Карл Либкнехт

И вот, исходя из таких оценок, Карл Либкнехт, скрепя сердце, решается не выступать еще в рейхстаге открыто против фракции, подчиниться партийной дисциплине и ограничиться пока выступлениями внутри партии..

Конечно, это была большая ошибка.

Как она стала возможной?

В своих воспоминаниях о Розе Люксембург ее друг и соратник, ныне тоже уже покойный, Ю. Мархлевский, рассказал в 1919 г., как сразу после начала войны на квартире у Розы собрался по ее приглашению весь генеральный штаб тогдашних левых. Пришло семь человек, в том числе Меринг и Ленч. Роза предложила тотчас же выступить, с открытым манифестом против политики большинства с.-д. партии. Все согласились. Подписать обещал также и Ленч, но назавтра же пошел на попятный и перекинулся к махровым социал-империалистам. «Непосвященный в немецкие дела читатель, — продолжает Мархлевский, — быть может спросит: «А Либкнехт?» К сожалению, Либкнехт тогда еще колебался и только через несколько месяцев решился вступить в бой против войны» («Ком. Интернационал», 1919, № 3, стр. 362). Думается, что тов. Мархлевский выразился неточно. Не «против войны» колебался выступить Либкнехт. Против войны он начал борьбу с первых же минут ее возникновения. Он колеблется пойти на раскол германской с.-д. партии. В этом суть его ошибки, и эту ошибку с ним разделяли и Роза Люксембург и, боимся, в ту пору и сам Ю. Мархлевский. Верно то, что настоящей борьбы против войны нельзя было вести, если бояться раскола тогдашней германской с.-д. партии. Это безусловно так. Но в том-то и беда, что этого не понимали еще тогда германские левые. Разбирая известную брошюру Розы Люксембург (Юниуса), написанную ею в тюрьме уже в апреле 1915 г., Ленин указывал, между прочим, на то, что в брошюре «чувствуется одиночка, у которого нет товарищей по нелегальной организации, привыкшей до конца додумывать революционные лозунги и систематически воспитывать массы в их духе» (Ленин, XIX, 189). В этом же была беда и Карла Либкнехта в начале августа 1914 г. Он тоже был тогда в этом смысле одиночкой. Не в том дело, чтобы у Либкнехта было мало друзей, мало связей, мало общения с рабочими. Все это у него было. Но — не было до войны строго оформленной группы, не было ясного направления, не было систематической длительной борьбы против оппортунизма, не было готовности к расколу с оппортунистами, а, пожалуй, даже и мысли о таком расколе.

В самые первые дни воины (непосредственно за днем 4 августа) Карл Либкнехт, по воспоминаниям Радека, еще допускал, что правительство Вильгельма скоро обрушит репрессии на германскую с.-д. партию, что измена коснется только верхов, что основные рабочие кадры партии скоро выправят линию. Это была ошибка. Но лично Либкнехт все же был настроен решительнее, чем другие левые. В своей автобиографии (Словарь. Ин-та Гранат, т. 41, ч. II, стр. 158, Приложение) К. Радек печатно заявляет следующее: «Я вернулся обратно (в Германию) — в момент, когда второй раз собирался германский рейхстаг (декабрь 1914 г.). Либкнехт решился на этот раз голосовать открыто против кредитов с соответствующей революционной декларацией. Меринг и Роза Люксембург считали, что он должен это сделать только в том случае, если совместно с ним будет голосовать еще несколько левых. Они боялись, что если только он один будет голосовать (против), то это произведет на массу удручающее впечатление полного его одиночества».

Такое же сообщение делает бывший видный спартакист Пауль Фрелих в его книге «10 лет войны и гражданской войны». В самую последнюю минуту Р. Люксембург, Меринг и Мархлевский убеждали Либкнехта отказаться от этого шага из боязни, что его смелый поступок «принесет больше вреда, чем пользы», — сообщает Фрелих (нем. изд. указанной книги, стр. 144).

Либкнехт, тем не менее, проголосовал один против всех и, конечно, он был в этом прав против Розы и Меринга.

Неверно, что Либкнехт не боролся в эту пору против войны. Уже в том же августе 1914 г. он предпринимает поездку по всей стране с целью агитации против войны и первого собирания сил оппозиции. Об этом со скрежетом зубовным рассказывает, между прочим, буржуазный историк этой эпохи Вольфганг Брейтгаупт в книге «Как отравляли народ в 1914–1918 гг.» (нем. изд., стр. 5 и др.). С 4 по 13 сентября 1914 г. Карл Либкнехт находится в Бельгии и Голландии. В этой последней он помогает созданию интернационалистских групп. Под личным руководством Карла Либкнехта уже в первые недели войны образуются первые оппозиционные группы молодежи в округе Нидербарним и в некоторых других округах Германии.

Но ошибку подчинения социал-шовинистам он 4 августа 1914 г. сделал, и благодаря этому, конечно, замедлилось дело сплочения сил пролетариев-интернационалистов. Эту ошибку Либкнехт разделил со всеми (или почти всеми) германскими «левыми». Это была не его личная ошибка, а ошибка целой группы, недостаток не его личный, а целого направления.,

_{Роза Люксембург о Варшавской тюрьме.}　

Сам Карл Либкнехт скоро признал свою ошибку публично перед Штутгартской парторганизацией. Вспоминая впоследствии эту свою ошибку, он объяснял дело следующим образом (надо привести здесь это объяснение полностью, ввиду его биографической важности):

