Адмиральский эффект. Рассказы

– Ну да. Главное, чтоб в сирене ничего накоротке не стало. А то дыму много будет, – усмехнулся Илья. Поднял устройство – тяжеленькая, зараза! – и с кряхтеньем потащил на пост. За спиной хлопнула дверь.

Водрузив «бандуру» на недовольно заскрипевший рабочий верстак у забранного мелкой сеткой открытого по случаю теплой погоды окна, старшина привычно достал из ящика проверенную «цэшку», включил в розетку паяльник. Вынул из-под верстака набор ключей и отверток. Смахнул с гриба паутину, колупнул отставшую краску, прикинул размер болтов и гаек, и приступил к разборке… Астапов полезную работу любил, электротехника вообще была его коньком, готовился поступать в университет.

Неисправности нашлись быстро: в двух местах отошли контакты, еще в одном клемма держалась на честном слове. А вот этот и этот провода надо бы заменить. Да и ржавчину хорошо бы зачистить, раз уж взялся.

На все про все ушло часа два с половиной. Хорошо, что ночь, тишина, никто не отвлекает, а то б дольше провозился, подумалось Илье. Ну вот, вроде собрал. Дело оставалось за малым – проверить работоспособность. Увлеченный работой старшина пробросил провода, приладил вилку, накинул и затянул клеммы питания. Цокнул отверткой по грибному куполу: «Ну, что, чудовище, бибикнем?» И без всякой задней мысли воткнул вилку в розетку.

Чудовище «бибикнуло» исправно. Густой с надрывом голос заполнил крохотное помещение поста дежурного телефониста и немедленно вырвался сквозь раскрытое окно. Достигнув верхней, самой тревожной ноты, звук сирены обрел необходимую актуальность и вызвал горячий отклик у окрестных собак, поддержавших его дружным завывающим на все лады хором. Придавленный мощью сиренного голоса, ошалевший от полноты впечатлений Астапов пребывал в минутном ступоре, выпучив покрасневшие от недосыпа глаза и приоткрыв рот. Гудело знатно.

Илья очнулся, рывком выдернул вилку. Чудовище нехотя сбавило тон, погудело из последних сил и постепенно затихло. Механические внутренности чем-то пошуршали. Все. В наступившей тишине особенно громким казался лай обрадованных неожиданным развлечением собак. А еще слышались четкие громкие команды дневальных: «Подъем! Тревога!», бурление просыпающихся казарм, звонки вскрываемых оружеек. В автопарке взревели тягачи.

– Ничего так гуднул, – пробормотал еще оглушенный Илья, вышедший на крыльцо узла связи. Грохотали берцы, личный состав летел на плац – строиться.

– Астапов!!! – если бы голосом можно было рубить головы, то от крика дежурного по части капитана Жмыха Илья немедленно лишился бы этой важной части военного организма.

– Астапов!!! – Жмых подлетел к старшине, хватаясь за кобуру («Неужто так и пристрелит, без суда и следствия?» – отстраненно подумал Илья)

– Астапов!!! – похоже, от возмущения все другие слова дежурный забыл. А, нет, вспомнил:

– Ты… Да я тебя…!

– 14-й, говорит 24-й, прием! 14-й, говорит 24-й, прием! – на ремне капитана неожиданно ожила рация.

– Слушаю,14-й – рявкнул Жмых.

– Товарищ капитан, получен сигнал «Терция». Повторяю, получен сигнал «Терция»!

Секунду дежурный переваривал сообщение, а потом с глубоким подозрением глянул на Астапова:

– Паразит, а ты откуда узнал?! Почему мне не доложил?!

Комиссия, прибывшая накануне из округа, объявила тревогу… через три минуты после удачной проверки Ильей Астаповым сирены.

Прибывший еще через пять минут на КПП части майор-проверяющий не скрывал удивления: личный состав, одетый и экипированный, выстроился на плацу в ожидании дальнейших указаний, техника заканчивает формирование колонн, имущество готовится к эвакуации. Норматив перекрыт в два раза! «Утечки» из вышестоящего штаба быть не могло – сами проверяющие узнали номер части из вскрытого тут же конверта.

– Ну вы и скоростные ребята, – пожал плечами майор, выслушав доклад Жмыха. – Молодцы. Ладно, слушай задачу…

После такого оглушительного начала задача была выполнена влет, а на мелких недочетах преисполнившийся уважения майор внимания не акцентировал. По итогам проверки часть получила отличную оценку, капитан Жмых – ценный подарок от командира дивизии «за уверенные и грамотные действия».

