, но на богатство воли.

Ах, милостивая Царица, не по праву ли радуется о тебе всяк женский пол! Ибо что же, неужто проклята Ева, когда-то вкусившая от плода? Благословенна будь Ева за то, что некогда принесла нам сладостный Плод с небеси![499] Никто да не рыдает больше о рае! Один рай утратили мы, а два обрели, ибо разве та не является раем, в которой возрос плод древа живаго, в которой заключено всякое наслаждение и ликование? Или Тот не является раем выше всех райских садов, в Коем, едва вкусив от плода Его, оживают умершие, из дланей, стоп и бока Которого бьют живые источники и орошают всю землю — источники неисчерпаемого милосердия, бесконечной премудрости, изобилующей сладости, пылкой любви и источник вечного жития? Воистину, Господи, вкусивший от плода сего, испивший из этих источников знает наверное, что два оные рая далеко превосходят рай на земле.

Избранная Царица, ты — дверь благодати, никогда не затворявшиеся врата сострадания. Скорей прейдут небеса и земля, нежели ты, не подав своей помощи, оставишь того, кто ее усердно искал. Потому, смотри, на тебя устремлен первый взор души моей, когда я встаю ото сна, и последний ее взор, когда я ко сну отхожу. Что бы ни приносили в дар [Богу] честные руки твои и ни предлагали Ему, каким бы малым то ни было само по себе, может ли — по причине достоинства Подательницы — быть в этом отказано, если ты умоляешь, Пречистая, возлюбленное Чадо свое? Посему, нежная избранница [Божья], прими ничтожные труды мои и простри их, чтобы, явленные твоими руками, они что-нибудь значили в очах всемогущего Бога. Ведь ты чистый сосуд красного золота — выплавленный с добавлением милостей, обложенный смарагдами, сапфирами и всякими добродетелями, один взгляд на который для очей Царя в небесах значит больше, чем вид всех творений. О несравненная, любезная Супружница Божья, когда царь Асфер пленился в сердце своем красотою прекрасной Есфири, она снискала в очах его милость больше всех других жен и нашла благоволение прежде всех них, так что он делал все, что бы ни пожелала она[500]. О превзошедшая красотою своею алые розы и всевозможные лилии, сколь же пленился Царь в небесах сияющей твоей чистотой, твоим кротким смирением, благоухающим букетом всех добродетелей и даров благодати! Или кто пленил дикого единорога, если не Ты?[501] Сколь бесконечное благоволение снискала в Его очах твоя, а не других людей, милая, нежная красота, в сравнении с которой меркнет всякая красота, как мерцание светлячка блекнет в сравнении с сиянием солнца. Какую изобилующую благодать ты обрела у Него для себя и для нас, лишенных благодати людей! Разве сумеет и сможет отказать тебе в чем-нибудь Владыка небесный? Ты, воистину, можешь изречь: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему»[502]. Ах, ты — Бога, а Бог — твой, оба же вы — вечное и не имеющее пределов любовное действо, в которое не проникнет никакая двойственность! Вспомни и не забудь о нас, нуждающихся бедняках, до сих пор влачащих свои скорбные дни в сей юдоли печали!

Эй, Владычица небес и земли, поднимись, стань посредницей и стяжательницей благодати у своего возлюбленного Чада, Вечной Премудрости! Ах, Вечная Премудрость, как Ты сможешь теперь мне в чем-нибудь отказать? Как я Тебя предъявляю вечному Отцу [Твоему], так предъявляю чистую, нежную, несравненную Мать[503] пред милостивым взором Твоим. Эй, милостивая, прекрасная Премудрость, воззри на нее! Посмотри ей в милые очи, так часто с любовью взиравшие на Тебя. Погляди на прелестные ланиты ее, нередко прижимавшиеся к Твоему детскому личику от избытка любви. Взгляни на сладостный рот, то и дело нежно и ласково целовавший Тебя! Брось взгляд на пречистые руки, ибо они зачастую служили Тебе! О умильная Милость, неужто Ты сможешь в чем-нибудь отказать питавшей и бережно носившей Тебя на руках, укладывавшей, поднимавшей из люльки и заботливо взрастившей Тебя?

Господи, я напоминаю Тебе о всей той любви, которую Ты получил от нее в Свои детские годы, когда, сидя на материнских коленях, приветливо и радостно ей улыбался игривыми глазками и трогательно обнимал ее Своими ручонками с бесконечной любовью, каковую Ты испытывал более к ней, чем ко всем прочим творениям. Вспомни также о великих сердечных страданиях, их с Тобой разделила только она у подножия скорбного креста Твоего, видя Тебя в смертных муках, — при этом сердце ее и душа не раз умирали вместе с Тобой в тоске и печали. [Вспомни сие ради того,] чтобы милостью ее Ты мне помог отложить все, что обретается между мной и Тобою[504], стяжать Твою благодать и никогда ее не терять.

Глава XVII

О неизреченных ее сердечных страданиях[505]

Кто дарует очам моим столько же слез, сколько есть букв, дабы светлыми слезами мне описать скорбные слезы неизбывных сердечных страданий милой моей Госпожи? Пречистая Владычица и высокородная Царица небес и земли, омочи мое окаменелое сердце [хотя бы] одной горючей слезой из тех слез, что ты пролила, тяжко скорбя под грозным крестом по своему любезному Чаду, чтобы сердце мое умягчилось и узрело тебя. Ибо у сердечных страданий такая природа, что их никто не может постичь, кроме того, кого коснулись они. Коснись же моего сердца, ах, несравненная Госпожа, печальными своими словами и поведай мне — лишь вразумления ради — краткими и доступными телесным чувствам словами, что было на сердце у тебя под крестом, когда ты узрела, сколь жестоким образом умирает твое любимое Чадо, прекрасная Вечная Премудрость.

Ответ. Послушай об этом с печалью и сердечною скорбью, ибо, хотя ныне я от всяких страданий свободна, в то время это было вовсе не так[506].

Еще прежде того, как оказалась я под крестом, мое сердце поразила великая и невыразимая боль, особенно в том месте, где я впервые увидела, как Чадо мое избивали, толкали и истязали. От этого я совсем обессилела, и меня, обессиленную, повели вслед за возлюбленным Сыном к кресту. Если ты спрашиваешь, что было на сердце у меня и как я держалась, то выслушай и, насколько сможешь, пойми, хотя ни единому из когда-либо рожденных сердец сего не дано уразуметь до конца.