«Теперь трудно даже представить себе ту обстановку, которая создалась 4 августа 1914 г. для меньшинства фракции — приходится напрячь всю память, чтобы только представить себе ту тактическую ситуацию, какая создалась тогда для нас. Даже для самых крайних пессимистов отпадение большинства парламентской фракции было неожиданностью. А еще большей неожиданностью была наступившая атомизация радикального крыла, до тех пор имевшего «преобладание. Что голосование за военные кредиты неизбежно приводит с.-д. фракцию в правительственный лагерь — это в первый момент не было вполне очевидно. Тогда еще можно было допустить, что решение фракции от 3 августа явилось только результатом паники, что паника эта скоро пройдет и еще удастся поправить дело. Во всяком случае, тогда еще трудно было подозревать, что это еще только цветочки, что в дальнейшем 4 августа побледнеет перед новыми предательствами. Благодаря этаким надеждам, а также благодаря собственной слабости и неуверенности, и- вышло так, что убедить меньшинство открыто голосовать против кредитов не удалось. При этом не надо забывать, что в те времена дисциплина в парламентской фракции рассматривалась еще как святыня. Эту дисциплину особенно культивировало радикальное ядро, которое до самого августа 1914 г. все время воевало против нарушения дисциплины депутатами ревизионистского толка. Сепаратное голосование испокон веков казалось чем-то совершенно неслыханным. Психология тогдашнего среднего депутата этого совершенно не вмещала. По старой традиции люди могли себе представить только один способ выразить свое инакомыслие: выступление внутри фракции. Считалось само собою разумеющимся, что решение фракции обязательно для всех. На дисциплину смотрели с точки зрения чисто формальной, организационной. Сознание того, что дисциплина имеет свои необходимые границы, еще совершенно отсутствовало.

«Другие думали и так: ведь разногласия внутри фракции все равно станут известны (люди еще не привыкли тогда к цензуре) и тогда все внесут поправку на соотношение сил внутри фракции. А откол лишь немногих при открытом голосовании только-де придал бы больший вес голосованию остальных. Техника голосования тоже оставляла очень мало места для отдельных голосований, да и опыта на этот счет не было. В результате всего этого и получилось, что депутаты, голосовавшие внутри фракции против кредитов, в рейхстаге подчинились дисциплине.

«Внутрипартийные события, разыгравшиеся после 4 августа, основательно прояснили ситуацию и указали оппозиции единственный оставшийся ей путь.

«При этих обстоятельствах и я при голосовании первых военных кредитов решил ограничиться борьбой внутри фракции. Внутренний крах партии еще не был вполне ясен. Можно было еще думать, что перед нами только отдельный, частный случай заблуждения. Дисциплину внутри фракции я тоже тогда еще ставил очень высоко. И вот я решил пека не переносить борьбу на арену пленума рейхстага. В декабре 1914 г. я послал уже к чорту «дисциплину», которая теперь только помогала разрушать программу партии, и открыто голосовал в рейхстаге против военных кредитов».

Карл Либкнехт ничего не скрывает и ничего не прикрашивает. Он искренно и начистоту излагает, как было дело. Он откровенно признает те слабости, которым он и сам заплатил дань.

* * *

Как ни сильна еще была в те времена внешняя дисциплина в рядах социал-демократии, голосование Карла Либкнехта внутри фракции не осталось тайной. О нем узнали и друзья и враги. Какое значение придала этому голосованию германская буржуазия, видно из следующего. За Карлом Либкнехтом сначала стали усиленно ухаживать, его попытались «переубедить». За эту неблагодарную задачу стали браться даже некоторые «высшие» офицеры. Стоило только Карлу Либкнехту обратиться к высшему командованию за разрешением объехать занятые германскими войсками территории Бельгии и Северной Франции, как ему немедленно и с полной готовностью было предоставлено это разрешение. При поездке ему оказывались всякие «почести». Высокопоставленное начальство любезно беседовало с ним, стараясь переубедить его и «рассеять его предубеждения». Несколько- раз высшее офицерство делало попытки сфотографироваться вместе с Либкнехтом на фронте — как они это делали при посещениях Эберта, Щейдемана и других вождей социал-демократии. Либкнехт совершенно определенно отказывался от этой «чести». Тем не менее, за ним продолжали ухаживать и на первых порах «не теряли надежды»…

Но никаких «надежд» не питали уже на Либкнехта «отцы» с.-д. партии, вожди новоявленного большинства. Если Либкнехт не был исключен из партии сразу, то только потому, что считали более выгодным подождать.

Сам Либкнехт не ждал ни минуты. Уже в конце августа 1914 г. он стал делать попытки устройства больших легальных собраний под тогда еще «легальным» лозунгом «против аннексий — за мир». Центральный комитет партии встречал все эти попытки в штыки и с помощью военных властей легко срывал эти попытки. В сентябре Либкнехт пытается выступать против войны на митингах в Штутгарте и в своем Потсдамском округе. Полиция закрывает эти митинги.

10 сентября Карл Либкнехт, Клара Цеткин, Роза Люксембург и Франц Меринг выступили с коллективным заявлением против войны и политики официальной с.-д. партии.

1 октября в Берлине произошло уже первое крупное собрание оппозиции. В Вюртемберге в начале ноября дело доходило уже до раскола местных с.-д. организаций.

Легальным выступлениям против войны правительство положило решительный предел.

Тогда Либкнехт перешел к нелегальной работе в замкнутых рабочих кружках и к выступлениям на сотнях закрытых партийных собраний. Вместе с друзьями он приступает к организации некоторой базы в Голландии, Дании и Швейцарии. Здесь печатались некоторые нелегальные документы, которые затем тайно ввозились в Германию. Для этого используются также связи организаций молодежи. Историки спартаковского движения отмечают, что первым нелегальным документом этого времени явился» Новый гимн социалистов»— пародия на официальный гимн социал-демократии. Этот первый документ как раз и вышел из рядов тех организаций молодежи, которые остались верны интернациональному знамени.

