Вниз по реке к морю

– Когда брился, порезался.

Я решил побороться с системой. За два дня я ввязался в полдюжины драк. Меня посадили в одиночку, но на четвертое утро карцера безумный даже на вид парень по имени Минк выплеснул ведро мочи мне в камеру через решетку на двери. У Минка были серые глаза, смуглая кожа и курчавые светлые волосы.

Охрана так и не прислала никого, чтобы убрать мою камеру.

В этой кромешной вони я и стал планировать убийство. В следующий раз, когда Минк, проходя мимо моей камеры, подался вперед, делая вид, что принюхивается ко мне, он ошибся буквально на несколько сантиметров, и я его достал. Этот клоун даже понять ничего не успел, а я уже держал его в удушающем захвате, который не раз отлично срабатывал с подобным отребьем. Я убью его и любого, кто только посмеет поднять на меня руку. Я проведу в тюрьме всю оставшуюся жизнь, но ни дружки Минка, ни охрана не посмеют ко мне больше сунуться.

Охранники подоспели быстрее, чем я удушил этого поганого метателя мочи. Чтобы отцепить меня от него, им пришлось открыть дверь моей камеры, после чего я насмерть сцепился уже с «миротворцами». Раньше я и не знал, каково это, когда тебя бьют дубинками. В пылу ярости ударов не чувствуешь, но в ту ночь все кости у меня болели просто невыносимо.

Всего за пару дней я превратился из полицейского в преступника. Я думал это худшее, что может случиться. Как же я ошибался!

На следующий день, когда я уже успел притерпеться к запаху мочи на своей одежде, к камере подошли четверо охранников в полной экипировке спецназа. Кто-то нажал на рычаг, чтобы открыть дверь, и они вломились внутрь, зажали меня, повалили на пол и сковали руки наручниками и ноги кандалами. Они меня тащили из коридора в коридор, пока не впихнули в комнатушку, такую тесную, что там даже троим нельзя было сыграть в покер за крохотным металлическим столом, накрепко приваренным к полу.

Меня приковали цепями к стулу, столу и к полу. Так запугивали многих подозреваемых. А я их допрашивал. И никогда не задумывался о том, как они себя ощущают и с чего бы это кому-то ждать откровений от человека, которого вот так сковали.

Я принялся рваться из цепей, но боль от побоев накануне была так сильна, что я быстро сдался.

Стоило мне прекратить двигаться, как время сгустилось вокруг меня, словно янтарная смола вокруг мошки, сделавшей всего один маленький неверный шаг. Я слышал собственное дыхание, чувствовал пульс в висках. В тот момент я понял фразу «отбывать срок». Я был этим отбывающим.

И вот когда я уже отчаялся, в комнату вошел высокий, а возможно, кто-то скажет, что красивый, ирландец.

– Глэдстоун, – выдохнул я как слово молитвы.

– Выглядите вы дерьмово, ваше величество.

– И разит от меня мочой.

– Я уж не стал об этом, – проговорил он, усаживаясь на металлический стул напротив моего. – Мне позвонили и сказали, что ты отправил заключенного в лазарет, а следом за ним еще троих охранников, чтобы ему там не было скучно. Одному ты нос сломал, другому – челюсть.

Я невольно ухмыльнулся и увидел, как моя боль отражается в глазах Глэдстоуна.

– Что с тобой, Джо?

– Да здесь просто дурдом какой-то, Глэд. Меня били, ножом полоснули, облили мочой. И никому никакого дела.

Сержант Глэдстоун Палмер был высок и поджар – метр девяносто, на целых десять сантиметров выше меня, губы его всегда улыбались или вот-вот были готовы улыбнуться. Он пристально поглядел на меня и покачал головой.

– Ну и дела, парень, – проговорил он. – Они на тебя накинулись, как свора собак.

– Кто подписал бумаги по девчонке? – спросил я.

– Они пришли по электронной почте от главы департамента, я позвонил в офис, но они сказали, что никто такого письма не отправлял.

– Я ее не насиловал.

– Было бы легче, если бы член у тебя не был такой большой и черный. Только глянешь, как она на него смотрела, сразу легко представить, как она перепугалась.

– А остальная часть видео?

– Единственная камера там в гостиной, и это все, что на нее попало.

И тут я вспомнил, что она захотела подняться наверх, в постель, после первого акта нашей трагической драмы. Это был план.

– Меня подставили, Глэд.

Мой друг поморщился и снова покачал головой.

– Меня подставили!

– Слушай, Джо, – проговорил он после почти полуминутного молчания. – Я не говорю, что это не так. Но все мы знаем, какой ты бабник, и есть еще одно обстоятельство.

– Какое?

– Если это подстава, то выполнена она безупречно. На основании видеозаписи и показаний девушки тебя взяли как истязателя. Боже правый, ты же ее за волосы тянул!

– Она сама попросила, – попытался объяснить я, прекрасно понимая, как эти слова прозвучат в суде.

