Истории-семена

Только Янус это сказал, тут же, как по подсказке, заскрежетали лесные скрипачи – цикады и сверчки. Им подыграли земляные жабы, выползшие из своих норок, дабы насладиться ночью и всласть пропеть серенады любви Седому лесу. В этот нестройный хор влился вокал самовлюблённого соловья, не стерпевшего конкуренции на лесных подмостках.

Как и предсказывал старик, терпкий июньский воздух прорвали десятки мощных кличей. А затем в ночном небе стали различимы крошечные силуэты, парившие и пикировавшие, залихватски ухавшие и радовавшиеся жизни больше остальных обитателей леса. Несколько сов бесстрашными тенями пронеслись совсем близко от огня, будто приглядываясь к чужакам.

– Между прочим, совы крадут луну, – назидательно произнёс старик. – Каждую ночь. Нет, каждое утро. Они не в силах расстаться с королевой сов – Луной, потому уводят её подальше, в самый укромный, тёмный уголок. Совиная свита весь день охраняет королеву, ревностно оберегая её державный сон, а вечером, когда остатки сладких грёз оставляют ночную госпожу, совы следуют за королевой-луной и до самого восхода солнца охотятся, любят и умирают в её честь. Они всё ещё помнят о днях былого величия и надеются, что вновь будут жить в первозданной гармонии.

– Ну же, Янус, не дразни, рассказывай сказку! – потребовал ласковый голосок Сольд.

И вот луна выкатила своё жёлтое, словно масленичный блин, тело на звёздный небосвод. Она нависла над поляной янтарным оком, внимательным и таинственным. А совы сновали высоко-высоко, проносясь, словно вихри, над истончавшимся вверху дымком костра и скрывались меж верхушками сосен, плотно обступавших поляну по кругу.

Видно появление небесной царицы стало сигналом и самому Янусу, который выдохнув очередную порцию сизой дымки, начал свою историю:

– Однажды, когда Луна была особенно одинока, тени звёзд ожили и обрели форму. Форма заимела крылья. И из теней вышли совы. Первые птицы из птиц. Они стали надёжными стражами и вернейшими слугами небесной владычицы ночи.

Самая тёмная из сов стала их княжной, наречённая Чароит – чёрная сова, черней которой была только ночь. А самая светлая сова, чьё белоснежное оперение могло тягаться с белизной месяца, получила в дар от Луны имя Селенит. И судьбой определено было Селенит служить княжне и быть ей верной советчицей и единственным другом.

Так повелела Луна, впрочем, недолго довольствовавшаяся своими первородными созданиями. Тоска вновь овладела её непостоянной душой, и она создала иных летучих тварей, которые должны были радовать её и услаждать своим обществом. Но летучие мыши вовсе не собирались посвящать ночи Луне-матери, завистливые и эгоистичные, эти создания не могли простить совам, что те первыми стояли в родстве и были красивы, полны гордости и высокомерия в отношении младших сородичей.

В ту пору юности совы и впрямь возгордились, но не потому, что были первыми. Эти птицы, созданные лунной госпожой, одинаково любили день и ночь и не знали устали, покоряя небо с утра до заката и от вечерней зори до восхода солнца. Всё было любо им, всё в диковинку, всё они стремились постичь и узнать.

Чароит под зорким и верным направлением Селенит осваивала новые леса и равнины, луга и горы, степи и болотистые пустоши, всюду заселяя их совиным народцем. Скоро во всех уголках Терриуса не было такого места, где бы ни разносилось жизнерадостное совиное уханье. Довольна была чёрная княжна, счастлива её верная советчица – в благодати жил совиный народ.

Но не жилось спокойно летучим мышам. Зависть, чернее ночного неба, снедала их княжича Щуура. Вторые дети Луны обделены были, как красотой, так и способностью резвиться, подобно совам, в дневную пору. Досада на мать и злоба на собратьев, сильнее обезобразила мышей, загнав их глубоко в пещеры и подземелья, дабы не смущать мир своим уродством.

