Почему они убивают. Как ФБР вычисляет серийных убийц

* * *

Немного позднее, 5 августа 1998 года, «Ассошиэйтед Пресс» сообщило, что тридцатидевятилетний Росс уже передумал сдаваться без борьбы и «хочет настоящей защиты».

Хоть мне и жаль, что процесс апелляций по смертному приговору в нашей стране тянется много лет, я не могу упрекать того, кто внезапно передумал и перестал винить себя в своих преступлениях. В конце концов, это между ним и его совестью, если она у него есть. Но я прихожу к выводу, что, изначально пробудив у общественности доверие статьями в прессе, где Росс сам просил о смертной казни, он добился куда большего внимания, интереса и сочувствия к своей новоиспеченной затее избежать исполнения приговора. Так ли он беспокоился о семьях жертв, если теперь передумал и захотел спасти свою шкуру? Я не сторонник того, чтобы применять в подобных ситуациях цензуру, но, будь я редактором газеты, который прекрасно представляет, насколько сильно пресса может повлиять в данном случае на исход дела, я бы очень хорошо подумал, прежде чем публиковать рассуждения Майкла Росса.

Пока писалась эта книга, Майкл Росс снова попытался взять контроль над ситуацией: на этот раз введя себе потенциально смертельную дозу лекарства у себя в камере в тюрьме строгого режима в Сомерсе, штат Коннектикут. Тот факт, что он раздобыл препарат в нужных количествах, лишний раз подтверждает его сообразительность и искушенность во взаимодействии с системой. И вывод тут, на мой взгляд, ясен: такие парни, как Майкл Росс, всегда будут пытаться сами решать свою судьбу. Некоторые из них, самые трусливые, совершают самоубийства в момент ареста – как Леонард Лейк, маньяк-садист, который пытал и убивал девушек: он проглотил капсулу с цианидом на допросе в полицейском участке в Сан-Франциско в июне 1985-го. Многие, оказавшись в безвыходной ситуации и рискуя попасть под арест, совершают так называемое «самоубийство руками полиции». В любом случае цель у них одна: манипулировать, доминировать и контролировать, до самого конца.

* * *

Давайте скажем честно: медиа влияют на всех нас. Мы все хотим признания за свою деятельность. Я за свою карьеру сделался довольно известным и должен признать, что получал удовольствие всякий раз, когда видел в газетах посвященные мне заголовки вроде «Суперсыщик ФБР участвует в процессе Уильямса» (в «Журнале конституционной Атланты»), «Современный Шерлок Холмс из ФБР» («Сент-Луис глобал демократ») или «Леденящие душу подробности от Джона Дугласа из ФБР, прообраза агента в «Молчании ягнят» («Ю-Эс-Эй тудэй»).

Серийные преступники точно такие же. Многие из них гордятся своими «подвигами» и, оказавшись в камере, мечтают о славе самых жестоких, самых отчаянных и самых худших. Печально знаменитый Тед Банди утверждал, что академики пишут ему с просьбами позволить изучать его изощренный преступный ум. Генри Ли Лукас взял на себя по меньшей мере семьдесят убийств, которых не совершал.

Я однажды допрашивал парня по имени Джозеф Фишер – странного, склонного к вспышкам ярости, бродягу и алкоголика, который оказался в тюрьме Нью-Йорка за убийства трех женщин. Одной из них была его жена, на двадцать восемь лет старше, от которой он в определенный момент просто устал. Однако он хотел прославиться как самый грозный серийный убийца всех времен. Когда полиция арестовала его в 1979-м в округе Датчесс, Нью-Йорк, он сознался в тридцати двух убийствах, хотя за год следствия его удалось связать лишь с тремя. Каждый раз, когда мы с ним говорили, он разыгрывал передо мной драму, жаловался, что его мать была сукой, – похоже, именно так, по его мнению, должен был себя вести настоящий маньяк. Позднее он даже принимал участие в документальном фильме про серийных убийц, где снова кривлялся и признавался в многочисленных убийствах перед лицом ошарашенной публики.

Еще более причудливым и показательным примером манипулирования, доминирования и контроля уже после ареста является история Клиффорда Олсона из Ванкувера – канадца, убивавшего девушек и детей, который также считал себя звездой серийных убийств. Оказавшись в тюрьме, он предложил следствию сделку: по десять тысяч долларов за указание места сокрытия каждого из ненайденных тел. Канадские полицейские, по вполне понятным причинам, пришли в ярость и сперва отвергли его предложение, но затем главный прокурор Британской Колумбии Аллан Уильямс согласился из соображений гуманности – он считал важным, чтобы семьи жертв закрыли наконец эту тему и обрели мир. Он оговорил, что основная часть этих денег должна пойти в трастовый фонд для сына Олсона. Однако деньги попали и к нему в карман: телевизор, который стоял у него в камере в тюрьме Кингстон, был оплачен из этого выкупа. Он шутил, что выдал полиции одно тело бесплатно, в качестве бонуса. Обожая находиться в центре внимания, Олсон предложил еще одну сделку – следующие двадцать могил по выгодной цене – сто тысяч долларов за все. Этого канадские власти терпеть уже не стали. В январе 1982 года Олсон получил приговор – одиннадцать пожизненных сроков. Его популярность настолько возросла, а публичные заявления так оскорбляли разъяренных родственников жертв, что канадский судья запретил ему в дальнейшем давать любые интервью.

После того как на экраны вышел фильм «Молчание ягнят» и пресса провозгласила меня прототипом Джека Крофорда, Олсон позвонил мне в офис в Куантико. Имитируя знаменитого Ганнибала Лектора, которого агент Кларисса Старлинг привлекает для расследования серийных убийств, Олсон сообщил, что может поучаствовать в расследовании дела убийцы с Грин-Ривер[1], излагая свои соображения с точки зрения НС. Зная о личном значении, которое имело для меня дело об убийствах в Грин-Ривер, при расследовании которого я едва не погиб в 1983-м, Олсон даже заявил как-то, что сам является тем убийцей.