Смотри, любое страдание, когда-либо овладевшее каким-нибудь сердцем, оно — словно капля в сравнении с морем пред лицом безмерных страданий, испытанных тогда материнским сердцем моим. При этом пойми: чем любимей возлюбленный, чем он милей и дороже, тем нестерпимей его утрата и смерть. Где, увы, на земле когда-нибудь рождалось более дорогое и где видели более достойное обожания, чем единственный, дражайший Возлюбленный мой, в Котором для меня было все, что может дать этот мир? Я уже прежде умерла для себя, жила только в Нем, а теперь, когда был убит мой прекрасный Возлюбленный, от Меня вовсе ничего не осталось. А поскольку единственный Возлюбленный мой оставался единственным, любимым больше всего, что достойно любви, то и единственное страдание Мое тоже оставалось единственным, страданием большим всякого другого страдания, известного по рассказам. Прекрасный и ласковый Его человеческий облик был для меня радостным зрелищем, и Его достославная божественность веселила мне взор. Размышлять о Нем было отрадой моего сердца, беседовать о Нем было для меня утешением, внимать Его дружелюбным словам было для меня все равно, что слушать звучание струн. Он был зерцалом моего сердца и для моей души наслажденьем. Небесами, землей и всем, что обретается в них, обладала я в Нем. Смотри, когда Я увидела Возлюбленного моего повешенным в смертельной нужде, о, что это было за зрелище, увы, какой вид! Как обмерло во мне мое сердце, во Мне умер мой разум! Я обессилела, и меня покинули все мои чувства![507] Я возводила очи горе, но не могла прийти на помощь моему любимому Чаду; опускала их долу, но видела тех, кто жестоко истязал Его предо мной. О, сколь тесным для Меня стало тогда все царство земное! И вот лишилась я своего сердца, у меня пропал голос, и в одночасье я утратила силы. А пришедши в себя, возвысила свой хриплый стон и, печально обращаясь к любезному Чаду, помимо прочего изрекла такие слова: «Увы, мое Чадо! Увы, Чадо мое! О, изобильное радостью зерцало моего сердца, глядя в которое я часто исполнялась веселья, теперь вижу я, как Ты скорбно висишь предо мною! Увы, клад, ценнейший всего этого мира, моя мать, отец мой и все, что может измыслить сердце мое, забери меня вместе с Собой! На кого Ты хочешь оставить Свою скорбящую Мать? Увы, Чадо мое, кто даст мне умереть за Тебя и принять вместо Тебя горькую смерть?[508] Увы, страдание и скорбь Матери, утратившей Любимого ею. Я лишена всякой радости, любви и утехи! Ах, вожделенная смерть, к чему щадишь ты меня? Возьми, возьми вместе с Сыном и несчастную Мать, которой жизнь горше, чем смерть, ибо я вижу, как Тот умирает, кого душа моя любит!»

Послушай, когда мне было столь тяжко на сердце, меня весьма благостно утешил мой Сын и сказал, помимо прочего, такие слова: «Иначе человеческий род спасен быть не может». В третий день собираясь воскреснуть, явиться мне и апостолам, Он говорил: «Жена, оставь свой плач! Не рыдай, Моя прекрасная Мать! Я тебя не брошу во веки». И вот, когда Он благостно утешил меня и передал на руки апостолу, любимому Им и стоявшему тут же с сердцем, исполненным скорби — причем эти слова так мучительно и жестоко проникли в меня, что, подобно мечу заостренному, насквозь пронзили мне и сердце, и душу, — то даже ожесточенных людей посетило немалое сострадание ко мне. Распростерла я руки и воздела ладони, желая в сердечной тоске обнять Возлюбленного моего, но не смогла этого сделать. Из-за охватившей мое сердце скорби я падала — не помню уже сколько раз — ниц под крестом и потеряла дар речи. Когда пришла я в себя, то, не в силах ничего изменить, стала целовать Его кровь, стекавшую из струпьев и ран, так что, испачкавшись ею, мои поблекшие уста и ланиты окрасились в красное.

Служитель. Увы, бездонное милосердие, эти невзгоды, какою тяжкой нуждой и мукой были они! Куда же мне обратиться и на кого направить свой взор? Если посмотрю на прекрасную Премудрость, то узрю страдание, от которого никнет сердце мое. Его хулят и поносят снаружи, внутри обуреваем Он страхом смертным; все Его жилы набухли от напряжения, Его кровь истекает. Увы и ах, лютая смерть без всякой пощады! Если брошу свой взгляд на пречистую Мать, то и там узрю нежное сердце израненным (словно торчат в нем ножи, не менее тысячи штук), и там увижу истерзанной светлую душу. Жестов, подобных этим грустным и печальным жестам, не видели никогда; материнской жалобы, похожей на эту, никогда не слыхали. Больное тело ее обессилело от страдания, ее прекрасный лик испачкан мертвенной кровью. О, великое горе и бедствие, пуще всякого бедствия! Его сердца мучение — в страдании опечаленной Матери, мученье же опечаленной Матери — в незаслуженной смерти ее любимого Чада, которая для нее тяжелее собственной смерти. Он на нее смотрит и милосердно ее утешает. Она простирает, скорбя, к Нему свои руки и желает принять вместо Него лютую смерть. Ох, кому из них тяжелей? Чье страдание горше? Для каждого из обоих оно столь безгранично, что подобного ему никогда не бывало. Увы, материнское сердце, ах, кроткий нрав женщины! Как же смогло твое сердце Матери вынести всю эту непомерную боль? Благословенно будь нежное сердце, в сравнении со страданьем которого всё, что когда-нибудь говорилось или писалось о сердечной тоске, не более, чем сон по сравнению с явью! Благословенна будь ты, заря, всходящая над всяким твореньем! Благословен цветущий розарий твоего чудного лика, украшенного рубиново-алой кровью Вечной Премудрости!

О приветливый лик прекрасной Премудрости, ты увядаешь! Увы, дивная плоть, ты висишь на кресте! О пречистая кровь, ты жарко струишься на Мать, Тебя породившую! Ах, матери, пускай во всех вас отзовется такое страдание! Вы все, чистые души, пусть прильет к вашим сердцам алая, светлая кровь, оросившая пречистую Мать! Глядите все, кто перенес сердечные муки, и убедитесь: с сим сердечным страданьем не сравнится никакое другое! Неудивительно, что наши сердца истаяли от страха и сострадания, ведь и нужда была столь велика, что твердые камни расселись, земля содрогнулась[509] и светило угасло, когда они страдали вместе с Творцом.

Глава XVIII

Что было в тот самый час с внутренним Его человеком

Служитель. Вечная Премудрость! Чем дальше погружаешься в непомерные страдания Твои, тем они кажутся глубже. Твои муки были велики под крестом, но больше того были они на кресте, объяв Твои внешние силы, обретавшиеся в тот самый час в ощущении боли горестной смерти. Ах, милостивый мой Владыка, а что было с Твоим внутренним человеком, благородной душой? Не посетила ли ее некая отрада и сладость, как других мучеников, так что лютые страдания Твои весьма и весьма умягчились, и, вообще, когда они прекратились?

Ответ Вечной Премудрости. Услышь о муках, горших всех мук, о которых ты когда-либо слышал. Хотя душа Моя, что касается ее высших сил, пребывала в созерцании обнаженного Божества и в наслаждении Им столь благородной, какой остается и ныне, низшие силы внутреннего и внешнего человека были полностью предоставлены сами себе, вплоть до крайнего предела бесконечной горести, в совершенно безутешных страданиях, мученикам не известных[510]. Ах, слушай: когда висел Я беспомощным и всеми покинутым, с кровоточивыми ранами и глазами, полными слез, распростертыми дланями и отверстыми жилами всех моих членов, в смертельной тоске, возвысил Я скорбный голос и горестно возопил к Отцу Своему: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты оставил Меня!»[511] И, однако, Моя воля и воля Его оставалась единой в вечном порядке. Погляди, когда Моя кровь и вся Моя сила истекла и совершенно иссякла, Меня стала мучить из-за смертной тоски сильная жажда, но еще больше Я жаждал спасенья всем людям. И тогда к Моим измученным жаждой устам поднесли желчь и уксус[512]. Завершив спасение людей, Я изрек: «Consummatum est»[513][514]. Я был полностью послушен Отцу даже до смерти и предал Свой дух в руки Его, говоря: «In manus tuas, etc.»[515][516]. Тогда Моя благородная душа отделилась от Моей божественной плоти, но обе они остались не разделенными от Божества. После сего Мой правый бок пронзили копьем; оттуда забил ключ драгоценной крови, а с ним источник воды живой.