Социалисты! Вперед рядами, Зовут барабаны под сень знамен, Новые цели встают перед нами: Спасем монархию! Поддержим трон! Русскому — пуля! Француза — в пузо! Бритта — в ланиту! В лепешку япошку! Пусть сделает это немецкий народ, — Вот цель, которая нас влечет… Войны священной мы подняли знамя, За нами народ и победа с нами. Не ружья у нас, у нас не сабли, — Это оружие для дикарей, — Разящие бомбы несут дирижабли, Танки разносят броню батарей. Кредиты охотно даются нами, — Ведь многие станут за то унтерами, Пойдут награды, чины, ордена, — Вот наша цель нас зовет она. И забыв о «священной войне труда», Оплатит народ наш победу тогда.

Так пелось в «Новом марше социалистов». Листовка нашла себе распространение и скоро пенала на фронт. Ведь почти каждый четвертый немецкий солдат был членом с.-д. партии или членом с.-д. профсоюза. I о, что делалось в рядах с.-д. партии, неизменно доходило и до фронтов. Можно себе представить, какое бешенство вызывало появление этакого документа среди. «отцов». партии. Негодованию на «этих молокососов» не было предела. Вместе с тем все знали, что за молодежью стоит Карл Либкнехт. Некоторые из «новых» вождей социал-шовинистского большинства прекрасно знали и черты личного характера Карла Либкнехта. Они отдавали себе отчет в том, что раз Либкнехт взялся за какое-нибудь дело, он не отступится от него.

Тем временем приближалась новая сессия рейхстага, которая должна была открыться 2 декабря 1914 г. На очереди стоял вопрос о новых пятимиллиардных военных кредитах. Уже с середины ноября 1914 г. Карл Либкнехт начинает бомбардировать бюро с.-д. фракции рейхстага письмами, в которых он требует отказа от предательской тактики «гражданского мира» и возвращения на путь пролетарского интернационализма. Письма эти в копиях Карл Либкнехт широко распространяет через солидарную с ним рабочую молодежь и всеми другими доступными ему путями. Социал-шовинисты начинают бешеные преследования против сторонников Либкнехта.

С 29 ноября по 2 декабря идут бои во фракции рейхстага. Теперь Либкнехт уже не совсем тот, каким он был в августе. Он решился итти до конца. Он увидел уже с исчерпывающей ясностью, куда ведет политика 4 августа. Он сделал уже первые шаги на поприще нелегальной работы. Вокруг него собрались уже первые группы революционных интернационалистов, будущих спартаковцев. Фантом «дисциплины» — «дисциплины по отношению к изменникам делу пролетариата — рассеялся. Теперь он сделает все практические выводы — до самого конца. Не только друзья, но и недруги должны были признать, что в этих заседаниях Карл Либкнехт дрался, как лев. Его гневные выступления, дышавшие гордым сознанием своей миссии, своей исторической правды, производили огромное впечатление на всех присутствовавших. Его филиппики против Эбертов и Шейдемамов хлестали этих изменников по лицу, как удары бича. В каждом слове Либкнехта чувствовалась несгибаемая воля к борьбе. Весть об его выступлениях разнеслась во всех рабочих кварталах Берлина. Буржуазия и обуржуазившиеся вожди социал-демократии поняли, что в липе Карла Либкнехта перед ними враг непримиримый и враг опасный.

В результате обсуждения с.-д. фракция рейхстага большинством против 17 приняла решение голосовать и за новые военные кредиты. Теперь Либкнехт ринулся организовывать это меньшинство. Увы! Ведь это были не 17 честных пролетарских интернационалистов. Это была группа колеблющихся «парламентариев», которая чувствовала, как негодуют рабочие на поведение официальной социал-демократии, но которая сама не имела революционно-пролетарских взглядов. Большинство этой группы, как доказала последующая история, состояло из центристов. Из этого материала нельзя было создать споры пролетарскому интернационализму. Некоторые из них сначала обещали было Либкнехту вместе с ним в рейхстаге голосовать протеи военных кредитов, но затем преисправно надули.

Либкнехт решил выступить в рейхстаге один, справедливо отклонив вышеописанные опасения Розы Люксембург, Мархлевского и до. Слова ему, конечно, не дали. Тогда он подал председателю рейхстага мотивированное письменное заявление. Разумеется, заявление это не было прочитано и тут же решено было не печатать его в стенографическом отчете заседания. Тогда Либкнехт пустил это заявление по рукам и отдал его в те кустарные «типографии», которыми обзавелись уже кое-какие революционные рабочие группы. Через несколько дней это заявление в сотнях списков гуляло уже в рабочих кварталах Берлина, а через несколько недель стало известно всей Германии да и всему миру.

Вот это историческое заявление:

«Настоящая война, которой ни один из народов, в ней участвующих, не желал, ведется не ради блага германского или какого-нибудь другого народа. Это — империалистическая война, война за капиталистическое господство над мировым рынком, за политическое овладение областями приложения промышленного и банкового капитала. С точки зрения системы всеобщего вооружения это есть превентивная война, вызванная германской и австрийской военными партиями под покровом полуабсолютизма и тайной дипломатии. Это — бонапартистская затея в целях дезорганизации и разгрома нарастающего народного движения. Все это ясно доказали истекшие месяцы, несмотря на беззастенчивую систему официальной лжи. Германский лозунг «против царизма», подобно английскому и французскому «против милитаризма», имел целью использовать лучшие инстинкты, революционные традиции и чаяния народа для — дела человеконенавистничества. Германия, соучастница царизма, остававшаяся до последнего дня образцом политической отсталости, не призвана быть освободительницей народен. Освобождение русского, как и германского народов есть их собственное дело.