Не мог простить Щуур совам их красоты и того, что живут те в радости и не знают проклятия дневной немощи. Недоброе замыслил мышиный княжич: лишить сов их полноправного царства. Свергнуть пернатых выскочек и наказать за высокомерие.

Дружен был совиный народец, крепки связи детей ночи. И Щуур подослал самых хитрющих и пронырливых своих шпионов в совиный стан, где те принялись лукаво искажать правду, расшатывая веру в княжну Чароит и её белокрылую подругу.

– Почему, скажите доблестные, – вкрадчиво вопрошала одна мышь у семейки сов в лунную ночь, примостившись на ветке дерева, – отчего, ответьте, прекраснейшие, у вашей княжны только одна подруга-советчица?

– Неужели никто из вас, славнейшие, не достоин другом быть и советником великой Чароит? – лукаво впрыскивала яд недоверия другая мышь-лазутчик.

– Разве Селенит лучше вас, мудрейшие? Чем она умнее и славнее вас, справедливейшие? – пищала летучая мышь, лестью ослепляя гордыню и пробуждая доселе незнакомую совам зависть.

– Но так распорядилась сама Луна – наша государыня, – в испуге перед едким, новым чувством осмеливались выступить в защиту княжеской наперсницы некоторые совы.

– Так ли это? – вопрошала коварная мышь. – Это вам сказала Селенит. И вы ей верите? Но она такая же, как и вы – не выше и не ниже вас. Так отчего же Луна определила ей стоять над вами, а не наравне?

И яд злословия впитался, а семена сомнений проросли в смуту. Никто из сов более не был уверен в неоспоримом порядке вещей, всяк считал, что он лучше Селенит, а некоторые, особенно зарвавшиеся уверовали, что могут тягаться с самой Чароит. Как же злорадствовал Щуур в утробе темнейшей из пещер, как наслаждался его слух совиными перебранками. Ещё немного и его план осуществится.

Глубоко опечалила Чароит размолвка подданных, что крупной трещиной размирья пролегла меж совами, поделив их на два лагеря. Тех, кто ещё сохранял веру в княжну и её советчицу и по-прежнему был на стороне старых законов и тех, кто требовал перемен, крутых и жёстоких, призывая свергнуть тёмную сову и её белоснежную подругу, дабы изгнать обеих подальше.

Покинула Чароит свой дом в стволе старейшего из всех деревьев Терриуса – дуба-великана – и отправилась в странствие по землям, вразумлять добрым словом совиный народ. Селенит же осталась наместницей, исполняя волю княжны.

Этим и воспользовался Щуур. Одной безлунной ночью, когда тоска по небесной владычице особенно сильно сковала сердца совиного народца, мышиный княжич наслал своё войско в лес, где стоял дуб-великан, с наказом уничтожить белую сову.

Орды летучих мышей заполонили лесные окрестности, наводя ужас на жителей леса. Верные Селенит воины отважно встретили враждебных чужаков, и немало пало их в схватке с неприятелем. Выстояла совиная стража, уцелела и Селенит, но как же горько ей было после сражения слушать проклятия собратьев, постыдно покинувших небесную битву и невозмутимо отсиживавшихся до самого исхода сражения в ветвях деревьев. Не желали они более видеть среди себя белую сову, не хотели подчиняться ей, считая себя лучше и достойнее. В слезах и с горечью в сердце покинула Селенит с горсткой преданных ей сов любимый лес, обретя новый дом в далёких и снежных, как её оперенье, землях.

Вернулась Чароит, но не застала любимой подруги в родном лесу. Узнала княжна о сражении и об изгнании верной советчицы и впервые в жизни прогневалась на свой неразумный народ.

– О, госпожа моя! О, владычица ночи! – воззвала Чароит к Луне. – Нет у меня более верных подданных – зависть забрала их верность. Нет у меня более любящего народа – злоба и высокомерие отняли их любовь. Не хочу быть больше княжной тем, кто отвернулся от меня и отнял у меня самое дорогое – дружбу и веру. Забери назад свою волю и повели совам им дальнейшую судьбу.