В течение года он звонил мне регулярно, обычно в дневное время. Я отвечал на звонки и выслушивал его, потому что, хоть и знал, какой он выдающийся лжец, все равно находил пользу в том, чтобы исследовать разум преступника. Он был красноречивый, манипулятивный, вкрадчивый – практически полная противоположность Джозефа Фишера. Неудивительно, что ему удавалось уговаривать детей последовать за ним – ведь даже руководство тюрьмы шло у него на поводу. Единственное, чего я не заметил у Олсона в ходе этих бесед – это хоть капли жалости или угрызений совести за те жизни, которые он уничтожил. По сути, все было даже хуже: он писал письма с угрозами и оскорблениями семьям своих жертв, пока тюремные власти не положили этому конец, начав проверять его почту. Как Майкл Росс, он публиковался во многих журналах и газетах, писал многочисленным журналистам. В некоторых он утверждал, что, если выйдет из тюрьмы, никогда больше не будет убивать, потому что теперь знает разницу между добром и злом. В других заявлял, что единственное средство против таких, как он, – это смертная казнь. Что угодно ради популярности. В своей камере он хранил стопку кассет, на которые записывал воспоминания о каждом из убийств, готовясь написать автобиографию. Единственное, чего он боялся, – это забвения.

Корреспондент канадского журнала «Маклин», Питер Уортингтон, писал в своей статье о том, как спросил у Олсона, почему он сравнивает себя с Ганнибалом Лектором. «О нет, не сравниваю, – ответил Олсон, – Ганнибал Лектор выдумка, а я – настоящий».

От меня, кроме телефонных разговоров, он хотел поездки в штат Вашингтон, которая освещалась бы в прессе, где он расскажет мне про Грин-Ривер и покажет, где закопаны остальные тела. Будь у меня основания предполагать, что он говорит правду, я принял бы его предложение в ту же минуту и сделал бы все, чтобы помочь канадским властям. Но я посвятил этому делу достаточно времени и знал, что он понятия не имеет, о чем говорит. Олсен просто жаждал внимания и славы, которая превратит его в человека, каким он всегда мечтал быть, но так и не стал.

Чтобы поддержать свой имидж, Олсон описывал мне, что его держат в прозрачной камере, как Ганнибала Лектора в кино. Я уточнил этот момент, и мне объяснили, что стеклом его оградили из-за ненависти других заключенных: те, прознав, что он убивал детей, бросались в него экскрементами и стаканами с мочой. Такое вот признание со стороны аудитории, которая знала его лучше всех.

Существует еще один аспект влияния медиа на преступления, который нам необходимо осветить, и это тот самый редкий случай, когда можно сказать, что преступник действовал полностью по подсказке с экрана. Вот вам классический пример.

13 декабря 1966 года по NBC начался показ телефильма «Рейс Судного дня», написанный шестикратным лауреатом премии «Эмми», пионером телевидения и создателем «Сумеречной зоны» Родом Серлингом. Это был мрачный и отлично прописанный триллер об уволенном служащем авиакомпании, который подбрасывает бомбу в пассажирский самолет. (Любопытно, что, как мы увидим, кандидатура уволенного служащего авиакомпании много лет лежала в основании рабочей гипотезы о преступлениях Унабомбера). Особенностью истории Серлинга было то, что бомба должна была взорваться, если самолет опустится ниже четырех тысяч футов над уровнем моря. Пилот, однако, придумал, как решить эту задачу – он сел в аэропорту Денвера, который находится выше этой отметки. Серлингу при написании сценария помогал его старший брат Роберт, сам состоявшийся писатель, ранее работавший редактором отдела авиации в «Юнайтед Пресс Интернэшнл». Следует также добавить, что Боб Серлинг с самого начала тревожился о результатах этого проекта и даже написал брату письмо, где говорил, что «следует тщательно взвесить вероятность того, что кто-то повторит наш замысел и действительно использует бомбу с чувствительностью к высоте».

Фильм произвел фурор, став одним из хитов сезона. Но спустя неделю после показа сообщения о заложенных бомбах с требованием выкупа поступили в компании «Истерн Эйрлайнс», «Куантас», «Транс Ворлд Эйрлайнс», «Нэйшнл», «Пан Ам» и «Нортвест». Некоторые из них выплатили деньги, но ни одной бомбы обнаружено не было. Это был типичный случай реальности, копирующей кино, копирующее реальность. Боб просто рассказал Роду не предававшуюся широкой огласке историю о бомбе, якобы подброшенной на борт самолета «Американ Эйрлайнс», пилот которого оказался достаточно изобретателен и умен, чтобы сесть в аэропорту Стэплтон, в Денвере, хотя компания в то время не совершала туда рейсов.

Серлинг, хороший друг и наставник моего соавтора Марка Олшейкера, был потрясен эффектом, который произвел его сценарий. На интервью он сказал репортерам: «Господи, лучше бы я занялся костюмной драмой с Джоном Уэйном в главной роли!» Еще много лет до своей скоропостижной кончины в 1975 году Серлинг продолжал терзаться из-за «Рейса Судного дня».

Случаи шантажа, произошедшие под вилянием этого фильма, можно отнести к преступлениям с целью наживы – то есть мотивом тут являются деньги. Мы можем с уверенностью утверждать, что их совершали злонамеренные лица; ни один порядочный человек, посмотрев шоу, не сказал себе: «Отличная идея – заработать на том, чтобы шантажировать авиакомпанию, даже не утруждаясь на самом деле подбросить бомбу!» Но мы должны признать и то, что без фильма не было бы этих случаев шантажа. «Рейс Судного дня» подбросил плохим парням идею, которой легко было воспользоваться. Это подтвердилось, когда после повторного показа спустя пять лет подобные угрозы возобновились.

Урок, который можно извлечь из случая с «Рейсом Судного дня» – и других, похожих на него, – не особенно приятен и утешителен. Надо понимать и признавать, что в обществе всегда будут те, кто берет отовсюду самое худшее, равно как извращенцы и педофилы, которые сексуально возбуждаются, рассматривая фото детей в каталоге «Мейси», а потом снимают отвратительное и жестокое детское порно. Имитаторы, которые звонили тогда с угрозами, могли точно так же вдохновиться новостным репортажем о происшествии с самолетом «Американ Эйрлайнс».