Смотри, дитя Мое, сколь ужасными муками спас Я тебя и избранных Мною и с помощью жертвы живой невинной крови Моей избавил от вечной погибели.

Служитель. Ах, любезный, милостивый Господь [мой] и Брат, каким тяжелым и горьким трудом освободил Ты меня! Сколь искренне возлюбил и дружески спас! Ах, прекрасная Премудрость моя, как отблагодарить мне Тебя за любовь и за великие муки? Господи, посмотри, если бы была у меня сила Самсона и красота Авессалома, мудрость Соломона и всех царей богатство и слава, то я бы их охотно употребил на службу Тебе. Но я, Владыка, — ничто, ничего не умею и ничего не могу! О Господи, как же отблагодарить мне Тебя?

Ответ Вечной Премудрости. Имей ты всех ангелов языки, всех людей благие дела и всех творений способности, и тогда не сумел бы отблагодарить ты Меня за самое малое из страданий, которое Я претерпел из-за любви к тебе.

Служитель. Милостивый Господи, научи же меня и наставь, дабы мне стать угодным Тебе по Твоей благодати, если уж Тебе никто не может воздать за Твои раны любви[517].

Ответ Вечной Премудрости. Тебе нужно воздвигнуть пред своими очами Мой скорбный крест, допустить в свое сердце Мои горькие страсти и страдания свои построить в соответствии с ними. Если в безутешных скорбях, превратностях жизни Я предоставлю тебя себе самому и ты станешь сохнуть и чахнуть, лишенным всякой отрады, как и Меня оставил Мой небесный Отец, то тебе нельзя будет искать постороннего утешения! Тоскливый твой вопль да взойдет к Отцу в небесах вместе с отказом от себя самого в радости, согласно Его отеческой воле. Посмотри, чем горше по внешнему виду страдание твое и чем бесстрастней ты остаешься внутри, тем больше ты похож на Меня и тем угодней Отцу Моему в небесах, ибо так до крайнего предела искушаются наиболее благочестивые[518]. Если твое хотение жадно стремится к тому, чтобы в чем-то искать удовольствия и радости, в чем бы ты обрел наслаждение, то сие тебе по любви нужно оставить, и тогда твои жаждущие уста напьются горечи вместе со Мною. Тебе нужно желать спасенья всем людям, а благие дела творить во имя совершенной жизни и доводить их до конца. У тебя должна быть покорная воля и скорое послушание начальствующим над тобою, готовность вручить свою душу во всем, что она представляет собой, в руки Отца в небесах, и дух, обращенный из времени в вечность, в предвкушении последнего пути[519]. Погляди, так крест твой уподобится скорбному кресту Моему и обретет в нем свое благородное завершение.

Тебе надо любовно пробраться через отверстый Мой бок к любовью уязвленному сердцу, в нем затвориться, обрести в нем убежище и остаться там жить — тогда-то Я омою тебя водою живою, украшу тебя Моей розовой кровью, к тебе Себя привяжу и объединю тебя с Собою навеки.

Служитель. Господи, никогда не было такого адамаса[520], который притягивал бы к себе твердую сталь с той же силой, с какой Твои ставшие для нас образцом, вызванные любовью страдания влекут всякое сердце, дабы объединить его с собою. Любезный Владыка, возведи же меня от всего этого мира через радость и горе к Себе на крест. Яви на мне точнейшее подобие кресту Своему, чтобы душа моя насладилась Тобой в Твоем вышнем сиянии.

Глава XIX

О снятии с креста

Служитель. Ах, пречистая Матерь и милостивая Госпожа, когда твое сердце оставила великая и горькая боль о Твоем возлюбленном Чаде?

Ответ. Услышь об этом со скорбным сочувствием. После того, как мой возлюбленный Сын покинул сей мир и неподвижно висел предо мной, все же силы моего сердца и чувств моих были надломлены, и ничего нельзя было сделать, мне оставалось лишь скорбно взирать на Него. И когда пришли снимать Его со креста, я очнулась, как будто пробудившись от смерти. Ах, я обхватила по-матерински Его мертвые руки и преданно прижала их к испачканным кровью щекам! А когда Его сняли и отдали мне, то с какой бесконечной любовью я обняла Его, мертвого, руками своими, прижав единственного и несравненного Возлюбленного моего к материнскому сердцу, лобзая Его свежие, кровавые раны, Его безжизненный лик! О, какой, несмотря ни на что, дивной красой облеклось Его тело, того не может представить себе ни одно из сердец! Тогда приняла я мое нежное Чадо к себе на колени и посмотрела на Него — Сын мой был мертв. И я смотрела на Него снова и снова, но Он не подавал ни признаков жизни, ни голоса. Смотри-ка, мое сердце замерло вновь, готовое разорваться на тысячу клочьев из-за смертельных ран, нанесенных Ему. То и дело издавала я тяжелые, глубокие вздохи, из глаз струились скорбные, горючие слезы, и был печален мой образ. Когда слова жалобы подступали к самым устам, то оставались сдавлены болью, так что были неслышны. И я изрекла: «Увы, жил ли на земле когда-нибудь такой человек, с кем обошлись бы так же жестоко, как с невинным, возлюбленным Чадом моим? Ах, Сын мой, мое утешение и единственная отрада моя, Ты покинул меня! Какою горечью Ты сделался для меня! Где радость, что была у меня, когда Ты только родился? Где наслаждение, когда был Ты ребенком? Где слава и уважение, которых я удостоилась в Твоем соприсутствии? Куда подевалось все то, что некогда радовало сердце мое? О, ужас, горечь, печаль: все обратилось в сплошное страданье сердечное и смертную скорбь! Увы, Чадо мое! Увы, мое Чадо! Осталась я без любви, сколь безутешно сердце мое!» Эти и много других скорбных слов я говорила, обращаясь к моему покойному Чаду.

Служитель. Ах, пречистая, прекрасная Мать, позволь мне, дай еще раз остудить сердце мое лицезрением Возлюбленного твоего и Господа моего, дивной Премудрости, прежде чем Его разлучат с нами и положат во гроб.

Пречистая Мать, хотя безгранично было страданье твое, как бы сильно ни взволновало оно всякое сердце, мне все же сдается, что ты обрела некое удовольствие, любовно обнимая свое покойное Чадо. О, пречистая, милостивая Владычица, хочется мне, чтобы ты передала свое любезное Чадо в Его смертном обличье на лоно души моей, дабы, в меру возможности, я пережил духовно и в созерцании то, что телесным образом переживала и ты.

Господи, я возвожу к Тебе очи мои в живейшей радости и самом искреннем обожании, ни один любимый никогда не созерцался так своим любящим. Владыка, отворяется сердце мое: да примет Тебя, подобно тому, как нежная роза открывается навстречу сиянию ясного солнца. И душа моя, Господи, простирает к Тебе руки свои в ненасытном желании. Эй, милостивый Владыка, в жадном томлении ныне я обнимаю Тебя с благодарностью и хвалою, прижимаю к сокровенным недрам души моей и моего сердца, напоминаю Тебе о том славном часе, да никогда не позволишь стереться ему из моей памяти, и умоляю, чтобы ни жизнь, ни смерть, ни радость, ни горе не могли отделить Тебя от меня[521]. Очи мои, Господи, пристально взирают на Твой мертвый лик, душа усердно лобзает Твои свежие, кровавые раны и все чувства насыщаются сладостным плодом под живым древом креста. Так и должно оно быть. Кто-то, Владыка, возлагает надежду свою на безгрешную жизнь, кто-то — на великие упражнения и строгое воздержание, один — на одно, другой — на иное, моя же радость и мое упование — в страстях Твоих, Твоей жертве умилостивления, в заслуге Твоей. Поэтому мне подобает во всякое время носить сие с радостью в основании моего сердца, прилагая все свои силы к тому, чтобы являть вовне оный образ в словах и делах.