Настоящая война не есть германская освободительная война. Ее исторический характер и ее течение до настоящего времени не дают возможности поверить капиталистическому правительству, утверждающему, что целью, ради которой испрашиваются кредиты, является защита родины.

«Нужно требовать немедленного мира, ни для кого не оскорбительного, мира без захватов. Нужно приветствовать все старания, направленные к этой цели. Только одновременное усилие направленных к такому миру течений во всех воюющих странах может остановить кровавую бойню и предотвратить полное истощение участвующих в ней народов. Только мир, основанный на международной солидарности рабочего класса и на свободе всех народов, может быть прочным. Задачей пролетариата всех стран и сейчас, во время войны, остается совместная социалистическая борьба за мир.

«Я одобряю кредиты на борьбу с нуждой в испрашиваемом размере, которые считаю еще далеко не достаточными. Я одобряю также все меры, способные как-либо облегчить тяжелую участь наших больных и раненых, которым принадлежит все мое сочувствие и вся моя жалость. И здесь никакое требование не может быть слишком высоким. Но, протестуя против войны, против ее виновников и руководителей, против капиталистической политики, вызвавшей ее, против капиталистических целей, ради которых она ведется, против планов аннексий и захватов, против нарушения бельгийского и люксембургского нейтралитета, против военной диктатуры, против политического и социального вероломства, в которых виноваты правительство и господствующие классы, я отклоняю испрашиваемые военные кредиты.

Берлин, 2 декабря 1914 г.

Карл Либкнехт».

Мотивировка голосования против военных кредитов, данная Либкнехтом в этом заявлении, не была безупречной с точки зрения последовательного революционного марксизма. Она ограничивалась лозунгом ««немедленного мира, ни для кого не оскорбительного, мира без захватов». И это в то время, когда международное революционное пролетарское движение обладало уже лозунгами ленинской чеканки: войну империалистскую превратить в войну гражданскую! Но самый факт открытого голосования Карла Либкнехта против кредитов — одного из ста одиннадцати с.-д. депутатов, одного из пятисот депутатов всего рейхстага! — имел великое историческое значение. Ленинский «Социал-демократ» не преминул дать тогда же, по свежим следам событий, совершенно откровенную критику недостатков либкнехтовской декларации. «Превосходная в первой части, в которой бичуется разбойничье-империалистский характер войны, она (эта декларация) во второй части исчерпывается провозглашением лозунга мира. Вывод настолько не связан с посылками, что прямо режет ухо. Если верно все то, что т. Либкнехт сказал о характере и причинах войны (а оно несомненно верно), то вывод для социалистов может быть только один: превращение империалистской войны в войну гражданскую». Но в то же время ленинский орган (писал: «Из 111 «с.-д.» депутатов оказался только один (один!) честный социалист — тов. Карл Либкнехт, сын великого революционера и социалиста Вильгельма Либкнехта, который peшился выполнить элементарный долг — голосовать против военных кредитов. 1: 110 — вот пропорция, в которой оказались социалисты против изменников и шовинистов в рядах руководителей германской социал-демократии».

И опять-таки надо сказать: ошибки в этой либкнехтовской декларации тоже не были его личными ошибками. Это были ошибки того кружка, той группы, того направления, к которому принадлежал тогда Либкнехт. Это была слабость всех «левых» в Германии. В эту группу входили тогда такие люди, как Роза Люксембург, Франц Меринг, Клара Цеткин — люди, имеющие величайшие заслуги перед мировым рабочим движением, люди, неустанно работавшие против империалистской бойни с первого дня ее возникновения. Но и эта люди тогда еще не шли дальше лозунга «мира без аннексий». О причинах этого явления мы будем говорить ниже»…

Но само выступление Карла Либкнехта было актом мужества, имевшим великое значений?. Нужно вспомнить тогдашнюю обстановку. Надежды на скорую победу в Германии поблекли. На Марне германские войска задержаны французами. Гинденбург принужден начать свое отступление. Патриотический угар отнюдь еще не рассеялся. «Умеренная оппозиция» во главе с Ледебуром и Гаазе отнюдь не решается рвать с большинством, но держит за руку Либкнехта, умоляя его «еще немного подождать», чтобы «выступить» вместе. Во Франции и в других воюющих с Германией странах (кроме России) социал-шовинисты еще властвуют в рабочих организациях безраздельно. В рейхстаге настроение напряженное: готовы растерзать всякого, кто «нанесет удар в спину дорогой родине». Все депутаты знают, что Либкнехт готовит выступление. Когда он входит в зал заседания рейхстага, на него обращаются глаза всех присутствующих, начиная от злейших врагов и кончая «товарищами». В глазах — злоба и ненависть.