Холодна была Луна, сурова. За предательство и глупость жестоко покарала она совиный народец, навсегда лишив его радости дневного света. С тех пор и поныне совы царствуют ночью, но с восходом солнца, вынуждены покидать небосвод и пребывать во сне весь день до вечера. Такова была кара Луны за ослушание детей своих.

А Чароит вернулась на небо и вновь стала тенью ярчайшей из звёзд. И когда наступает самая звёздная ночь в году, то среди серебристых искорок на тёмном небосводе можно разглядеть чёрный силуэт совы. Тень Чароит – так называют его.

– М-да, – задумчиво и грустно выдохнула Сольд. Её светлые глаза увлажнились и сверкали ярче изумрудов. – Как у людей. Какая грустная сказка.

– Уж какая есть, – пробурчал Янус, докурив последнюю цигарку и бросив бычок в огонь. – Не я её выдумал.

– Ты чего, Сольд? – смущённо проговорил Рарог, заметив маленькую слезинку, стремительно скатившуюся по веснушчатой щеке сестры. – Это же просто сказка. История у костра. Подумаешь, совы не летают днём. Ну и что? Да и Создатель с ними.

– Нет, Рарог, это больше, чем история, – тихо возразила Сольд и наскоро утёрла глаза. – Люди ведь когда-то жили в ладу друг с другом, я твёрдо верю в это. А потом меж ними произошёл разлад, как у сов. И они стали чужды и враждебны, завистливы и горды. Люди стали совами.

– Но, ведь людей никто не лишал дня. Не так ли? – мягко заметил юноша и заботливо обнял её за плечи.

– Люди сами себя лишили дня, Рарог, – с надрывной горечью в голосе отозвалась Сольд. – Не так ли Янус?

– Ты слишком близко принимаешь сказанное к сердцу, Сольд, – прошептал ей на ухо брат.

Старик, смолкший после рассказа, смочил пересохшее горло остывшим иван-чаем и, поразмыслив о чём-то своём с минуту, наконец, изрёк:

– Не стоит так сильно переживать из-за птах. Вон, смотри, как они беззаботно порхают в небе, высматривая зазевавшихся мышей. Парень прав – это всего лишь история у костра. А так, как она рассказана, то и нам пора отдохнуть. Советую не мешкать со сном. Утро вечера мудренее. А нам отсюда нужно топать по росе, пока солнце не набрало силу. Больно жаркое лето выдалось, ребятки.

Брат с сестрой прижались друг к дружке и вскоре уснули, более напоминая невинных совят, нежели взрослеющих юнцов. Янус долго ворочался, проклиная не торопившийся к нему сон, и то и дело поглядывал в сторону мирно сопевших спутников, чьи лица постепенно скрывала ночь, одолевая затухающий огонь.

– Какая есть, – прошептал старик за миг до того, как темнота спрятала от его взора спящую девушку, – какая есть.

Пограничье

Двуглавый

– А почему две, а не три? Куда ещё одну девал?

Этот вопрос вконец вывел из себя Сэндэлиуса, его громадный мохнатый хвост принялся нервно раскачиваться из стороны в сторону, словно оживший маятник. Мальчишка нахально пялился прямо в налитые кровью глаза волка и даже не изъявлял и малейшего намёка на покорность или маломальский испуг.

– Не твоё дело, малец, – раздражённо прорычал Сэндэлиус. – Лучше ответь, почему ты здесь? Или до тебя не доходит, где ты?

– Да знаю я, куда попал, – простодушно отозвался тоненьким, ещё по-девчоночьи слабым голоском мальчик, утирая воду с лица, что стекала с длинных волос. Он насквозь вымок, и вокруг него набежала приличная лужица. – Это проход в подземелье, мне сюда и надо. Но отец говорил, что у церберов три головы, а у тебя лишь две. Где третью потерял?

Подобной наглости к своей персоне Сэндэлиус давно не встречал. Пожалуй, с несносным мальчишкой сравниться мог Геракл, но то был сын самого верховного, и в тот раз пришлось церберу проглотить унижение. Ещё бы, быть пойманным за хвост! И кем? Каким-то смертным, пусть и наполовину богом, но смертным! Никто, кроме господина, не смел обходиться подобным образом с главным стражем подземного царства. Никто! В конечном счёте, извинения были принесены, но вот обида осталась. Сэндэлиус был из породы злопамятных.