О дивное сияние вечного света, из-за меня Ты весьма потускнел! Угаси во мне жгучее вожделение пороков. О чистое и ясное зерцало величия Божия, как испачкано Ты! Очисти обширные пятна моих злодеяний. О прекрасный образ отеческой благостыни, как Ты затемнен, как искажен! Восстанови моей души померкший, обезображенный образ. О агнец невинный, как жестоко поступили с Тобой! Искупи и исправь мою греховную и порочную жизнь. О Царь над всеми царями и Владыка над всеми властителями, вот душа моя созерцает Тебя, скорбно распростертым в образе смертном! Даруй мне, чтобы, как душа моя со скорбью и стоном обнимает Тебя в обезображенном виде, она с радостью обнималась Тобою в Твоем вечном сиянии!

Глава XX

О скорбном положении во гроб

Служитель. А теперь, милостивая Госпожа, поведай мне, чтобы положить конец страданиям своим и речам, как ты прощалась с Возлюбленным.

Ответ. Ужасно было слышать и видеть сие. Ах, все было терпимо, пока Дитя мое было со мной. Но когда моего мертвого Сына отрывали от моего умершего сердца, из моих рук, обнимавших Его, от лица моего, коим я прижималась к Нему, и когда Его клали во гроб, то едва ли можно поверить, сколь великое горе тогда охватило меня. Когда пришел час расставаться, какая скорбь и тоска была заметна во мне! А когда меня отрывали от погребенного Возлюбленного моего, то сие расставание боролось с сердцем моим, подобно горестной смерти. Упав на руки тех, кто меня уводил, я с трудом переставляла ступни, ибо у меня была похищена всякая радость, сердце же мое вновь и вновь обращалось в тоске к Возлюбленному моему. Преданность моя была совершенна — среди всех людей только Я была Ему верна до конца и любила Его до самого гроба.

Служитель. Милостивая, любезная Госпожа, поэтому и приветствуют тебя все сердца и восхваляют все языки, ибо все благо, какое хотело даровать нам сердце Отцово, притекло нам чрез руки Твои. Ты — начало и середина, ты должна быть также концом. Ах, милостивая, пречистая Матерь, вспомни ныне скорбное расставание, подумай о горькой разлуке, лишившей тебя любимого Чада, и помоги мне, да не расстанусь никогда ни с тобой, ни с Его радостным взором. Эй, пречистая Матерь, как душа моя ныне стоит подле тебя в печальном сочувствии, в искреннем рвении обнимает тебя и в созерцании ведет тебя, исполнившись сердечной заботы, благодаря и хваля, от гроба чрез врата Иерусалима в дом твой, так хочется мне, чтобы душа моя, в ее последнем пути, была ведома в свою отчизну и там водворена в вечном блаженстве тобою, пречистая, славная Мать и венец всего моего упования. Аминь.

Другая часть

Глава XXI

Как следует учиться умирать и какова неподготовленная смерть[522]

[Служитель.] Вечная Премудрость! Если мне кто-нибудь подарит все царство земное, то сие не будет мне настолько желанным, как истина и польза, которую извлек я из Твоего сладостного наставления. Потому молю из самой глубины своего сердца, чтобы Ты, Вечная Премудрость, меня еще вразумила.

Что, Владыка, больше всего подобает служителю Вечной Премудрости, если он хочет принадлежать только Тебе? Я, Господи, охотно послушал бы о соединении чистого разума со Святой Троицей, как он похищается у себя самого и обнажается от всего, что посредствует, в истинном отблеске рождения Сына и в возрождении своего духа.

Ответ Вечной Премудрости. Не пристало расспрашивать о высотах учения тому, кто еще обретается в низинах [временной] жизни. Я желаю наставлять тебя в том, что необходимо тебе.

Служитель. В чем же Ты, Господи, хочешь наставить меня?

Ответ Вечной Премудрости. I) Желаю научить тебя умирать и II) научить тебя жить. III) Желаю наставить тебя, как с любовью Меня принимать, и IV) хочу наставить тебя, как Меня искренне восхвалять[523]. Смотри же, что больше всего тебе подобает.

Служитель. Вечная Премудрость, если бы я обладал властью желания[524], то, пребывая во времени, я пожелал бы от наставления не иного, как только того, чтобы научиться умирать для себя самого и всего прочего, жить для Тебя одного, любить Тебя от всего сердца, любовно Тебя принимать и достойным образом славить. Ах, Боже, сколь блажен человек, умеющий это и положивший на это всю свою жизнь! Господи, что Ты имеешь в виду: духовную смерть, ей любезно научила меня скорбная кончина Твоя, или телесную смерть?

Ответ Вечной Премудрости. Я имела в виду и ту, и другую. Служитель. Зачем меня, Господи, наставлять в смерти телесной? Она сама наставляет неплохо, когда приближается.

Ответ Вечной Премудрости. Кто отложит на потом наставление, тот потом пропадет.

Служитель. Увы, Владыка, для меня нет ничего горше, чем слушать о смерти.

Ответ Вечной Премудрости. Посмотри, вот откуда берут начало случаи неподготовленной и пугающей смерти, которыми полнятся города и обители. Она и тебя не раз потихоньку брала под уздцы, желая увести с собою отсюда, как поступает с неисчислимо многими. Среди них я ныне хочу тебе показать одного. Отвори внутренние чувства свои, гляди и слушай! Внемли зрелищу лютой кончины ближнего твоего, различи доносящийся до тебя жалобный голос[525].

Служитель расслышал в своем разумении, как вопиет чудовищный образ человека, не готового к смерти, весьма жалобным голосом он изрекал такие слова:

«Circumdederunt me gemitus mortis, etc.[526][527]. Увы, Боже, сущий на небесах, что я был когда-то рожден в этот мир! Начало жизни моей было с криками и стенаниями. Исход мой — с горестным воплем и плачем. Ах, меня окружили смертные воздыхания, адские муки обступили меня. О смерть, лютая смерть, ты — непрошеный гость к моему молодому, веселому сердцу! Как мало думал я о тебе, а ты ко мне приблизилась сзади и застала врасплох. Ох, ты ведешь меня в оковах своих, как связанным ведут осужденного туда, где его собираются умертвить. Я всплескиваю руками над своей головой, заламываю их от тоски, ибо хотел бы от тебя скрыться. Взираю вокруг во все концы этого мира, не подаст ли мне кто-нибудь совета иль помощи, но возможно ли это? И вот, слышу, как смерть изрекает во мне такие слова, несущие гибель: “Ни друзья, ни богатства, ни знания, ни хитрость не помогут тебе. Так тому и быть!” Увы, неужто это случится? О, Боже, неужели мне придется отсюда уйти? Неужто настало время прощаться? Увы, что я когда-то родился! Ах, смерть! Увы, смерть! Что сотворишь ты со мной?»[528]

Служитель. Любезный человече, к чему сокрушаться? Такова общая участь богатых и бедных, юных и старых, ибо гораздо больше тех, кто умирает до срока, чем в срок[529]. Или ты захотел избежать смерти один? Думать так — великое неразумие!