– На пленке нет звука. А выглядит все так, будто она просит тебя прекратить.

Я хотел сказать хоть что-то в свое оправдание, но не смог найти слов.

– Но проблема даже не в этом, – продолжил Глэдстоун. – Проблема в том, что у тебя есть враги. Сильные и влиятельные настолько, чтобы достать тебя здесь и прикончить.

– Мне надо покурить, – только и сумел ответить я.

Мой единственный в мире друг прикурил «Мальборо», встал и подал мне сигарету. Зажав ее губами, я глубоко затянулся, задержал дыхание, потом выпустил дым через нос. Ощущение было великолепное. Я кивнул и снова затянулся.

Никогда не забуду, как холодно было в этой комнате.

– Спокойно, Джо, – произнес мой друг. – Ты особо не болтай про подставу ни здесь, ни с адвокатом. А я в это дело вникну и еще поговорю с главой департамента. У меня есть контакты в его конторе. Да и здесь я знаю пару людей. Уберем тебя из общего отстойника и посадим в отдельную камеру. По крайней мере, ты будешь в безопасности, а я пока тут поколдую.

Когда ты благодарен за то, что тебя сажают в одиночку, кажется, ниже уже падать некуда.

– А Моника? – спросил я. – Ты можешь провести ее сюда повидаться со мной?

– Она не хочет тебя видеть, Кинг. Детектив, который ведет дело, Жаклин Брайер, показала ей видеозапись.

Моей благодарности за отсидку в одиночке хватило ненадолго. Комнатушка была темная и маленькая. В ней были нары, старый алюминиевый унитаз и два с половиной шага свободного пространства. Подняв руку на полметра над головой, я мог коснуться потолка. Еда была такая, что временами меня от нее выворачивало. Но приносили ее только раз в день, поэтому я всегда накидывался на нее с жадностью. Праздник был, когда давали растворимое картофельное пюре с вяленой говядиной, отварной зеленый горох и – раз в неделю – кубик желе.

Но я не был одинок – благодаря тараканам, паукам и клопам. Я не был одинок, потому что вокруг были десятки людей – таких же, как я, одиночников, – которые часами кричали и плакали, а иногда пели и ритмично топали в такт.

Один из них откуда-то знал мое имя и частенько принимался оскорблять меня и сыпать угрозами: «Я тебя в зад трахну, а когда выйду отсюда, сделаю то же с твоей женой и с девчушкой».

Я ни разу не удостоил его ответом. Зато я нашел железный прут, который слегка выпирал из бетонного пола. Я принялся расшатывать эту арматурину и расшатывал до тех пор, пока наконец, спустя восемь приемов пищи, не выломал ее.

Двадцать пять сантиметров ржавого железа с ручкой, сооруженной из обрывков ветхого одеяла. Кто-то умрет в этих стенах; будем надеяться, что именно тот, кто смеет угрожать моей семье.

* * *

За все это время они ни разу не выпустили меня из камеры. Я сидел там и страстно мечтал о книге или газете и о том, чтобы был свет, под которым их можно почитать. Заточенный в одиночном изоляторе, я проникся любовью к печатному слову. Я жаждал новелл и заметок, рукописных писем и компьютерных экранов, полнящихся мудростью веков.

За эти недели я совершил подвиг, который никак не удавался мне прежде, – бросил курить. Сигарет не было, и синдромы ломки просто присоединились к прочим страданиям.

Жалобы других заключенных превратились в фоновый шум, как звук движущегося лифта или песня, которую сотни раз слышал, а слов так и не знаешь.

Я постоянно стискивал изготовленную в камере дубинку. Кто-то умрет здесь от моей руки… А две недели спустя уже стало, собственно, неважно кто.

Я съел уже восемьдесят три порции тошнотворной еды и крепко спал в тот момент, когда четверо облаченных в бронежилеты охранников вломились в камеру, заковали меня в наручники и куда-то повели. Воспользоваться дубинкой я не сумел, потому что свет снаружи ослепил и дезориентировал меня.

Я орал на тюремщиков, требуя чтобы мне сказали, куда меня ведут, но никто не ответил. То и дело меня тыкали кулаками, но по сравнению с тем, что эти ребята действительно могли сделать, то были лишь ласковые поглаживания.

Доставили меня в довольно просторное помещение и тут же приковали к стальным кольцам, приваренным к полу. Я сел на табурет в торце длинного стола. Флуоресцентный свет жег глаза, и голова от него болела невыносимо. Я еще подумал, не придет ли кто-нибудь сюда, чтобы убить меня. Я помнил, что это Америка, и тут ребята, которые работают на закон, не убивают без решения суда. Впрочем, я был в этом уже не совсем уверен. Может, они казнят меня за то, что я стал несостоявшимся убийцей в этих стенах.

– Мистер Оливер, – раздался голос женщины.