– Не терял я её, – грозно рыкнул цербер.

– А я думал, что у тебя каждая голова отдельно разговаривает, – заметил мальчик, отжимая подол рубахи. Его тёмные, точно перезрелые маслины, глаза поблёскивали в полумраке пещеры. – А оказывается, только одна. Тогда зачем тебе две другие? Вернее одна другая?

– Тебя твои родители совсем не учили чтить богов и их прислужников? – нахмурился Сэндэлиус.

Гнев отступил, когда пришло осознание, простое и ясное: мальчик непроходимо глуп. Конечно, этот юнец отчасти прав, цербер по рождению имел три головы: белая и серая, по бокам, решали, а чёрная, в центре, – выбирала лучший вариант и исполняла его. Но так уж сложилась жизнь, что Сэндэлиус последние две сотни лет обходился двумя.

– Да нет, – протянул мальчуган, жамкая руками мокрые штанины. Вода ручейками стекала на каменный пол. На вид ему было не больше десяти лет, а то и меньше, до того тщедушен. – Мой отец Поллукс всегда говорил, что нужно чтить верховного бога и всю его достославную семью, уважать творения рук божественных и не чинить зла никому.

– Хороший у тебя, значит, отец, – проговорила чёрная голова цербера. – А что ж ты так себя ведёшь, будто не знаешь, как следует обращаться к стражу подземного царства?

– Просто это очень нудно и долго, – не глядя на Сэндэлиуса, ответил мальчик, явно слишком увлечённый отжимкой воды из своих одежд. – К тому же мне уже ничто не грозит, раз я мёртв. Не так ли?

Стражник замолчал. Что сказать на слова юного утопленника, раз он вычеркнул себя из списка живых? Две головы, белая и чёрная, задумчиво уставились высоко поверх ребёнка, и не мудрено: размерами цербер мог тягаться со здоровенным элефантом.

– Меня Парисом зовут, – наконец представился мальчишка и вновь устремил взгляд тёмных глаз на стража. – Ты меня пропустишь?

– А куда ты спешишь? – Сэндэлиус приблизил обе головы к лицу Париса и глубоко втянул носами воздух. – Тебе не место здесь, ты знаешь? Ты должен был прожить долгую жизнь. Так какое отчаяние или глупость вынудили тебя закончить свой земной путь на дне реки?

– Ух, ты! Церберы способны видеть будущее?!

– Не видеть, а чувствовать, если понадобится. Я не пропущу тебя, покуда не дашь ответ.

– Да всё просто, – сказал Парис, переминаясь с ноги на ногу, будто ему стопы морозил камень, хотя подобного быть не могло. – Отец мой, Поллукс, выпасал стадо овец у горы Аарах. Откуда ни возьмись, объявился большой серый волк, подобных ему тварей в нашей деревне никогда не видывали. Этот зверь напал на отцовское стадо. Самое странное, он напугал собак, те не кинулись на защиту отары, а с истошным скулежом сбежали и пропали совсем. Днём, когда это случилось, отец вернулся домой с глубокими ранами на теле, а на закате его дух отошёл в подземное царство.

– И ты, глупец, решил отправиться за ним следом, чтобы вернуть его?! – вскричала белая голова цербера. – Это невозможно!

– А я всё же попытаюсь, – спокойно выговорил Парис.

– Постой, ты сказал, тебя зовут Парис? Парис… Парис… Эй! А не ты ли тот Парис, из-за которого заварилась та троянская каша? Хотя, ты ещё мал.

– Нет, то было давным-давно, – зевнул мальчик и обхватил себя руками, как если бы его тело сковал озноб. – Я другой Парис.

– Допустим даже, если господин примет тебя, а подобное случается раз в году и точно не сегодня, – волчий голос перебрался вновь в чёрную голову, – ты соображаешь, что душе твоего отца некуда уже вернуться? Тело обратилось в прах! А если ты не поторопишься назад, то и тебе возврата не будет.