Ответ умирающего, не готового к смерти. Увы, Боже, что за горестное утешение! Не я неразумен, а те, кто жил, не помышляя о смерти, и не страшился ее. Они слепы, умирают подобно скоту, не ведая, что у них впереди. Я жалуюсь не на то, что мне приходится умирать. Я сетую, что должен умереть не готовым. Умираю, но к сему не готов. Оплакиваю не только конец своей жизни, но вздыхаю и плачу обо всех чудных днях, что были потеряны мной и бесполезно прошли. Я — как не вовремя рожденный, отверженный выкидыш, словно цветок, сорванный в мае. Дни мои пролетели быстрей, нежели пущенная из лука стрела, забвение покрыло меня, как будто меня никогда не было, подобно пути летящей по небу птицы, который исчезает за нею и остается никому не известным[530]. Поэтому слова мои полны горечи, а мои речи — печали. Кто бы мне, несчастному, дал быть таким, каким я некогда был, иметь впереди драгоценное время и знать то, что мне ныне известно. Ах, когда я еще находился в том времени, то его не ценил и позволял ему никчемно и бессмысленно утекать. И вот иссякло оно, я не могу его ни вернуть, ни догнать! Не было столь краткого мига, чтобы я не должен был ценить его выше, испытывать за него благодарности больше, чем та, какую испытывает бедняк, когда ему отдают в собственность царство. Смотри, вот отчего светлые слезы заволокли очи мои, ибо вспять ничего не вернуть. Увы, Боже, сущий на небесах, как расточительно я тратил многие и многие дни! А теперь какая мне от этого польза? Почему я не учился во всякое время тому, как умирать? Эй, цветущие розы, ваши лучшие дни еще впереди! Посмотрите на меня, возьмитесь за разум, обратите свою молодость к Богу и проводите время лишь с Ним, дабы и с вами не случилось того же, что случилось со мной. Ах, молодость, как я тебя промотал! Позволь мне, Владыка небесный, оплакивать это всегда пред Тобою. Я не хотел никому верить, мой бурный дух не желал никого слушать. А теперь, Боже, увы, угодил я в ловушку горестной смерти. Время прошло, и молодость миновала. Было бы лучше, если бы материнское чрево мне стало гробом, чем так бесполезно тратить драгоценное время[531].

Служитель. Обратись к Богу, раскайся в грехах. Хорош конец — и все хорошо.

Ответ умирающего, не готового к смерти. Увы, что за речи! Как же теперь мне раскаяться? Как обратиться? Разве не видишь, как я напуган и как тяжело мое горе? Со мною случилось, словно с пойманной пташкой, трепещущей в когтях пернатого хищника и лишившейся чувств из-за смертного ужаса[532]. Не умею придумать ничего лучше того, чтобы куда-нибудь убежать, но убежать не могу. Меня гнетет смерть и горькое расставание. Ах, покаяние и свободное обращение к Богу людей доброй воли, как ты надежно! Кто медлит с тобой, тот пропадает. О продолжительная отсрочка моего исправления, слишком долгой оказалась ты для меня! Добрая воля без дел и благие обещания без их исполнения погубили меня. Я медлил пред Богом, пока не был ввергнут в ночь смерти[533]. О, всемогущий Боже, не эта ли мука пуще всех мук? Неужели мне не печалиться, что я безвозвратно утратил всю свою жизнь, свои тридцать лет! Не знаю, прожил ли я когда-либо хотя бы единственный день по воле Господней, как был бы по справедливости должен, сослужил ли хотя бы одну службу, воистину угодную Богу. Увы, эта мысль пронзает мне сердце! Ах, Боже, как мне, достойному порицания, предстать пред Тобою и всем войском небесным?

Ныне я покидаю сей мир. Благоговейно прочитанная «Ave Maria» доставит мне большую радость, нежели тот, кто вложит мне в руку золотом тысячу марок. Все едино, о Боже, я опоздал и причинил себе великое зло! Не помышлял ни о чем, хотя и мог все исправить. Как много часов пролетело впустую! Как же я позволил себе из-за ничтожных вещей забыть о вечном блаженстве! Было бы лучше, да и принесло бы мне больше вечной награды, если бы я по любви при виде милого друга, поступившего вопреки божественной воле, отказался от радостей, чем если бы кто-то вымаливал для меня у Бога награду, стоя на коленях тридцать лет напролет. Слушайте, слушайте, люди, печальную новость: время у меня на исходе! Я обошел всех вокруг, прося малого подаяния от заслуг добрых людей ради моего искупления, но они отказали мне в этом, ибо боятся, что им самим не хватит масла в лампадах[534]. Ах, Боже небесный, смилуйся надо мной: в те дни, когда я ходил праздным, мне, в здравом теле, можно было стяжать великую награду и богатство, а теперь я был бы признателен и за крохотное подаяние — лишь ради искупления, не награды, но мне его никто не дает. Ах, примите близко к сердцу, молодые и старые, то, что сказано мною, и пока можете, собирайте в благое время богатство, чтобы в назначенный час не пойти по миру с протянутой дланью и не быть, подобно мне, всеми отверженными.

Служитель. Увы, милый друг, твоя скорбь задела меня за живое, заклинаю тебя Богом живым[535] подать мне совет, чтобы мне не испытать тех же страданий.

Ответ умирающего, не готового к смерти. Наилучший совет, величайшая мудрость и осмотрительность, какие есть на земле, заключаются в том, чтобы приготовиться к смерти с помощью общей исповеди и воздержания от того, чем ты оказался пленен[536], а затем неизменно вести себя так, словно в этот же день либо, самое позднее, в течение этой недели тебе предстоит отсюда уйти... Теперь представь себе в сердце своем, что душа твоя оказалась в чистилище и вынуждена в нем оставаться десять лет за свои злодеяния, тебе же отпущен лишь год, чтобы ей как-то помочь. Прислушивайся к ней почаще, как она печально взывает к тебе и говорит: «Увы, мой любезнейший друг, протяни мне свою длань, сжалься надо мною и помоги мне выйти скорей из этого лютого пламени. Я терплю бедствие, ибо никто, кроме тебя, памятуя о верности, мне не приходит на помощь. Я забыта всем миром, каждый занят только своим».

Служитель. Незабвенное наставление тому человеку, кто, чувствуя, подобно тебе, его важность, готов его записать в своем сердце. Но как бы ни были проникновенны твои словеса, люди сидят здесь и едва ли внимают тебе. Имея уши, не слышат, имея очи, не видят. Никто не хочет умирать прежде, чем будет оставлен своею душой.