Спустя годы после демонстрации «Рейса Судного дня» Серлинг, оглядываясь назад, отвечал репортерам по этому поводу одной фразой, которую сказал и Марку: «Я в ответе перед публикой, но не за публику».

Это касается и всех нас, в сфере охраны правопорядка, и я не собираюсь выплескивать младенца – наше священное право на самовыражение – вместе с грязной водой – тем фактом, что некоторые асоциальные и преступные имитаторы пользуются им в своих извращенных целях. Но, как мы увидим в следующей главе, эти люди подводят нас к другому измерению мотива, игнорировать которое никак нельзя.

Глава 4. Назови твой яд

Имитаторы «Рейса Судного дня» использовали одну из многих форм терроризма или вымогательства, пытаясь обогатиться преступным путем. Однако есть и другая форма вымогательства, которая пугает еще больше – мы называем ее злоумышленной порчей продукции. В этой главе мы изучим несколько подобных случаев, которые могут внешне казаться похожими, но в действительности совершались абсолютно несхожими личностями, исходившими из разных мотивов.

Даже если МО в одном деле похож на другие, и даже если НС убивает людей, не вступая с ними в физический контакт, детали – от поведенческих подсказок до мотива – могут разниться, так что нам нужно подталкивать НС к тому, чтобы он или она сами выдали себя. Отчасти в этом помогает разобраться способ совершения преступлений.

Страх отравления намеренно испорченным продуктом, хоть мы и мало задумываемся о нем, давно стал частью нашего коллективного бессознательного. Когда у злой королевы в сказке не получается избавиться от Белоснежки с помощью охотника, она берет дело в свои руки и отравляет яблоко, а потом предлагает его своей жертве. Здесь мы начнем с «дедушки» всех случаев намеренного отравления продуктов – дела, которое заставило нас, как общество, ощутить свою беззащитность и оказаться в роли заложников в своих собственных домах. В ФБР этот случай назвали «Тай-яд» – убийства с отравлением тайленолом в Чикаго.

Это был мой первый случай злоумышленной порчи как профайлера и, в отличие от всех прочих дел, которые приходят мне на ум, отравления тайленолом в каком-то смысле изменили весь наш образ жизни. Мы, как покупатели, больше не принимали надлежащее качество товаров как должное, когда шли в магазин. После них компании переделали упаковки своей продукции. Появились также законы относительно данного конкретного рода преступлений – смертоносных, хоть и не тяжких в традиционном смысле слова. Интересно, что, несмотря на традиционные мотивы, они отличались от остальных случаев намеренной порчи, потому что обычно преступники, которые совершают их, просто выступают с угрозами, но никого не убивают. Этот же убивал. Кроме того, данная история отчасти осталась загадкой, потому что технически преступление до сих пор не раскрыто.

Между 29 сентября и 1 октября 1982 года в Чикаго загадочным образом скончалось семь человек; первой из них была двенадцатилетняя девочка, которая осталась дома из-за простуды и упала замертво в ванной на полу. Расследование, которое связало случаи и распознало паттерн, провели двое пожарных из пригорода, которые проходили курс по выяснению причин пожара. Филип Капителли из Арлингтон-Хайтс и Ричард Кейворт из соседнего Элк-Гроув-Виллидж услышали о странных смертях в их районе и немедленно решили разобраться в причинах. Без их вмешательства кризис мог затянуться и иметь куда более серьезные последствия. Доктор Томас Ким, заведующий отделением реанимации госпиталя в Арлингтон-Хайтс, одним из первых решил загадку с медицинской стороны и предупредил коронера округа Кук.

Смерти произошли в результате отравления цианидом, особенно быстрым и опасным ядом. Цианид мешает крови усваивать кислород из легких и переносить его по организму, поэтому у жертвы мгновенно начинается кислородное голодание. Дыхание становится глубже в бесполезной попытке восполнить дефицит, кровяное давление падает, начинаются конвульсии и наступает кома. Глаза застывают, сердце останавливается.

Единственное, что объединяло жертв, это прием капсул из красно-белых упаковок «Экстрасильного тайленола». Для полиции случай представлял большую проблему, поскольку тайленол является самым популярным из безрецептурных обезболивающих в мире. Полицейские зафиксировали номера партий, которые были отравлены, но вскоре стало ясно, что отравление коснулось отдельных бутылочек – вероятно, уже на полках в аптеке, а не на производстве. В те времена у них были просто съемные крышки, а сверху, в горлышке, шарик ваты.

Как только по городу пошли слухи об отравлениях – а они разлетелись быстро и вызвали всеобщую панику, поскольку медиа развернули целую кампанию, – глубокое и всепоглощающее ощущение угрозы и уязвимости охватило все население Чикаго, да и США вообще. Если нельзя принять обычную таблетку от головной боли, не боясь умереть, то можно ли вообще считать свою жизнь безопасной? Должен заметить, что компания «Джонсон и Джонсон», владевшая производителем тайленола, «Макнил Консьюмер Продактс», проявила себя с лучшей стороны, действуя исключительно в интересах потребителей и никак не пытаясь сохранить прибыль или защитить имидж одного из своих самых прибыльных продуктов. Они отправили в Чикаго команду химиков для тестирования тысяч образцов. Компания также предложила награду в 100 тысяч долларов за любую информацию, которая поможет поймать преступника или преступников и привлечь к суду.

Слухи продолжали распространяться – поговаривали, что за отравлениями стоит Организация освобождения Палестины.