Сэндэлиус разнервничался. Его раздирало противоречие: с одной стороны, его злила непроходимая тупость смертного, но с другой, ему стало жаль мальчишку, к тому же цербер отчётливо осознавал, что частично из-за него Парис здесь.

– Я никуда не уйду без отца, – упрямо бросил двум волчьим мордам мальчик. – Мы всё равно умрём скоро. Без отца некому выпасать овец – тех, что ещё остались в деревне. Да и волк, покончив с остальными овцами, что ещё есть в деревне, перейдёт на людей. Мой брат на год старше меня, а сёстры, хоть и взрослее, что они могут?

– М-да, – задумался Сэндэлиус.

– Эй, а у тебя голос скачет по головам, – удивился Парис, позабыв о том, что якобы мёрзнет.

– А ты наблюдателен, – угрюмо отозвался хриплый голос из чёрной пасти. – Я же единое существо, а не Лернейская гидра. У той каждая голова сама по себе… была.

Вновь память выкинула на поверхность злополучного Геракла. Подумать только, сколько чудесных созданий тот загубил в угоду своему подлому братцу. А всё ради чего? Тщеславие и только.

– Он мог бы занять тело того, кто только умер, – нарушил неприятные воспоминания Сэндэлиуса мальчик.

– Господин не пойдёт на это. Против правил то, что ты предлагаешь.

– Да ладно тебе, – не сдавался Парис, – сколько подобных случаев было. Вон в соседней деревне в том году очнулся один крестьянин, а заговорил голосом другого, умершего за полгода до него. Значит, возможно!

– Это ошибка какая-то. Точно говорю тебе, господин не разрешит.

– А ты замолви словечко, ты же его прислужник, тебе он доверяет.

Мальчишка смотрел в алые глаза цербера смиренно, но не жалостливо. Его маслинные очи влажно блестели в слабых отсветах подземелья, напомнив Сэндэлиусу маслянистую поверхность Стикс, чернейшей из рек царства.

– Я никогда не просил у господина за кого бы там ни было.

– А ты попробуй. Чего тебе стоит? Ты же его любимец, не так ли?

Изумление вспыхнуло рубиновым огнём в волчих глазах обоих голов. Цербера никто прежде не просил о подобном одолжении, да и самому ему в голову не приходило свершить подобное, потому что не для кого было и не зачем. Но возможно мальчишка прав и стоит попробовать. В конечном итоге, не изгонит же господин своего верного стражника из преисподней, ведь тогда придётся искать нового цербера, обучать, наставлять того, а это займёт не одну сотню лет. Да, рискнуть стоило, тем более что у Сэндэлиуса определённо возник должок перед этим, щуплого вида смертным.

– Пожалуй, я бы и мог пропустить тебя, неразумный отрок, – наконец тяжко прорычал страж подземного мира, – и даже осмелился бы замолвить за твою жалкую душу слово перед господином. Но вот незадача: не смею я покидать пост свой. Чтобы сойти, мне нужна замена, временный стражник, что не пропустит всякого чужака, но отступит в сторону пред свежей душою. Такового нет, а потому выходит, не могу я оказать тебе услугу.

– Я могу постеречь вход, – смело вызвался Парис. – Я умею рычать не хуже тебя. Вот, послушай.

Мальчуган сложил ладони рупором у рта и что есть мочи зарычал. Вышло, конечно, жалко, но Сэндэлиус вздрогнул.

– Вот, видал, как я умею? То-то! – Парис гордо вскинул мокрую голову, вода нескончаемым потоком продолжала сочиться с макушки вниз на одежду.

– Ну что ж, убедил, – после минутного раздумья решился Сэндэлиус. – Постой за меня день и ночь, а на рассвете второго дня я вернусь.

Цербер с удовольствием потянулся, в мёртвой тишине раздался достаточно громкий хруст суставов, и направился к выходу из пещеры.

– Эй! – окликнул его мальчик, – царство ведь в другой стороне.