И вот среди общего напряженного ожидания он бросил в зал свое решительное «я — против!» Больше ему не дали сказать ни слова. Но и этих двух слов было достаточно, чтобы вызвать чувство облегчения в рядах рабочего класса. «Я не забуду никогда этого дня, — пишет Радек, работавший тогда в Германии в рядах германской левой оппозиции. — Мы все тогда задыхались в подполье. Я помню, как мне приходилось в «Бременской гражданской газете», на которую выпала тогда честь быть одним из немногих органов, ведущих кампанию против германского империализма, писать о причинах войны. Мне приходилось в форме объяснения великих германских побед сопоставлять цитаты из военной и политической германской литературы, чтобы доказать, как хорошо была подготовлена «защита» Германии. Лекции об отношении к войне приходилось читать под заглавием: «История английского империализма». Смелое выступление Либкнехта наэлектризовало оппозицию. Это было началом открытой борьбы. Надо знать ту удручающую атмосферу ренегатства, которой он был окружен, чтобы понять героизм его поведения»…

Шейдемановцы поняли, что с Либкнехтом не будет компромисса; они начали выносить ему одно порицание за другим во имя дисциплины фракции. «Я связан высшей дисциплиной международной солидарности», отвечал им Либкнехт и продолжал свое дело. В рейхстаге ему не давали слова; тогда он короткими «вопросами», ударяющими по больным местам германского империализма, возбуждал рабочих. Тогда он короткими выкриками во время речи канцлера, выкриками, которые действовали, как удар плети, исполнял свой долг депутата. Четыре коротких слова: «Вы хотели этой войны», которые он бросил в лицо канцлеру Бетман-Гольвегу во время одной из его лицемерных миролюбивых речей, сделали больше, чем — дюжины плаксивых речей Гаазе, не договаривающих ни одной мысли до конца, не решающихся бросить ни одного боевого лозунга.

Уже сразу после 2 декабря 1914 г. травля против Карла Либкнехта становится неистовой. Но когда в прусском ландтаге Либкнехт прямо призвал рабочих всех стран поднять оружие против «своих» правительств, неистовство перешло все границы. В прессе шло настоящее улюлюканье. Бывшие «товарищи» состязались в травле с открытыми врагами.

V. КАРЛ ЛИБКНЕХТ НА ФРОНТЕ

1915 ГОД

…Главный враг — в собственной стране!

Из манифеста К. Либкнехта в 1915 г.

…Не гражданский мир, но гражданская война — таков наш пароль!

Из письма К. Либкнехта, циркулировавшего на Циммервальдской конференции в 1915 г.

…Я стрелять не буду.

Из письма К. Либкнехта с фронта от 21 сентября 1915 г.

…Не беспокойтесь обо мне.

Товарищи носят меня на руках.

Из всех частей они прибегают ко мне я шлют все, что у них есть.

Письмо К. Либкнехта с фронта от 8 октября 1915 г.

…Как только я приехал сюда, меня посетили несколько офицеров, в том числе два принца… Я сказал им в глаза всю правду.

Письмо К. Либкнехта с фронта от 23 сентября 1915 г.

ПОСЛЕ 2 декабря 1914 г. дальнейшая дорога Либкнехта уже вполне ясна. Теперь он, как вождь революционного пролетариата, будет подыматься все выше и выше. Теперь маяк этот будет светить во мраке войны все ярче, все ослепительнее. Теперь и собственные внутренние силы Карла Либкнехта будут крепнуть и расти с каждым днем. Он «человек крайне мягкий, скромный, снисходительный, становится теперь фигурой стальной, непримиримой, отметающей даже малейшие соображения личного характера», — пишет о нем один его личный друг. «Мягкий» Карл Либкнехт стал неустрашимым знаменосцем угнетенного класса в ужаснейшей ив войн, какие только знала мировая история. «Кто был знаком с Либкнехтом до войны, а затем во время войны, тот видел и мог буквально осязать руками, как исполинская ответственность, возложенная на него, создавала из радостного и любящего жизнь человека (способного поэтому многое и многим прощать) железного, беспощадного борца, какого требовала эпоха. Кто знал его до войны и во время войны, тот мог заметить, как характер его буквально с каждым днем твердеет словно металл». Друзья и соратники — Либкнехта все в один голос отмечают, что Либкнехт в ту пору изменился как-то и физически. Черты его лица заострились, горькая складка легла у губ. (Замечательно, что такое же обстоятельство отмечают и биографы В. И. Ленина. В. И. тоже сильно переменился физически в годы войны и именно в том же направлении.)

Решение было принято. Карл Либкнехт поднял знамя и — не выпустит его из рук буквально до самого последнего вздоха…

Теперь мы вступаем в тот период, который имел решающее значение для исторического подвига, совершенного Карлом Либкнехтом. Теперь необходимо прослеживать деятельность Либкнехта из месяца в месяц, из недели в неделю, а по возможности и изо дня в день.

В декабре 1914 года Роза, Карл и Франц Меринг обращаются к английским рабочим (через «Labor-Leader») со своими известными рождественскими письмами. С радостью Меринг отмечает тот факт, что среди с.-д. рабочих больших центров — в Берлине, Гамбурге, Лейпциге, Штутгарте — идет уже большое брожение против курса социал-шовинистов. «И недалек день, — заверяет он, — когда рабочий класс Германии потребует мира и возвращения к незыблемым основам Интернационала».

Чего потребует рабочий класс? Мира! Дальше этого лозунга Меринг пока не идет.

В январе 1915 г. Карл Либкнехт на собрании в Ней-Кельне произносит речь об «Имперализме и войне». Через несколько недель стенографическая запись этой речи выходит нелегальной брошюрой(под названием «Классовая борьба против войны»), получающей широкое распространение в массах. Ход мыслей в этой речи таков: не может быть доверия и уважения к партии, которая так открыто обнаружила перед всем миром свою неспособность противостоять массовым психозам, вою уличной черни, бешеной правительственной демагогии, листу бумаги с типографской краской, объявляющему осадное положение; не может быть доверия и уважения к партии, которая оправдала свое название «партии переворота» только тем, что «низвергла собственные убеждения, и которая в великий исторический момент оказалась столь жалкой, что карточный домик по сравнению с нею должен быть назван крепостью. Враги пролетариата научились искусству шутя побеждать нас. Социал-демократия должна отвоевать назад потерянное уважение, отвоевать борьбой. Пусть она начнет эту борьбу, пока еще длится война, если хочет достичь своей цели быстро и основательно. Если она отложит ее до окончания войны, борьба станет тем тяжелее…

Декларация фракции от 4 августа 1914 г. объявляет, что фракция хочет мира, «как только будет достигнута безопасность».