Была сформирована следственная группа, куда вошли представители полиции Чикаго, полиции штата Иллинойс и ФБР. Всего в ней насчитывалось более сотни агентов, включая тридцать два человека из ФБР. Эд Хегарти, специальный агент из полевого офиса в Чикаго, связался со мной в Куантико и попросил помочь следствию. Его помощник, агент Том Дюхэдвей участвовал в расследовании «Тай-яда». Дюхэдвей оказался не только отличным агентом, но и потрясающим человеком. С его смертью от инфаркта в 1991-м Бюро потеряло одного из своих самых выдающихся руководителей – в то время он возглавлял подразделение разведки.

Из-за важности случая я сам полетел в Чикаго и прямиком пошел в полевой офис. Хегарти был авторитарным и самоуверенным настолько, что его прозвали Лордом Балтимором – еще когда он возглавлял полевой офис в Балтиморе. (В лицо его, правда, мало кто осмеливался так называть.) Он отвел меня в запасной кабинет, где были собраны материалы дела, указал на рабочий стол и сказал: «Ну, Дуглас, посмотрим, что ты умеешь». Так он привык себя вести. Он и другие агенты оставили меня одного. Я подумал, что они ушли на обед, оставив меня потеть в поисках разгадки – каким должен быть профиль нашего клиента.

Пролистав все фото, документы и отчеты, я первым делом подумал – как думаю всегда, когда ищу ответ на вопрос, как нам поймать преступника, – «какой же, черт побери, у него мотив?».

Трагедия была неописуемая, но жертвы не образовывали никакого паттерна. Первой, Мэри Келлерман, было всего двенадцать лет. Родители нашли ее без сознания на полу в ванной. Она скончалась в медицинском центре «Алексиан Бразерс» три часа спустя. Еще через два часа в пяти милях оттуда Адам Джейнус, двадцатисемилетний служащий почты, вернулся домой и принял тайленол от боли в мышцах плеча. Он прилег и больше не поднялся. Мужчина скончался тем же вечером в Северо-Западном госпитале. Остальные члены семьи собрались, чтобы проститься с ним в его доме. Младший брат Адама Стэнли, двадцати пяти лет, почувствовал, как от стресса у него разболелась голова, и принял две таблетки тайленола, чтобы ее снять. То же самое сделала Тереза, его двадцатилетняя жена, с которой они три месяца назад сыграли свадьбу. Когда оба они умерли, стало ясно, что у медицинских властей большие проблемы.

Мэри Рейнер тоже, как и Адам Джейнус, двадцати семи лет, вернулась домой из больницы, где родила неделю назад четвертого ребенка. Ее жизнь закончилась в той же больнице, где началась его. Мэри Макфэрленд, 31-летняя мать двоих сыновей, приняла тайленол, пожаловавшись коллегам на страшную мигрень. Тем же вечером, в среду, ее на «Скорой помощи» увезли в госпиталь, где она скончалась еще до наступления утра. Следователи нашли у нее в сумочке пузырек от «Экстрасильного тайленола». А Пола Принс, стюардесса тридцати пяти лет, была найдена на полу в ванной в своей квартире, когда не явилась на рейс. Судя по рецепту, обнаруженному там же, она купила «Экстрасильный тайленол» за пару часов до того, как его срочно изъяли из продажи.

Еще одним загадочным моментом было то, что убийца не следовал привычной схеме: большинство вымогателей заявляют о себе, а потом выдвигают требования. Например, этот случай имел бы куда больше смысла, и мотив был бы яснее, если бы НС отправил письмо в местную газету, на телевидение или в полицейский департамент, где указал бы, что следует поискать на такой-то полке в такой-то аптеке, чтобы обнаружить продукт, который он отравил. Дальше, если его требования не будут выполнены, он начнет убивать. Этот же сразу перешел к убийствам, не пытаясь обозначиться и выдвинуть требования.

В отличие от обычных убийств обследование места преступления тут не могло дать никаких прямых указаний на преступника. Не было конкретной точки, на которой следовало сосредоточиться – как бывает с закладкой бомбы. Да и где вообще находилось это место преступления – в магазине, на заводе или дома у жертвы, где она приняла отравленное лекарство? Что мы могли там найти? Это преступление было настолько трусливым, что не стоило ждать даже звонка в прессу с заявлением о личности преступника. Если бы он увидел результаты своих действий воочию, то, я уверен, пришел бы в невероятное волнение.

Несмотря на тот факт, что я только начинал карьеру в профилировании и никогда раньше не занимался случаями злонамеренной порчи товара, а также не проводил интервью с преступниками, совершавшими подобное, мне казалось, что убийца должен соответствовать модели, которую мы наблюдаем у других трусливых преступников-хищников. Каков бы ни был его конкретный мотив, в целом им движет ненависть и злоба. Он испытывает приступы тяжелой депрессии и отчаяния. Чувствует себя везде чужим, беспомощным, безнадежным, бессильным, но одновременно убежден, что общество обходится с ним несправедливо. В жизни он потерпел немало поражений, в том числе в процессе учебы, на работе, в обществе и в отношениях с женщинами того же возраста и интеллектуального уровня. Я даже предположил, что отчасти его состояние может объясняться физическим уродством или инвалидностью. Как поджигатели, он должен тяготеть к властным или псевдовластным сферам деятельности и работать, например, охранником, водителем «Скорой» или помощником пожарных – что-то в этом роде. Но и на этой работе у него наверняка есть проблемы. Я бы не удивился, узнав о военном прошлом; такие люди часто стремятся в армию или на флот. И снова – если у него есть военное прошлое, стоит поискать в нем эпизоды психических проблем и соответствующего лечения.

Каков бы ни был мотив отравителя, в целом им движет ненависть и злоба. Он испытывает приступы тяжелой депрессии и отчаяния. Чувствует себя везде чужим, но одновременно убежден, что общество обходится с ним несправедливо.

С уверенностью я мог сказать, что наш НС – белый мужчина в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет, депрессивный одиночка. Поразмыслив о том, что он натворил, я отнес его к категории «убийц на расстоянии» – тех, кто постоянно думает об убийстве, но никогда не решится поднять руку на выбранную жертву. Я был также уверен в своем предположении о том, что у него имелся некий стрессовый фактор, как обычно бывает в хищнических убийствах. Основываясь на том, когда было совершено первое преступление, этот стрессор – потеря работы, жены, подруги или, возможно, одного из родителей – возник в середине сентября.