Ответ умирающего, не готового к смерти. Поэтому, когда они ныне висят на крючке горестной смерти, восклицая от великой и изнуряющей скорби и нестерпимой тоски, то не бывают услышаны. Смотри: как среди сотни людей, носящих духовное облачение (о прочих я умолчу), нет ни единого, кто бы прислушался к изреченным мною словам, чтобы обратиться и выправить жизнь, так уже дошло до того, что среди многих сотен не сыщется и одного, кто бы не попал неготовым в силки смерти, как это случилось со мною. Благо тем, кто не умирает внезапно без осознания близости смерти. Ибо суетная слава, плотские удовольствия, любовь преходящая и корыстные поиски необходимого ослепляют толпу[537]. Но если хочешь вместе с немногими избежать горестной и неподготовленной смерти, то следуй моим наставлениям. Гляди: усердное созерцание смерти, преданная помощь своей несчастной душе, к тебе скорбно взывающей, приведет тебя быстро к тому, что ты не только не будешь бояться кончины, но станешь ее дожидаться в сердечном томлении по ней. Почаще вспоминай обо мне всякий день, запиши мои слова в основание сердца. Посмотри на мои горькие муки. В скором времени они станут твоими. Что за ночь! Блажен тот, кто, когда-то родившись, подошел подготовленным к смертному часу. Сей отходит легко, как бы ни была горька его смерть, ибо его охраняют светлые ангелы, сопровождают святые, принимает небесный чертог, а его уход отсюда — это вход в отечество вечное. Увы, Боже, где-то душа моя обретет приют себе в эту ночь в чужой и неизвестной стране! Как же ей оставаться покинутой? Как быть ей, скорбящей, среди других скорбных душ? И кем будет тот, кто, преданный до конца, ей сумеет помочь?

Ну вот, завершаю свою печальную жалобу. Час пробил, я вижу, не бывать по-другому. Начинают коченеть мои руки, блекнет лицо, закатываются очи мои[538]. Ах, свирепо толкаясь, смерть борется с моим бедным сердцем. Мне все тяжелее дышать, стал меркнуть свет этого мира, начинаю видеть свет того мира. Ну и зрелище, Боже! Собираются мерзкие образины мавров. Звери ада обступили меня[539]. Они смотрят на несчастную душу: не достанется ли она им. О, справедливый Судия сурового судбища! Сколь тяжелы на весах Твоих малейшие прегрешения, которые всякому кажутся малыми. На теле моем выступает ледяной мертвенный пот. Увы, гневный взгляд праведного Судии, как тяжки приговоры Твои.

Всем разуменьем своим я обращаюсь к тому самому миру, куда буду вот-вот отведен, — к чистилищу. Там, в стране мучений, я вижу трепет и ужас. О, Боже, мне видно, как высоко над главами находящихся там смыкаются грозные, жаркие языки пламени! В его мрачных сумерках они мечутся подобно искрам огня, восклицая: «Увы, ах, велики наши муки! Ни единое сердце не в силах взирать на многообразие и горечь наших невзгод». То и дело доносятся скорбные вопли: «На помощь, на помощь! Увы, где же подмога наших приятелей? Где все твердые обещания наших ложных товарищей? Почему они покинули нас, отчего нас забыли? О, хотя бы вы помилуйте, помилуйте нас, самые близкие наши друзья![540] Как мы служили вам, как вас любили! Чем же вы нам отплатили? Оставляете гореть в раскаленной печи! Жаль, что мы сами от себя не отвратили беды, хотя и могли, сделав немногое. Самое малое мучение здесь пуще любого земного — такого там не было никогда! Увы, один час в чистилище — как сотня лет. Ныне варимся и жаримся мы и взываем о помощи! Но горше всего остального — то, что нам пришлось надолго лишиться приветливого взора [Господня][541]. Вот что сокрушает сердце, чувства и дух». На этом я покидаю тебя.

Служитель. Ах, Вечная Премудрость, Ты меня бросила? Боже, увы, я ощутил дыхание смерти! Ах, душа моя, ты все еще в теле? Жив ли я, Владыка небесный? Господи, восхваляю Тебя, обещаю жить по-другому вплоть до кончины своей! Как я испугался, не думал, что смерть может быть так близка! Воистину, Господи, это зрелище пойдет мне на пользу. Все дни напролет стану, Владыка, проводить в ожидании смерти, остерегаясь того, чтобы она не подкралась откуда-то сзади. Хочу научиться умирать, подготовиться к миру иному. Я, Господи, вижу, что тут ничего не останется и не буду, Владыка, откладывать раскаяния и покаяния до дня кончины своей.

О, как меня потрясло это зрелище! Удивительно, что душа моя пока еще в теле. Прочь, прочь от меня все эти всласть поваляться и подольше поспать, вкусно покушать и выпить, преходящая слава, изнеженность и удовольствия! Если сейчас для меня тяжело небольшое страдание, то как потом вынести мне страдание вечное и непомерное? Ах, Боже, если бы я был уже мертв, а если бы умирал я теперь, то что бы было со мной? За мною ведь водится ох как много всего! Господи, отныне стану взирать на душу мою как на нищенку[542]. И раз уж все друзья ее бросили, то я буду ей другом[543].

Ответ Вечной Премудрости. Правильно, к этому тебе и следует неуклонно стремиться, покуда ты молод, здоров, полон сил и все еще можешь исправить. А когда ты действительно приблизишься к смертному часу, но уже ничего поправить будет нельзя, то тебе ни на что в этом мире не нужно будет взирать, кроме смерти Моей и Моего же бесконечного милосердия, дабы сохранилось свое упование[544].

Служитель. О Господи, с горькими слезами я припадаю к стопам Твоим и молю Тебя наказать меня здесь, как Сам пожелаешь, не откладывая сего на потом, до смертного часа. Увы, Владыка, страшусь я чистилища и непосильных страданий! Как же я был столь неразумен, что так легко к ним относился, и как теперь я страшусь!

Ответ Вечной Премудрости. Мужайся! Сей страх есть начало всякой премудрости[545] и путь ко спасению. Или забыл ты, как все Писание вопиет о том, сколь велика мудрость в страхе и усердном созерцании смерти?[546] Прославь Бога, хвали Его неустанно, ибо никому из тысяч людей не дано знать того, что дано было тебе. [Но] узнай и печальную весть: они слышат, как толкуют о смерти, всё знают заранее, но пускают на самотек и не помышляют о ней, пока, увы, не будут проглочены ею. Тогда они стенают, вздыхают и плачут, однако уже слишком поздно. Отвори очи свои, пересчитай на пальцах, и ты увидишь, сколь многие вокруг тебя умерли в течение жизни твоей! Побеседуй с ними в сердце своем, подсади к ним ветхого своего человека, словно он уже мертв, расспроси их всех и послушай, как с глубокими вздохами и горькими слезами они говорят: «Блажен, кто, родившись, последовал благому совету и стал мудр благодаря чужим бедам!» Приготовься к своему уходу отсюда[547], ибо, воистину, ты — словно птица, сидящая на ветке, или человек, стоящий на берегу и наблюдающий, как мимо него стремительно проплывает корабль. Когда-то и сам он сядет на этот корабль и отправится в дальние земли, откуда никогда не вернется. Поэтому посвяти всю свою жизнь тому, чтобы, когда придет смерть, тебе быть к ней готовым и радостно покинуть сей мир.

Глава XXII

Как надобно вести жизнь внутреннюю

Служитель. Господи, деланий так много, много и способов жизни: один — такой, другой же — иной. Указаний тоже немало, все они разные. Владыка, Писание — бездонно, учениям — несть числа[548]. Вечная Премудрость, наставь меня в немногих словах из недр всего этого, чего мне в наибольшей мере держаться на пути истинной жизни.