Безопасность — чего? — спрашивает Либкнехт. «Только ли государственной территории и независимости или же, кроме того, всей политики германского империализма?»

Классовая борьба — вот лозунг дня! Классовая борьба, и не только после войны! Классовая борьба во время войны. Классовая борьба против войны. Если партия не возьмет на себя эту борьбу сейчас, во время войны, то ей не поверят и после войны, — не поверят ни в рядах рабочих масс, ни в рядах ее противников. Таково содержание этой речи Либкнехта.

Речь эта (так же как и мотивировка голосования от 2 декабря 1914 г.) не вполне свободна от слабостей. Вина германских социал-шовинистов была вовсе не в том, что они оказались неспособны ^противостоять массовым психозам» и «вою уличной черни». Если впоследствии центристы пытались найти для открытых социал-шовинистов смягчающее вину обстоятельство в — тем, что в начале войны весь германский рабочий класс якобы был за войну, то это утверждение и с фактической стороны было просто неверно. Вина социал-шовинистов была побольше, чем неуменье противостоять «массовым психозам». И на это в других местах речи прекрасно указывает сам Либкнехт.

На рубеже 1915 г. идет самая интенсивная работа по консолидации и окончательному оформлению организации, которая впоследствии получила название группы «Спартак». (Имя это дано было группе по инициативе Карла Либкнехта. Еще Карл Маркс, изучая Аппиана в греческом оригинале («Гражданские войны в Риме»), с увлечением писал Энгельсу, что «Спартак в его изложении является самым великолепным парнем во всей античной истории»— «великий полководец (не чета Гарибальди), благородный характер, истинный представитель античного пролетариата» (Маркс и Энгельс, Соч., т. XXIII, 15). Карл Либкнехт, который, как мы уже знаем, в свою очередь горячо увлекался античной историей, провел решение присвоить группе немецких революционных интернационалистов имя вождя и организатора восстания пролетариев в древнем Риме…

* * *

Пути Карла Либкнехта и раньше не раз сближались в известных вопросах с путями Розы Люксембург, (но теперь они совпали во всем основном. Роза и Карл заключили братский союз пролетарских революционеров, который кончился лишь с их смертью. Разделение труда между Розой и Карлом напрашивалось само собой. Роза стала теоретическим вождем спартаковцев, Карл Либкнехт — их политическим трибуном, их знаменосцем, проводником идей их в самую широкую массу. К этому разделению труда мы еще вернемся ниже и мы увидим тогда, что теоретические и политические ошибки Карла Либкнехта с 1915 по 1919 г. были ошибками Розы Люксембург; но увидим и то, как во многих отношениях эти два великих революционера друг друга гармонически дополняли и как их дружная совместная работа оставила мировому пролетариату незабываемые образцы героизма.

_{Роза Люксембург}

Пока же вернемся к хронологическому изложению хода событий в 1915 г.

«Легальные» и полулегальные выступления Карла Либкнехта в партийных с.-д. собраниях сильно беспокоили буржуазию и социал-шовинистов. Еще больше беспокоили их его постоянные разъезды, «индивидуальная» пропаганда среди наиболее выдающихся рабочих, а главное — нелегальная работа Карла Либкнехта. Власти прекрасно гнали, что Либкнехт повел нелегальную работу, но пока поймать его не могли, и это нервировало их до последней степени. Социал-шовинистский «Форвертс» выл от бешенства и с каждым днем все «тоньше» намекал на то, что Либкнехт «помотает неприятелю», предпринимает «безответственные действия», находится «на грани измены отечеству» и т. н. В это время где-то пошушукались, посовещались и решили; что лучше всего будет — послать Либкнехта куда-нибудь подальше на фронт. Военное командование решает мобилизовать Либкнехта и Немедленно отослать его из Берлина. Едва ли можно сомневаться, что это сделано было по соглашению с вождями социал-шовинистов.

В первых числах февраля 1915 г. Карл Либкнехт мобилизован приказом командующего III армейским корпусом. 7 февраля Либкнехту через соответствующего окружного начальника было вручено заявление о том, что он включен в армию, а о конкретном назначении в определенную армейскую часть он «своевременно будет поставлен в известность». Затем окружной начальник вызвал Либкнехта к себе лично и прочел ему следующий приказ:

«На основании имперского военного закона и существующих дисциплинарных предписаний я запрещаю вам отныне — так как вы принадлежите к действующей армии — принимать какое бы то ни было участие в публичных и закрытых собраниях, так же как и вести какую бы то ни было политическую агитацию устно и печатно как в пределах империи, так и за границей. Исключение составляют заседания рейхстага и ландтага и происходящие во время их сессий фракционные заседания». Затем окружной начальник в назидание прочел «солдату Либкнехту» § 92 военного уложения о наказаниях, а также § 38, пп. 1 и 12, § 49, абз. 2 имп. воен, закона от 2 мая 1874 г. (см. «Судебный процесс Либкнехта», стр. 199). Этим дешевым способом буржуазия надеялась хотя бы на время обеспечить себе молчание опасного врага. Но Либкнехт, спокойно выслушавши текст грозных параграфов, продолжал, конечно, вести свою интернационалистскую агитацию «устно и печатно, как в пределах империи, так и за границей».