Что еще мы знали или могли предположить?

Способ совершения преступления был нехитрым: НС просто открывал пузырьки на аптечных полках, бросал капсулы с цианидом и закручивал крышку обратно. Соответственно, я не рассматривал его как особо организованного или методичного правонарушителя. Это позволяло откинуть кандидатуры, занимавшие достаточно высокие посты в «Макнил» или «Джонсон и Джонсон», хотя оставались рядовые сотрудники, которые могли затаить на компанию злобу и действовать из мести. Проблема была в том – и я указал это в профиле, – что мы не знали, злится ли преступник на производителя, на аптеки, продающие лекарства, на жертв или на общество в целом. Точно так же выбор тайленола в качестве средства для распространения яда мог иметь значение, а мог и не иметь. Возможно, дело было в популярности этого лекарства и большом количестве потенциальных жертв; а может, преступнику просто нравилась упаковка. Цианид раздобыть очень легко, поэтому отслеживать его продажи было все равно что искать иголку в стоге сена.

Я предполагал, что этот парень может возвращаться на место преступления, особенно когда пресса раструбила об отравлениях на всю страну. Он мог посещать не только аптеки, где отравил капсулы, но и могилы жертв, раз пресса сообщила их имена. Он мог даже скрытно наблюдать за их домами.

Он ездил на машине пяти лет или старше, в не очень хорошем состоянии. Судя по способу совершения преступления – по тому, как были отравлены капсулы тайленола, – он был неловким и рассеянным, а не собранным и целеустремленным человеком. Я подумал, что это должно отражаться и на состоянии его автомобиля. Он мог быть и из тех, на которых ездят полицейские – например, большой седан «Форд», олицетворяющий силу и власть – два качества, к которым преступник стремится.

Следственная группа собиралась заняться недовольными служащими – и бывшими служащими – компаний «Джонсон и Джонсон» и «Макнил», а также конкретных аптек, в которых было отравлено лекарство. Но чем больше я об этом думал и чем больше узнавал об обстоятельствах отравлений тайленолом, тем сильней убеждался, что мотивом преступника была просто злоба и агрессия по отношению к обществу, которое отнеслось к нему несправедливо или проигнорировало, а не возмущение и недовольство собственно компанией или аптекой. Этот парень мстил человечеству вообще, считая, что оно плохо с ним обошлось. Скорее всего, в прошлом он слал письменные обращения людям у власти, например президенту Рональду Рейгану и мэру Чикаго Джейн Бирн, но в принципе это мог быть кто угодно, от директора ФБР до римского папы. В письмах наверняка перечислялись те несправедливости, за которые он не получил должного морального удовлетворения. Он чувствовал себя обойденным, и это стало причиной эскалации. Поскольку в письмах должно было фигурировать его настоящее имя, это могло дать следствию неплохую зацепку.

Что ж, таков был профиль, который я составил, сидя в одиночестве в кабинете полевого офиса ФБР в Чикаго. Но под него подходило огромное количество людей, поэтому напрямую к преступнику он нас вывести не мог. Скорее, профиль был призван помочь полиции сузить круг подозреваемых, когда таковые появятся, и расставить в нем приоритеты. Кроме того, на его основе можно было разработать проактивную стратегию, чтобы заставить НС вступить со следствием в противоборство.

Я подумал, что одной из его личностных черт, на которых полиция может сыграть, должно быть любопытство. Человек, который не поленился заменить тайленол на цианид, наверняка должен полюбопытствовать, что случилось дальше: как отреагировали аптеки, продавшие отравленное лекарство? Изменили они процедуры продаж? Что творится с семьями погибших? А как ведет себя компания-производитель? Тем или иным способом он постарается отследить, как его влияние сказалось на жизнях других людей.

Из любопытства он может заговаривать с посетителями баров или с продавцами в аптеках, а также с полицейскими на дежурстве. Он впервые в жизни привлек к себе внимание всего мира, отчего самооценка его должна была взлететь до небес. Скорее всего, у него есть альбом с вырезками, а также дневник, где он описывает свои действия. Если нам удастся добраться до этих личных записей, они наверняка откроют нам его переживания относительно собственной неполноценности.

Властям я советовал бы продолжать давить на него, делая заявления для прессы в позитивном ключе. Нельзя говорить ничего вроде «дело до сих пор не раскрыто» или «следствие зашло в тупик». НС не должен сорваться с крючка, не должен решить, что останется безнаказанным. Но также на этой стадии нельзя его злить, публично называя сумасшедшим или маньяком. Было бы неплохо найти какого-нибудь психолога или психиатра, который согласится заявить в прессе, что НС – жертва общества, то есть подтвердить его мнение о себе. Так мы позволим ему сохранить лицо, и, возможно, он обратится к этому специалисту или даже посетит (скорее всего, под вымышленным именем) его кабинет. Оглашая эти рекомендации, я не знал, что генеральный прокурор штата Иллинойс Тайрон Фэнер в тот самый момент, выступая по телевидению, назвал отравителя тайленола опасным сумасшедшим.

Пресса всегда играет значительную роль в подобных делах, потому что НС реагируют на освещение их случаев. Мне очень хотелось, чтобы пресса пошла нам навстречу и опубликовала правду: полную и неприкрытую правду о жертвах. Если они так поступят, я буду очень доволен, и как «охотник за разумом» и как человек, отстаивающий права жертв и отношение к ним как к людям, а не к цифрам страшной статистики. Иными словами, если заставить НС увидеть в жертвах человеческих существ, а не абстрактные мишени для его гнева, то с таким типом личности у нас может появиться шанс вызывать у преступника чувство вины и угрызения совести. Я советовал бы газетам подергать за все ниточки: опубликовать фотографии жертв и мест их захоронения, – чтобы не только НС, но и все читатели увидели в них пострадавших безвинно.