Я перевел взгляд туда, откуда слышался голос, и поразился, поняв, что она вошла в эту комнату совершенно беззвучно. За ее плечом стоял здоровенный черный парень в синей форме, которого я прежде никогда не видел. И я не слышал, как они вошли. Звуки поменяли для меня свое значение, и теперь я даже не был уверен в том, что именно я слышал.

Я рявкнул на нее – таким словом, какого никогда не использовал ни прежде, ни впредь. Мужчина в синем костюме рванулся вперед и довольно сильно ударил меня.

Я напряг каждый мускул, силясь избавиться от оков, но тюремные цепи специально делают такими, чтобы они были крепче человеческих жил.

– Мистер Оливер, – повторила женщина.

Она была высокой и стройной, волосы ее совершенно не портила благородная седина, и дымчато-синий брючный костюм прекрасно это подчеркивал. А еще она носила очки. Линзы блестели, скрывая ее глаза.

– Что?

– Я помощник старшего тюремного смотрителя Николс, и я пришла сообщить вам, что вас отпускают.

– Что?

– Как только лейтенант Шейл и я выйдем, люди, которые привели вас сюда, снимут с вас цепи, отведут туда, где вы сможете принять душ и побриться, а также выдадут вам чистую одежду и немного денег. С этого момента ваша жизнь снова будет принадлежать только вам.

– А как же… обвинения?

– Обвинения против вас сняты.

– А как же… моя жена, моя жизнь?

– Мне ничего не известно о ваших личных делах, мистер Оливер. Лишь то, что вас надлежит отпустить.

Первый раз за эти месяцы я увидел свое отражение в сверкающем стальном зеркале, что висело рядом с душевой кабинкой, где мне позволено было помыться. Сбритая щетина обнажила глубокий шрам, перечеркнувший правую щеку. Раны в Райкерс зашивали не всегда.

Выйдя из автобуса в Порт-Аторити на 42-й улице, я остановился и огляделся, понимая, насколько пустым на самом деле было слово «свобода».

Глава 2

– Папа, ты опять думаешь о тюрьме?

Она стояла в дверях моего офиса, высокая и смуглая, как испанская Мадонна, и глаза у нее были мои. Чувствовалось, что она тревожится обо мне, но тем не менее она улыбалась.

Эйжа не была угрюмым подростком. Одно время она увлекалась чирлидингом, училась в естественно-научном классе. Она была достаточно симпатична, чтобы позволить себе не заводить постоянного парня, и достаточно отзывчива, чтобы другие девчонки, у которых парни были, понимали, что она достойна лучшего.

Черная юбка ее была слишком короткой, а кораллового цвета блузка – слишком открытой, но я так радовался, что она снова появилась в моей жизни, что по пустякам старался не ввязываться в спор.

Бывшая жена Моника много лет пыталась нас разлучить. Она таскала меня в суд, добиваясь, чтобы мне запретили любые встречи с Эйжей-Дениз; обвиняла меня в отказе платить алименты, в то время как сама же и опустошила мои счета, и мне не осталось ни гроша.

И лишь когда Эйже исполнилось четырнадцать, она добилась того, чтобы мать разрешила ей регулярно оставаться у меня. А теперь ей уже семнадцать, и она заявила, что либо будет работать в моем офисе, либо заявит судье – первому же, который согласится ее выслушать, – будто новый муж Моники, Коулман Тессар, то и дело случайно заглядывает в ванную, когда она принимает душ.

– Что? – переспросил я.

– Когда ты вот так смотришь в окно, ты почти всегда думаешь о тюрьме.

– Меня там сломали, детка.

– Но ты не выглядишь больным и разбитым, – произнесла она. Эти слова я сказал ей однажды утром, когда она хотела увильнуть от школы.

– Что это у тебя? – спросил я, кивая на кипу бумаг у нее в руках.

– Почта.

– Завтра с этим разберусь.

– Ну уж нет. Вечно у тебя до почты руки не доходят, пока счета не просрочишь. Не знаю, почему ты не разрешаешь мне завести тебе онлайн-кабинет, тогда я бы сама их сразу оплачивала.

Она была права, но мне все казалось, что по почте придет какое-то фальшивое свидетельство, из-за которого я снова отправлюсь в эту жуткую камеру с тараканами.

– Мне надо на выезд по делу Эйкерза, – объяснил я.

– Так возьми с собой – и разберешь, пока будешь ждать. Ты же сам говорил, что девяносто девять процентов времени на работе ты просто сидишь в машине и ждешь.

Она протянула мне кипу и заглянула в глаза. Что и говорить, Эйжа-Дениз не зря ругалась с матерью, потому что знала, как она нужна мне.

Я взял папку, и дочка улыбнулась.

– Дядя Глэд звонил, – сообщила она, когда я принялся пролистывать счета, рекламные листовки и разнообразные запросы от клиентов, судов и, естественно, бывшей жены. Еще среди бумаг лежал небольшой розовый конверт, подписанный вручную, судя по маркам – из Миннесоты.