18 февраля 1915 г. была арестована Роза Люксембург. Либкнехта пока не арестовали, считаясь еще с его депутатской неприкосновенностью. Теперь на него легла еще большая ответственность и еще большая работа. Готовился выход журнала левых — «Интернационал». В тюрьме Роза Люксембург готовила брошюру, впоследствии вышедшую под псевдонимом Юниуса. В кругу руководителей шла выработка окончательных тезисов, которые должны были лечь в основу всей будущей деятельности группы «Спартак». Либкнехт работал интенсивнейшим образом, не спал ночей, старался использовать каждую минуту. которая оставалась до отъезда на фронт, тратил долгие часы, чтобы замести следы перед полицией, следившей за ним по пятам.

18 марта 1915 г. открылись совещания с.-д. фракции рейхстага — в связи с предстоявшей новой парламентской сессией, Карл Либкнехг еще «числился» членом с.-д. партии. Как правительство еще медлило арестовать его, так Эберты и Шейдеманы еще медлили исключить его из партии. На повестке стоял вопрос о новых 13 миллиардных ассигнованиях, из них — 10 миллиардов на войну. После новых боев во фракции было постановлено (77 голосами против 23) голосовать за военные кредиты и (60 голосами против 30) голосовать за весь бюджет в целом. На этот раз в пленуме рейхстага к Карлу Либкнехту присоединился еще Отто Рюле. Все остальные, Голосовавшие во фракции против, затем спрятались в кусты, ограничившись тем, что перед голосованием покинули зал рейхстага. Рюле ослабил свой вотум мотивировкой формального характера. В письме от 20 марта 1915 г., адресованном в бюро фракции, он пишет, что считает себя вынужденным голосовать против военных кредитов потому, что они составляют часть общего бюджета, а он считает-де себя обязанным голосовать против всей росписи в целом согласно таким-то и таким-то постановлениям с.-д. партийных съездов.

На принципиальных позициях революционного интернационализма спять остался один Карл Либкнехт, теперь уже мобилизованный «солдат Либкнехт», получивший небольшую отсрочку до явки на фронт только в виду того, что предстояла сессия рейхстага. На этой сессии «солдат Либкнехт» не только демонстративно проголосовал против военных кредитов, но и в форме нескольких ядовитых цвишенруфов и «маленьких запросов» выразил то, что накипело на душе у лучшей части революционных пролетариев.

«Негодованию» буржуазных и социал-шовинистских писак не было предела. Но чем больше поносили они Либкнехта в своей печати, тем больше об его выступлениях против проклятой бойни узнавали в окопах, узнавали во всей Германии, во всем цивилизованном мире.

22 марта 1915 г., сразу же после окончания сессии рейхстага, Карлу Либкнехту приказано было отправиться в рабочий батальон Дьез, в который он и прибыл 24 марта 1915 г. Здесь его держали очень недолго. Начальство скоро убедилось, что пребывание Либкнехта в войсках очень опасно с точки зрения «спокойствия» армии. Либкнехта решили перебросить на русский фронт, где по расчетам начальства Либкнехт должен был быть менее опасен, вероятно потому, что лозунг борьбы «против царизма» в 1915 г. был еще очень популярен среди немецких солдат. «Из казармы меня выпроводили весьма поспешно, так как солдаты собирались толпами вокруг меня», пишет Либкнехт в письме к сыну от 5 июня 1915 г.

* * *

Обвинительный акт по делу Карла Либкнехта приводит следующие хронологические даты, хорошо рисующие ход его «военной карьеры» в 1915 г. После Дьеза Либкнехт был назначен в 49-й рабочий батальон. В первый же день батальонный начальник подполковник фон Линштедт вызвал к себе «солдата Либкнехта» и напомнил ему о том, что ему запрещена всякая политическая деятельность. Либкнехт ответил, что «ему об этом известно». Затем «солдата Либкнехта» вызвал к себе его ротный начальник обер-лейтенант Л. Генике, который тоже запретил ему какие бы то ни было политические оказательства, «пока он носит королевский мундир». 15 мая 1915 г. Либкнехт получил отпуск для участия в заседаниях рейхстага, где «политические оказательства» формально еще не были запрещены даже «солдату Либкнехту». 15 же мая Либкнехт был передан в распоряжение заместителя главного начальника III армейского корпуса «для дачи ему нового назначения». «30 мая я прибыл в Мемель», пишет Либкнехт к сыну в письме от 5 июня 1915 г. 2 июня 1915 г. Либкнехт получил приказание явиться в комендатуру в Кюстрине, где он должен был получить назначение в запасной рабочий батальон. 29 июля 1915 г. Карл Либкнехт явился в Кюстрин и был причислен к 102-му рабочему батальону. 5 ноября 1915 г. Либкнехт был передан в распоряжение Кюстринской запасной рабочей команды, а после роспуска последней переведен был в рабочую команду запаса в Торне.

С франтов Карлу Либкнехту удается отправлять письма жене, детям, а через них и — товарищам. Многие из этих писем уцелели и представляют драгоценнейший биографический материал.

В какой обстановке солдату Либкнехту приходилось жить на фронте? В письмах разбросано много отрывков, которые в совокупности дают очень яркую картину[4].

«Погода здесь чисто апрельская, но у нас прочные сапоги и толстые шинели. Беднягам, которые находятся на передовых позициях, приходится куда хуже нашего. Несколько раз мы имели возможность наблюдать довольно хорошо артиллерийские бои, которые за последнее время ведутся с большой силой» — пишет Либкнехт 11 апреля 1915 г.

«Грохот пушек, трескотня ружей и аэропланы, аэропланы, аэропланы…» — пишет он 25 апреля 1915 г.