Когда я получил список жертв, наиболее убедительной в этом смысле мне показалась Мэри Келлерман, которой было всего двенадцать лет. Если пресса не сможет пробудить у аудитории искренние чувства, описав ее случай, то прием, скорее всего, не сработает вообще. Хорошо бы указать в статье местоположение ее могилы, тогда полиция установит там наблюдение – велик шанс, что терзаемый угрызениями совести НС явится туда извиняться перед погибшей девочкой.

Еще одной возможной темой для публикаций в прессе могли стать аптеки, где продали отравленный тайленол; пускай журналисты опишут – в общих чертах, не выдавая реальной тактики, – какие меры принимаются для защиты потребителей. Это может подтолкнуть НС к тому, чтобы самому показаться в аптеке и проверить, насколько изменились стандарты безопасности. Я изучил расположение и окружение всех пострадавших аптек и рекомендовал ту, которая находилась дальше всего от больших улиц, чтобы ее не наводнили просто любопытные. Другой вариант – привлечь управляющего какой-нибудь аптекой, где отравлений не было, чтобы он похвастался мерами безопасности, которые предпринял, и заверил общественность, что никакой убийца не сможет отравить у него тайленол. Преступник может воспринять это как вызов. Установив в аптеке круглосуточное наблюдение, полиция получит еще одну возможность поймать отравителя на приманку.

Дальше я предложил сценарий с ложной тревогой, при котором полиция и ФБР приезжают в аптеку в какой-нибудь изолированный пригород на вызов, но он оказывается ложным. Глава местной полиции или следователь могут публично заявить, что своевременными действиями «отпугнули» преступника. Их заявление также способно выманить его из норы.

Если установить ночное наблюдение на могилах жертв, у нас увеличатся шансы поймать НС, когда он явится к одной из них. Я рекомендовал положить на каждый памятник по небольшому крестику на время наблюдения в надежде, что убийца заберет его в качестве сувенира. Еще я предложил объявить набор волонтеров для работы на горячей линии и приема информации от населения в надежде, что НС постарается попасть в их число.

Когда я закончил с профилем и анализом дела, была почти ночь. Я отдал его на печать и подождал, пока Эд Хегарти и его коллеги вернутся в офис. Насколько я помню, они пришли только около полуночи. Хегарти взял мой отчет – шесть или семь страниц убористого текста – и быстро их пробежал, пока я молча стоял рядом. Закончив читать, он поднял глаза и заметил: «Очень впечатляет». Из уст Хегарти это была наивысшая похвала.

Тем временем «Джонсон и Джонсон» предпринимала со своей стороны решительные действия; в прессе было опубликовано сообщение, что компания отзывает по всей стране 260 тысяч упаковок «Экстрасильного тайленола».

На следующий день мы с Томом Дюхэдвеем отправились на встречу с местными полицейскими, работавшими над делом, чтобы ознакомить их с профилем. Не успел я сколько-нибудь продвинуться, как один из них, старший группы, перебил меня и представил свое описание тайленолового убийцы. Он когда-то участвовал в расследовании по делу Ричарда Спека, и, по сути, огласил его профиль – мерзкий обозлившийся сукин сын, который убивает всех, до кого дотянутся руки. Помимо того, что этот упрощенный вариант подходил множеству преступников в Чикаго и в любом другом городе, и потому не имел смысла, он к тому же был полностью неверным.

Я выслушал полицейского с каменным лицом, закипая внутри. Когда он закончил, я просто встал и пошел к двери.

– Куда это вы? – окликнул меня он.

– Ухожу, – ответил я. – Зачем я вам нужен?

Много раз за мою карьеру меня обвиняли в заносчивости. Но когда приходится сталкиваться с таким количеством сопротивления и с подобными заявлениями в лицо, лучше обладать большой уверенностью в себе и лидерскими качествами, потому что ты можешь направить огромный полицейский ресурс по определенному пути, и в случае ошибки расплачиваться тоже тебе.

– Да нет, давайте поговорим! – воскликнул он. Поэтому я остался.

Том проявил себя как настоящий дипломат и постарался сгладить неловкость. Внешне он держался спокойно, но по тому, как он жевал зубочистку, я понял, что внутри у него – настоящая буря, особенно с учетом того, какую роль ему приходится выполнять. Любопытно, что несколько лет спустя тот полицейский приехал к нам в Куантико на продвинутый курс; он общался со мной очень вежливо, и мы прекрасно поладили с ним.

Судя по отчетам, флаконы с отравленным тайленолом были произведены на двух разных заводах, в Пенсильвании и в Техасе, что делало крайне маловероятной возможность отравления где-либо еще, кроме как на аптечной полке. И произошло это незадолго до их приобретения, поскольку, по словам главного токсиколога патологоанатомической службы округа Кук, цианид довольно быстро растворил бы желатиновые капсулы препарата. Количество отравленных капсул во всех флаконах разнилось, и, насколько мы могли судить, в каждой аптеке был всего один отравленный флакон.

Я изложил Хегарти и Дюхэдвею свои рекомендации насчет привлечения журналистов. Эд предложил двух известных чикагских колумнистов, Майка Ройко и Боба Грина. Я сказал, что предпочел бы криминального репортера, имеющего опыт сотрудничества с полицией и властями как источниками информации, который знает, как прийти к соглашению, не нанеся урона репутации полиции или прессы. Однако местные агенты настояли, что это должен быть колумнист, талантливый автор, уже завоевавший доверие аудитории. Я остался в меньшинстве и смирился с их выбором.

Хегарти связался с несколькими местными изданиями, чтобы узнать, какое возьмется за освещение событий в рекомендованном ключе. Хочу еще раз отметить здесь, что речь не шла о манипулировании новостями или публикации ложной информации, потому что на этот счет периодически возникают подозрения. Я уже объяснил свои соображения по проактивным стратегиям юристам из подразделения криминальных расследований ФБР в Вашингтоне и заверил их, что не собираюсь лгать прессе. Я собираюсь выступить источником информации и, как любой источник, имею возможность преподнести эту информацию в определенном ключе. Если репортер пожелает воспользоваться моими знаниями и информацией, он или она может это сделать; в остальном я никак не контролирую материал, который выйдет в печатном виде или будет транслироваться по радио и телевидению. Я очень надеюсь, что пресса поможет нам поймать преступника, но в действительности могу лишь рассказать свою историю и надеяться на лучшее.