Ответ Вечной Премудрости. Самое правильное, необходимое и подходящее учение, в котором тебя наставляет Писание в целом и которым ты можешь быть исчерпывающе наставлен в немногих словах всяческой истине относительно высшего совершенства чистой жизни, заключается в следующем:[549] I) Держись отрешенно по отношению ко всем людям, II) будь чист ото всех извне проникающих образов, III) освободись от всего, что случайно, может пленить и озаботить собой, IV) обрати свой разум к таинственному созерцанию Бога, при котором во всякое время, никогда не отвращая пристальный взор, ты будешь иметь Меня пред своими очами[550]. Что касается иных упражнений, будь то бедность и пост, бдение и прочие способы истязания плоти, направь их к указанному как к завершению, имея их столько, сколько тебе будет на пользу[551]. Погляди, так ты достигнешь высшего предела совершенства, не доступного ни единому среди тысяч людей, ибо свою цель они усматривают в других упражнениях, а потому блуждают многие годы.

Служитель. Кто же, Владыка, удержится во всякое время в нерассеянном созерцании Твоего божественного присутствия?

Ответ Вечной Премудрости. Никто из тех, кто живет здесь во времени. Сие было сказано тебе только затем, чтобы ты знал, к чему обратиться, куда устремиться, за чем направить сердце и разум. Если лишишься ты взора, [коим созерцаешь Меня,] то с тобой должно быть, словно тебя лишили блаженства в веках. Тебе следует вернуться вспять, чтобы удостоиться вновь этого взора, и впредь хранить себя самого, ибо, если ты лишишься его, то с тобой случится как с мореходом, у которого из-за сильного шторма вырвало руль, и он не может понять, куда ему теперь плыть. А если не сможешь подолгу оставаться в указанном созерцании, то к неизменному пребыванию в нем, насколько это возможно, тебя приведет большое число возвращений в него и усердное рвение.

Послушай, послушай, чадо мое, неложное наставление праведного Отца твоего, запомни его и заключи в основание сердца. Поразмысли о том, Кто его тебе преподнес и из каких глубин преподал. Если хочешь стать совершенней, держи сие наставление пред своими очами, где бы ты ни сидел, ни стоял и ни шел. Пусть будет с тобой, словно Я, находясь пред тобой, тебя призываю и говорю: «Чадо мое, держись того, что внутри, что чисто, свободно, возвышенно»[552]. Смотри, так вникнешь ты в суть Моих слов и познаешь то благо, которое от тебя еще скрыто[553].

Служитель. Ах, Вечная Премудрость, да славишься во веки веков! Господь мой, вернейший мой Друг, если бы я и так не желал этого сделать, то Ты бы принудил меня Своим сладостным словом, изысканным и любезным учением. Я, Владыка, обязан и хочу приложить к этому все свое тщание.

Глава XXIII

Как надлежит принимать Бога с любовью

[Служитель.] Вечная Премудрость, если бы душа моя смела проникнуть в потаенный ларец божественной Твоей сокровенности, мне бы хотелось спросить у Тебя еще кое-что о любви. А вопрос мой таков: в любезных страстях Ты, Владыка, столь полно излил бездны без донной любви, что меня одолевает сомнение: сумеешь ли явить и другие свидетельства Своей любви [к нам]?

Ответ Вечной Премудрости. Да, сколь бесчисленны звезды на небе, столь бесчисленны знаки Моей бесконечной любви.

Служитель. Ах, сладостная Возлюбленная моя! Ах, утонченный, любезный и ни с чем не сравненный Господь! Смотри, как моя душа томится по любви Твоей. Обрати Свой милостивый взор на меня, падшую тварь, погляди, как все во мне исчезает и иссякает, кроме одной лишь сокровищницы Твоей жаркой любви, и поведай еще что-нибудь об этой благородной и потаенной сокровищнице. Ты ведь, Господи, знаешь: любви свойственно, что ей не хватает того, кого она любит, и чем больше есть у нее, тем больше ей хочется, сколь бы притом недостойной она ни осознавала себя, и виной сему — всесилье любви. Открой мне, прекрасная Премудрость, какой знак любви величайший и самый достойный, который Ты явила в Своем воспринятом Тобой человечестве, за исключением знака бесконечной любви, явленного в Твоей горестной смерти?

Ответ Вечной Премудрости. Ответь Мне на вопрос: что из того, что желанно, любящему сердцу милей всего в возлюбленном им?

Служитель. По моему разумению, Владыка, для любящего сердца нет ничего вожделенней, чем сам возлюбленный им и его милое соприсутствие.

Ответ Вечной Премудрости. Так оно и есть. Слушай же: дабы любезные Мне не лишились ничего из того, что имеет отношение к истинной любви, Моя бесконечная любовь подвигла Меня, чтобы, пожелав посредством горестной смерти уйти из этого мира к Отцу Моему, Я отдал Себя Самого в Моем дружелюбном присутствии Моим любимым апостолам за столом Тайной Вечери, да и потом во всякое время отдавал Себя избранным Мною, ибо Мне наперед была известна тоска, какую многие любящие сердца испытают по Мне.

Служитель. Ах, милостивый Владыка, Сам ли Ты присутствуешь здесь в собственном смысле?

Ответ Вечной Премудрости. В таинстве ты имеешь Меня: Бога и человека с душою и телом, с плотью и кровью, пред собой и подле себя столь же истинно и несомненно таким, каким носила Меня на руках Моя пречистая Матерь и каким в совершенном сиянии Я нахожусь в небесах.

Служитель. Ах, любезный Владыка, еще кое-что есть на сердце у меня. Позволишь ли высказать это Тебе с Твоего дозволения? Не от неверия — я, Господи, верую: Ты способен на все, что пожелаешь. Но все-таки, милостивый Господи мой, меня удивляет, если только посмею сказать, что прекрасное, дивно просветленное тело моего Господа, во всей его величине и цельности, чудесным образом может скрываться в небольшой части хлеба, вовсе не соизмеримой с величиной, присущей Тебе[554]. Милостивый Господи, не гневайся на меня! Но, так как Ты — избранная, возлюбленная Премудрость моя, то, по благодати Твоей, я желал бы услышать об этом из Твоих сладостных уст.

Ответ Вечной Премудрости. Того, как в таинстве подлинно пребывает Моя просветленная плоть и душа, не умеет изречь ни один язык и представить себе ни один разум, ибо сие — дело Моего всемогущества. Поэтому тебе надлежит в это просто-напросто верить и не слишком долго об этом раздумывать[555]. И все-таки Мне надо тебе об этом немного сказать, сие чудо Я желаю тебе объяснить посредством другого[556]. Скажи мне: как такое случается в природе, чтобы большой дом отражался в маленьком зеркале или в каждом куске [этого зеркала], если оно бывает расколото? И как может случиться, чтобы огромное небо нашло подробное отражение в малом глазу, коль скоро небо и глаз по своей величине несоизмеримы друг с другом?

Служитель. Воистину, Господи, я не могу это понять, и сие весьма удивительно, ведь глаз, по сравнению с небом, — словно малая точка.

Ответ Вечной Премудрости. Посмотри, если ни то, ни другое в природе не похоже на таинство преломления хлеба, и, однако, природа способна на многое, отчего тогда Я, Властелин естества, не в силах сотворить еще большего сверхъестественным образом? Скажи Мне еще: сотворить небо, и землю, и всякую тварь из ничто — не такое же великое чудо, как незримо претворить в Меня хлеб?[557]

Служитель. Как я сие разумею, Владыка, претворить что-то во что-то для Тебя точно так же легко, как нечто сотворить из ничто.

Ответ Вечной Премудрости. Но отчего одно тебя удивляет, а прочее нет? Тогда скажи мне еще: веришь ли, что пятью хлебами Я напитал пять тысяч человек?[558] Где находилось таинственное вещество, служившее Моим словам?