«Квартира: плотно закрывающийся сарай без окон. У всех у нас соломенные мешки; вместо подушек — шинели; одеяла, конечно, кладем на землю. Вшей много. Воды мало и — очень скверная. — Но зато, все товарищи хорошие. Унтер — добрый малый. Санитарная служба поставлена отвратительно. Вот иллюстрация. Сегодня мне сделали противохолерную прививку. В то время как в Лотарингии для каждого пациента брали заново простерилизированный шприц, здесь один и тот же неочищенный инструмент служил для троих. Последним был я. Ясно, что таким путем можно привить самые мерзкие болезни. И действительно, многие из наших людей больны» — пишет он от 5 июня 1915 г.

«Я сижу и зябну на дворе… Направо рядом со мной вход в сарай, в котором нас живет 50 человек. Сквозь открытую дверь я вижу несколько солдат, уже собирающихся спать. При колеблющемся пламени свечей они кажутся картиной Рембрандта или Доу… Здесь шпионят, как всегда. Habeant sibi[5]. Работы очень много. Я прямо без сил.

«Трудимся и по воскресеньям, совсем как в будни» — пишет он 9 июня 1915 г.

«Мы перекочевали 15-го из Варвена в Бебен, а вскоре, наверно, нам придется ехать в Газенпот или куда-нибудь дальше на восток… Ужасно страдаем от паразитов. Мухи, вши, блохи и крысы мучают нас больше всего» — пишет он 23 июня 1915 г.

«Я сижу в конюшне — нашем жилище — на ящике и пишу, подложив под бумагу доску. Товарищи лежат на «кроватях», т. е. на соломе, вокруг меня. Огарок собирается погаснуть. Половина одиннадцатого вечера. Мы промокли до костей. Тысячи мух жужжат кругом и невыносимо меня терзают» — пишет он 27 июня 1915 г.

«Пушки под Ригой грохочут во всю. В воздухе над нами несутся и жужжат аэропланы, а под ними кружатся и каркают громадные стаи ворон. Этим отвратительным тварям здесь есть чем поживиться» — пишет он 14 сентября 1915 г.

«Мы стоим недалеко от Двины, у Фридрихштадта, образуя выдающийся вперед клин, охваченный справа и слева русскими позициями, Наш отряд уже подвергался сильному пушечному и ружейному обстрелу, посылали его и в окопы. Вчера ночью нашему командованию пришлось переменить квартиру из-за артиллерийского огня. Во время передвижений мы неоднократно знакомились с бомбами с аэропланов. Мы ежеминутно наготове — на случай тревоги — и не смеем даже раздеваться… Сейчас ночь, т. е. четверть десятого. Света нет, кроме горящей передо мной свечи… Табаку совсем нельзя получить… У нас много заболеваний дизентерией и тифом. В среднем больные составляют одну пятую часть роты (100 человек на 500)… Наша работа состоит в рубке леса в окрестностях Двины… На нашей мызе осталась в постели покинутая больная старая женщина. Вчера рано утром мы нашли старуху мертвой перед домом; мы похоронили ее у дороги. Но что об этом говорить: несчастья так велики, а раз рушения так ужасны, что нет сил писать» — пишет Либкнехт 15 сентября 1915 г.

«Мы работаем без всякого прикрытия на самой передовой линии, где стоят и передвигаются аванпосты. Русский фронт находится здесь еще по эту сторону Двины. Днем и ночью я слышу беспрерывный треск и грохот выстрелов, оглушительные взрывы, зловещее шипение, вой и свист снарядов. Гранаты и шрапнели — наше неизменное развлечение. С наступлением темноты мы ждем с минуты на минуту приказа об отступлении. Нас могут послать также, в случае надобности, и в окопы: саперы показали себя, по словам Гинденбурга, с такой хорошей стороны, что они наверное будут удостоены этой «чести»… Продовольственное дело поставлено далеко не удовлетворительно. Хорош только картофель, да и то потому, что его в изобилии можно найти на полях. Табаку получить невозможно. А между тем сзади нас на этапном пункте есть все, что угодно… С половины седьмого уже темно. Не дают ни свечей, никакого другого осветительного материала. Слоняешься взад и вперед, не можешь ни писать, ни читать; наконец, истомившись до невозможности, лезешь в свою постель, т. е. в сырую солому в нетопленном, конечно, сарае или конюшне, часто промокнув до костей. Закутаешься от холода в шинель и тонкое одеяло: лежишь и зябнешь всю ночь, дрожа, как собака» — такова картинка фронтовой жизни, которую Либкнехт дает в письме от 20 сентября 1915 г.

Но это еще только цветочки. Дальше начинается настоящий ад. Отдельные кошмарные эпизоды ярко описаны Либкнехтом сразу по свежим следам событий. Эти документы крайне важны не только для биографии Либкнехта, но и для истории мировой войны. Описания ужасов войны в них настолько ярки, что могут быть поставлены рядом с художественными произведениями крупнейших мастеров, посвящавших свое перо или свою кисть изображению обстановки войны.

Вот, например, письмо Либкнехта от 8 октября 1915 г.

«Вот они, настоящие переживания! Вчера, в полдень, влетела граната в окно соседнего дома: один убитый и один тяжело раненый. Сегодня рано утром, в половине девятого, один товарищ по взводу был тяжело ранен в живот во время работы; он еще жив. Вчера в полдень разорвалась шрапнель как раз надо мной в то время, когда я разговаривал с лейтенантом во дворе штаба; одна из пуль прошмыгнула между нами, и я ее потом поднял. Мы стоим на мызе, неподалеку от Двинского леса; германские артиллерийские позиции, которые до вчерашнего дня находились совсем близко от нас, перенесены теперь, вследствие длительного их обстрела, в другое место.