Боб Грин, колумнист «Чикаго трибьюн», согласился встретиться со мной. Он уже переговорил со своим редактором Джимом Сквайрсом, и они успели повстречаться с Хегарти и Ричардом Бржечеком, суперинтендантом чикагской полиции, в офисе Сквайрса. Хоть я все равно предпочел бы опытного криминального репортера, должен признать, что искренне восхищался Грином, поскольку читал его колонку, когда она выходила в моей собственной местной газете в Виргинии.

Он вошел ко мне в номер в «Холидей-Инн» в сопровождении Тони де Лоренцо, спецагента ФБР, который его и привез. Я рассказал Грину о том, чем занимается мой отдел в Куантико: мы изучаем личности преступников и пытаемся выяснить мотивы серийных убийц. Я объяснил, что они деперсонализируют свои жертвы, а некоторым вообще наплевать на жизни других людей. Но есть и такие, кто еще способен, при определенных обстоятельствах, испытывать угрызения совести; я готов был поклясться, что тайленоловый НС – один из них.

В процессе беседы мы с Грином сошлись, что история Мэри Келлерман – самая показательная по всем журналистским стандартам. Она – младшая из жертв, приняла тайленол от простуды, упала в ванной и умерла, и родители нашли ее труп, одетый в пижаму. До сих пор они отказывались говорить с репортерами.

«Я написал бы эту историю, даже если бы не встретился с вами. Если обеспечите мне доступ в их дом, я переговорю с родителями», – сказал мне Грин.

Мы с де Лоренцо пообещали это устроить. Не внушая ему, что он должен написать, мы с Тони доверительно рассказали, какой стратегии собираемся придерживаться. Если он опубликует статью в своей колонке, за домом Келлерманов и за могилой Мэри будет установлено круглосуточное наблюдение.

Деннис и Джина Келлерман согласились побеседовать с Грином, и Тони отвез его к ним домой на следующее утро. Журналиста представил скорбящим родителям ЛеРой Химбаух, еще один спецагент ФБР, непосредственно работавший с семьей, который успел завоевать их доверие. Джина в слезах рассказала Грину о том, как хотела купить пузырек тайленола поменьше, но подумала, что таблетки еще пригодятся, когда простуда у дочери пройдет, поэтому взяла большой. А он оказался отравленным. Мэри была их единственным ребенком, больше Джина рожать не могла. Деннис добавил, что только и думает, как бы это чудовище скорее поймали.

Материал, опубликованный Бобом Грином, был красноречив и бил в самое сердце. Статья начиналась так:

Если ты – тайленоловый убийца, это может иметь для тебя значение. А может и не иметь, никакого.

Если ты – тайленоловый убийца, твои смертельные эскапады могут казаться тебе безупречными в своем исполнении. Ты отравил капсулы, и люди погибли; ты внушил целой нации страх. Если ты убийца, то успех твоей миссии должен был тебя удовлетворить.

А еще, если ты – тайленоловый убийца, тебе, возможно, немного интересны люди, которых затронул в конце концов твой план: те, кому не повезло купить флаконы, до которых ты дотянулся.

Дальше он описывает улицу, где живут Келлерманы и дает их адрес. Грин позднее говорил, что редакторы не советовали ему включать в текст столь конкретную и личную информацию, но вместо того чтобы объяснять свое решение, он просто попросил ничего не менять.

В процессе работы над этим материалом Грин много размышлял о журналистской этике, о чем упоминал впоследствии в своей колонке в журнале «Эсквайр», где был приглашенным редактором. Он писал там: «Одно дело говорить, что репортерам нельзя сотрудничать с властями, и совсем другое – знать, что семь человек погибли от отравления в непосредственной близости от тебя, и ответить: нет, я помогать не буду».

В заключение Грин добавлял: «Каждое утро ты встаешь, идешь на работу и стараешься делать ее на совесть. Иногда ты спрашиваешь себя, удается тебе это или нет. Точно так же и я – пишу слова на бумаге и очень надеюсь, что это не зря».

Естественно, я искренне восхищался Бобом Грином, и не только с позиций агента ФБР, но и как заинтересованный читатель и гражданин. На мой взгляд, он продемонстрировал, что вступление в журналистскую когорту не означает отказа от общечеловеческих ценностей – и то же самое касается полицейских и агентов ФБР.

Тайленоловые отравления гремели на всю страну. Люди боялись принимать самые обычные лекарства. Один отравленный флакон был обнаружен в аптеке торгового центра близ аэропорта О’Хара. Что, если кто-нибудь из путешественников увез яд на другой конец страны? И что, если следующими под удар попадут продукты повседневного спроса – тот же растворимый кофе?

«Что за человек мог замыслить такое: осторожно открывать капсулы, засыпать яд внутрь и смотреть, как отравленный пузырек стоит среди других таких же на полке аптеки?» – вопрошала редакторская колонка «Вашингтон пост» от 6 октября 1982 года. Под подозрение стали попадать разные случаи смертей и болезней, не имевшие на самом деле ничего общего с отравлением цианидом. Имитаторы слали угрозы; медиумы делились своими прозрениями.

В то мое пребывание в Чикаго произошел один драматический и одновременно забавный инцидент, который подтвердил не только действенность моих теорий, но и закон неожиданных последствий. По моей рекомендации полиция Чикаго установила наблюдение за могилой Мэри Келлерман после того, как статья Грина вышла в свет. Полицейские провели на кладбище несколько ночей; а место это, можете мне поверить, не самое приятное, поэтому дежурить там никто не рвался. Представляю себе, как эти парни, получая задание, закатывали глаза и думали вместе с начальством: «Ну да, Дуглас, великолепная идея! Почему бы тебе самому не поторчать на погосте ночку-другую?» Думаю, они уже собирались отказаться от наблюдения, когда внезапно сорвали куш.