Служитель. Мне, Господи, это неведомо.

Премудрость. А веришь ли ты, что у тебя есть душа?

Служитель. Господи, я в это не верю — мне это известно[559], ибо иначе я не жил бы.

Ответ Вечной Премудрости. Итак, плотскими очами ты не способен увидеть души, и все-таки веришь, что нет никаких иных сущностей за исключением тех, какие можешь видеть и слышать?

Служитель. Мне, Владыка, известно, что сущностей, незримых плотским очам, гораздо больше, нежели сущностей, которые можно увидеть.

Премудрость. Погляди, а ведь есть немало невежд, не желающих верить, что существует нечто помимо того, что они могут воспринять своими чувствами[560], хотя ученым известно, что это не так. Не иначе обстоит дело с человеческим разумением, если его сопоставить с божественным ведением... А спроси Я тебя: как устроены входы в бездны [земли] или как собираются воды на небе, ты, вероятно, ответишь: «Сие для меня чересчур глубоко, я не размышляю об этом и никогда не был ни в безднах, ни в небе». Но Я спросила тебя о земном, его ты видишь и слышишь, однако не понимаешь. Как же ты желаешь уразуметь то, что выше земли, неба и превышает все чувства? И почему ты хочешь спрашивать об этом? Подумай, сие удивление и донимающие тебя помыслы проистекают не от иного, как от грубости чувств, воспринимающих божественное, сверхъестественное по подобию земным и природным вещам, хотя они не похожи. Если бы какая-нибудь женщина родила в башне ребенка, взращивала его в ней и рассказывала ему о солнце и звездах, то он сильно бы удивлялся и думал, что сие невозможно и невероятно, тогда как его матери все было бы несомненно известно[561].

Служитель. Воистину, Господи, мне нечего больше ответить. Ты просветил мою веру, и я никогда впредь не посмею удивляться чему-либо в сердце своем. Да и как разобраться мне в высшем, если я не в силах уразуметь даже низшего? Ты — Истина, которая не может солгать, Ты — высшая Мудрость, которой ведомо все, Ты — Всемогущий, для которого нет ничего невозможного.

О, любезный и дивный Владыка, от всего сердца я нередко желал принять Тебя телесным образом на свои руки в храме вместе с праведным Симеоном[562] и прижать Тебя, возлюбленный Господи, к своей душе и к своему сердцу, чтобы на мне столь же несомненно, как и на нем, запечатлелось духовное лобызание Твоего соприсутствия. И вот я, Господи, вижу, что принимаю Тебя не менее подлинным образом, чем Симеон, и, однако, настолько более благородно, насколько Твоя чудная плоть, некогда пострадавшая, ныне прославлена и избавлена от страданий. Посему, дражайший Владыка (ах, если бы сердце мое имело любовь всех сердец, совесть — просветленность всех ангелов, а душа — благолепье всех душ, дабы удостоиться этого по Твоей благодати) я ныне хотел бы воспринять и погрузить Тебя в основание своего сердца и души своей, чтобы ни жизнь, ни смерть меня никогда не разлучили с Тобою. Эй, любезный и сладостный Господи, если бы Ты, несравненный Возлюбленный мой, послал мне всего лишь вестника Своего, то я и тогда не нашел бы во всем здешнем мире, где мне его достойно принять. Как же мне вести себя с Тем, Кого душа моя любит? Ибо Ты — едино-Единое, в чем заключается все и чего может желать мое сердце во времени и в вечности. Или есть что-то еще, чего душа моя хотела бы вместе с Тобой и чем бы Ты не был? Умолчу о том, что против Тебя или помимо Тебя, ибо не по нраву мне это. Для очей моих нет ничего прекрасней Тебя, для уст — слаще Тебя, для осязания — нежнее Тебя, для сердца — любезней Тебя. Во всем, Господи, сущем не видит, не слышит, не воспринимает душа моя ничего, чего, но в тысячу раз более милым, она не обрела бы в Тебе, избранном мной. Ах, милостивый Господи, как мне быть от удивления и радости пред Тобою? Твое присутствие воспламеняет меня, а величие ужасает меня. Моему разуму хочется почтить своего Господина, а сердцу возлюбить и нежно обнять единственного Возлюбленного своего. Ты — мой Господь и мой Бог, и Ты же — мой Брат и, если осмелюсь изречь, мой любимый Супруг. О, какую любовь, какое блаженство, какую радость и какое достоинство обрел в Тебе я одном!

Сладостный Господи, мне [прежде] казалось: будь я облагодатствован тем, что приму в свои уста через отверстые раны Возлюбленного моего одну-единственную капельку крови из Его сердца, то сие было бы высшим пределом того, что можно себе пожелать. Но что за чудо, непостижимое сердцу! Я принял не только из Его сердца, не только из рук, не только из ног и всех других Его нежных ран, принял не одну и не две капельки крови, но воспринял через уста в сердце и душу всю Его розово-алую жаркую кровь. Не великое ли это дело? Как не ценить мне того, что недостижимо для всех высших ангелов? Не это ли дело любви?[563] Хотелось бы, Господи, мне, чтобы все мои члены, всё, что я есть и на что я способен, обратились в бесконечную любовь, ради вожделенного свидетельства Твоей благосклонности. Что еще, Господи, есть во всем этом мире, что смогло бы мое сердце порадовать, чего бы оно могло пожелать, коль скоро Ты любезно мне позволяешь вкусить и возлюбить Себя? Сие по праву зовется Таинством любви[564]. Можно ли где-нибудь услышать или увидеть нечто достойнейшее любви, нежели то, чтобы самому стать по благодати любовью? Я, Владыка, не вижу никакого различия: принял ли Тебя зримым образом Симеон или незримым образом я. Насколько мало мое телесное око способно воспринять подлинное Твое человечество, настолько же мало его телесное око могло созерцать Твое Божество, разве что верою, как теперь это со мною. Да и что мне до плотского зрения? У кого отверсты духовные очи, тому нечего обращать внимание на плотское зрелище, ибо очи духа прозревают глубже и правильней[565]. Я, Господи, знаю по вере, насколько сие можно знать, что Ты у меня в чаше сей[566]. Чего же мне более? Все, чего желает сердце мое, есть у меня. В тысячу раз полезнее мне, что я не могу Тебя видеть. Да и как в сердце своем я сумел бы усладиться Тобой, зримо имея Тебя пред собою?[567] Так оставляется то, что достойно любви, но отпадает то, что не облеклось в человечество[568]. Господи, когда я помышляю о том, с каким немыслимым благолепием, с какой любовью, в каком порядке Ты учредил всякую вещь, то сердце мое вопиет громогласно: «О возвышенное богатство бездны премудрости Божией, каково ты само по себе, если ты столь изобильно в дивных своих излияниях!»[569]

Воззри, милостивый Владыка, на вожделение моего сердца! Никогда, Господи, ни единого короля и ни одного императора не принимали с тем же почетом, не обнимали с такой же любовью долгожданного гостя, пришедшего из далекой страны, и ни одного супруга не вводили в дом с тем же восторгом и уважением, как душа моя желает принять нынче Тебя, моего достойнейшего императора, самого дорогого для сердца гостя, возлюбленного супруга души, и ввести в сокровенное, в лучшее, что есть у души и у сердца, предложив Тебе сие с таким почтением, с каким не предлагалось ни единым творением. Посему, Владыка, наставь, как мне себя с Тобою вести и как Тебя принимать, дабы сие было исполнено красоты и любви.