– Я в курсе, – спокойно откликнулась белая голова, – у меня наверху есть одно дело, которое я уж два столетия не могу решить. Кстати, это и в твоих интересах, юнец. Я вернусь к сроку, а ты сторожи вход как следует. И знаешь, от греха подальше, никого не впускай, пусть в очереди потомятся, им это не повредит, ведь впереди у них вечность. А как вернусь, молнией сгоняю к господину и замолвлю за тебя слово. Думаю, он согласится в кои-то века.

На том и решено.

Согласится, куда ж он денется. Ведь отчасти по вине господина цербер, его верный пёс, лишился серой головы, что принимала только жестокие решения, в противовес белой – милосердной. Это она-то, отделённая, и рыскала в окрестностях деревни Париса серым неразумным волком и вершила зло, ведь остановить её было некому.

Сэндэлиус надеялся вернуть себе третью часть себя: два столетия прошли одиноко без серой головы, цербер тосковал по ней. А всё из-за треклятого Геракла. Это он оторвал волчью голову в порыве безумия, которое напустил на него господин, когда прознал о краже стражника. Сэндэлиус давно простил господина, но за мальчишку попросит, обязательно попросит. А если надо будет и до гордеца Геракла доберётся, не так уж и высок этот Олимп.

Стражник вышел наружу, и свет дня окрасил глаза его гранатовым огнём.

Слово данное

Возникнув на пороге пещеры, он невесело подумал, что почти справился. Почти, потому что вышло на день дольше, чем он обещал мальчишке. Тот, вероятно, совсем сник, дожидаясь стражника; да и что говорить о бренном теле мальца: ветхие останки на дне реки уже пришли в негодность. А значит, душе некуда возвращаться.

Приближаясь к вечному посту, Сэндэлиус обратил внимание на длиннющую вереницу теней, что начиналась от самого входа в подземное царство. Души охали, стонали, вопили и ругались, стоя в мёртвой очереди. Сколько же их набралось за два дня! Прежде цербер и не замечал подобного, ему казалось мелочью вести учёт мертвецов, ведь смерть постоянна и неукоснительна, да и каждую минуту кто-то расстаётся с надземным миром. В конце концов, у господина для учёта есть целый штат счетоводов во главе с самим Одиссеем, они-то день и ночь на костяных счётах складывают почивших в бозе. А бывает, что и вычитают. Но крайне редко и в особых случаях.

Странно, что сюда ещё не отрядили начальника нижней стражи, самого Ясона, при жизни возглавившего поход за злокозненным руном золотого овна. Этот душу в прямом смысле выбьет, ежели что не так.

Сэндэлиус угрюмо окинул сверху огненным взором бессчетную цепочку ожидающих. Кого тут только не было. Бравые, тёртые калачи-вояки, грубо поносившие всё, что есть свято на земле и совсем ещё юные воины, с влажными очами и пронзительным сожалением в них о не прожитой молодости. Дети разных возрастов – от младенцев до самоуверенных отроков – в молчаливом сопровождении старших или в горестном одиночестве. Конечно, полно было и стариков, под жизненной линией коих смерть провела жирную черту расчёта. Меньше всего оказалось влюблённых пар, что странно порадовало цербера. Отчего-то взирать на бледные, блаженные лики тех, кто должен был при жизни в любви жить до гробовой доски, растя выводок детей, стражнику давно надоело. Так сказать, набило оскомину. Он до сих пор не уразумел, к чему сводить счёты с жизнью только оттого, что на пути любви встало какое-то препятствие. Для того они и даны людям, проблемы те, чтобы закалять дух и делать человечество лучше. А смертным лишь бы всё по накатанному пути идти, лишь бы рук не пачкать, или души не пятнать.

Из трёх волчьих голов мальчишку приметила белая, ей по какой-то странной иронии судьбы зрение досталось лучше, чем двум остальным. Зато слухом щедро обласкала всё та же судьбина серую голову, жестокую и скорую на расправу, ту, за которой и ушёл Сэндэлиус, из-за которой рискнул покинуть второй раз пост охранника. Первый раз не считался, тогда цербера силком увёл из пещеры Геракл, трижды проклятый герой.