Какой-то мужчина явился на могилу и начал говорить. Вокруг никого не было, поэтому обращался он непосредственно к Мэри!

Он упал на колени, рыдая: «Прости меня! Я не хотел! Это вышло случайно!» Великолепно; убийцы часто говорят, что совершили преступление нечаянно. Полицейские возрадовались (похоже, Дуглас все-таки не прогадал), уже представляя, какими героями станут назавтра, когда распространится новость о том, кто поймал тайленолового убийцу. «Прости меня, Сьюзан», – прорыдал подозреваемый.

Полицейские замерли. Подождите секундочку – Сьюзан? Кто такая, черт побери, Сьюзан?

Оказалось, что он стоял перед соседней с Мэри могилой. Там была похоронена жертва автомобильного наезда, виновник которого скрылся, а теперь пришел на могилу, когда поблизости была полиция. Хорошая новость – в ту ночь наезд был раскрыт, и мы подтвердили то, что знали из моих исследований о психологии преступников: вне зависимости от типа личности и разновидности совершенного преступления они могут возвращаться на место его совершения и на могилы жертв по разным причинам. Поэтому хотя бы часть детективов мне удалось убедить в своей правоте. Плохая новость, естественно, что тайленоловый убийца оставался на свободе. Позднее мы узнали, что наш главный подозреваемый к моменту установки наблюдения уже покинул город.

Я пробыл в Чикаго около недели, а затем отслеживал тайленоловое дело из Куантико. Следственная группа трудилась не покладая рук. Они опросили работников всех пострадавших аптек, включая уволенных, ходили по домам с набросками портретов подозреваемых, которых видели в аптеках или поблизости, пытались снять отпечатки пальцев с отравленного флакона, который был обнаружен на аптечной полке. Они просматривали километры видеозаписей с камер наблюдения. ФБР попросило, чтобы на похоронах Полы Принс сняли новостной репортаж. Одной из лучших наводок стали показания пожилой дамы, которая утверждала, что видела в аптеке мужчину, который вытащил что-то из кармана пиджака и поставил обратно на полку. В тот момент она подумала, что это, возможно, вор, передумавший красть.

Генеральный прокурор Иллинойса Тайрон Фэнер, координировавший действия следственных групп на уровне местной полиции, штата и США в целом, делал публичные заявления, в которых утверждал, что преступников может быть несколько – он основывался на том аргументе, что некоторые отравленные капсулы были запечатаны тщательнее, чем остальные. Я считал, что мы имеем дело с одним человеком и продолжал строить на этом свои рекомендации. Различные психиатры и ученые начали составлять собственные профили; некоторые упирали на версию с уволенным служащим, от которой я отказался. Один психиатр из Северо-Западного университета, участвовавший в защите Джона Уэйна Гэйси, считал, что наш отравитель должен быть похож на Гэйси.

Шли недели, новых отравлений не происходило, но и ареста тоже. Многие регионы по всей стране отменили празднование Хеллоуина и охоту за сластями. Практически у всех были собственные, реальные или надуманные, страхи. Организация по управлению торговлей продуктами питания и пищевыми добавками США сообщала о 270 случаях возможного отравления продуктов с момента первого инцидента в Чикаго, тридцать шесть из них классифицировались как «тяжелые».

«Ситуация выходит из-под контроля», – заявил представитель Департамента защиты прав потребителей одного из штатов.

Следователи искали другие случаи смерти от цианида, пытаясь проследить между ними связь, в том числе отравление студента-выпускника из Филадельфии (которое в результате оказалось суицидом), еще одно отравление в Калифорнии и одно в Канзасе. Вернон Уильямс-младший, безработный отец двух сыновей, немного за тридцать, был приговорен к двум годам тюремного заключения за шантаж после попытки получить 100 тысяч долларов от компании «Джонсон и Джонсон», угрожая отравить еще больше тайленола. Он заявил, что почерпнул свою идею из новостных репортажей о смертях в Чикаго. И это был лишь один случай из многих.

Несмотря на все усилия следствия, подозреваемых удалось выявить очень немного. Один был работником продуктового склада, который много возился с химикатами, а недавно отказался пройти проверку на детекторе лжи. Он жил в пригороде Чикаго, имел проблемы с психикой и посылал письма с угрозами аптечной сети, в одной из аптек которой нашли отравленный флакон.

А еще имелся тридцатишестилетний Джеймс Уильям Льюис, бывший бухгалтер, который пытался получить от «Джонсон и Джонсон» миллион долларов, угрожая в письме новыми отравлениями, если деньги не переведут ему на счет в чикагском банке. Подписался он другим именем, Роберт Ричардсон, которым уже пользовался раньше, и напомнил лишний раз, что «пока потратил меньше пятидесяти долларов и всего по десять минут на флакон». Фармацевтическая компания была готова выплатить эту сумму, чтобы избежать дальнейших инцидентов, но ФБР посоветовало руководству этого не делать. Следственная группа и Бюро изо всех сил искали Льюиса (который предусмотрительно скрылся из города еще до начала отравлений), чтобы предъявить обвинение в вымогательстве и проверить, не совпадут ли его маршруты с предполагаемыми перемещениями отравителя. Будучи в бегах, Льюис отправил несколько написанных от руки посланий за подписью Роберта Ричардсона в «Чикаго трибьюн», отрицая какую-либо связь с отравлениями и называя себя «жертвой».

В одном содержались до странности параноидные слова: «Мы все не вооружены, если не считать наши конечности анатомическим оружием. Мы не имеем права носить оружие, какими бы жуткими подробностями нас ни пичкали из полицейских отчетов. В нашей стране вооружены только два типа людей, мало отличающиеся друг от друга: преступники и полиция. Мы, остальные, ни то ни другое».

Как только я это прочитал, то сразу сделал себе заметку. Я относил тайленолового убийцу к трусливому типу, который не может решиться на прямую конфронтацию, поэтому, несмотря на внутренний гнев, вряд ли возьмется за пистолет.