Старшина уже первой статьи контрактной службы Илья Астапов получил о командира части грамоту, а также был назначен ответственным за техническое состояние той самой тревожной сирены. И на много лет заработал прозвище «Гудок».

Мотоциклист

Майор Нефедов любил мотоциклы. Нет, не так – майор Нефедов любил мотоцикл. Даже Мотоцикл. Это сейчас, в эру доступных всем домашних компьютеров размером с сигаретную пачку и персональных авто чуть ли не у всех членов семьи, включая кошку, мотоцикл в первую очередь ассоциируется с бородатым байкером в твердой кожанке. А много лет назад такой аппарат был престижным уважаемым средством перемещения. И даже роскошью.

Майор Нефедов такую роскошь себе позволил. Мощный трехколесный «Урал» (с дополнительным приводом на коляске!) был его страстью. Даже строгая супруга благосклонно согласилась, что поездки на дачу и в лес намного приятнее совершать на собственном транспорте, чем в переполненном автобусе. Но помятуя о важности соблюдения правил дорожного движения и переживая за мужа, подарила ему мотоциклетный шлем. Ярко-красное полушарие надежно крепилось под подбородком добротными ремешками, широкой своей частью прикрывавшими от простуды уши. Помните персонаж Евгения Моргунова из «Кавказской пленницы»? Да-да, именно такой шлем был и у майора. Стоит еще добавить, что страсть Нефедова к своему трехколесному другу была известна всем его сослуживцам, потому что любой разговор с ним неведомым образом сводился к обсуждению мотоциклов.

А еще майор Нефедов был помощником начальника штаба. И еще он опаздывал. Не хронически, не постоянно – но именно сегодня опаздывал самым прискорбным образом. Выведя утром из гаража своего стального коня, Нефедов, как и требуют правила, внимательно обревизовал транспортное средство. Кое-что протер, кое-что проверил, подтянул, подкачал, направился к верстачку за масленкой… И вдруг вспомнил, что день-то рабочий! Минутная стрелка на часах уверенно говорила, что времени осталось впритык. Швырнув фуражку в коляску, майор напялил каску, поддернул полы шинели (дело было поздней осенью), лихо оседлал мотоцикл и газанул с места.

Чуть не посадив на руль зазевавшегося помощника дежурного по КПП, Нефедов лихо завернул к стоянке личного транспорта офицеров и мичманов, возмущенно отметил, что его «законное» место сегодня занято наглой «копейкой» капитан-лейтенанта Харченко, воткнул свой аппарат на свободное и рысцой побежал к плацу. За опоздание на утреннее построение полковник Свириденко, вообще-то командир добродушный и справедливый, мог во мгновение ока превратиться в огнедышащего дракона!

К счастью, Нефедов успел. За пять секунд до команд начальника штаба «Равняйсь!» и «Смирно!» его помощник занял тактическую позицию в кустарнике за строем, и в момент слов «Равнение налево!» бесшумным индейским разведчиком возник на своем законном правом фланге, вместе со всеми повернув голову и приложив правую ладонь к козырьку. – Товарищ командир! Н-ский отдельный полк построен! Начальник штаба подполковник…, – привычно провозгласил начальник штаба и сделал четкий шаг назад с полуоборотом. А вот у Нефедова никогда так красиво не получалось!

– Здра…, – начал как полагается полковник Свириденко. И осекся. – Вот это здорово! Нефедов! Вы совсем, что ли, очумели со своим мотоциклом?! – И без того мощный голос командира сейчас, казалось, выбьет стекла в близлежащих зданиях. Его недоумевающие подчиненные автоматически повернули головы направо и, разглядев причину негодования командира, стали все заметнее сгибаться, как будто все вместе получили удар под дых. Сквозь тишину построения стали пробиваться смешки, все громче – и вот уже весь полк самозабвенно хохотал.

А на правом фланге пока не осознавший майор Нефедов преданно глядел непонимающими глазами на своего командира, продолжая держать ладонь у козырька блестящего ярко-красного мотоциклетного шлема. Забытая впопыхах фуражка лежала в коляске верного железного коня.

Как мы говорили, полковник Свириденко был командиром добродушным и справедливым. После построения сменивший головной убор майор, цвет лица которого теперь напоминал его легендарный шлем, прибыл к командиру для разбирательства, но должной строгости мероприятия помешал нет-нет да и пробивающий у командира смех. В заключение нотации полковник приказал Нефедову прибывать утром в часть не позднее, чем за 30 минут до построения. Во избежание, как говорится. А среди сослуживцев за майором прочно закрепилось прозвище «мотоциклист».

Перестарался

– Всему-то вас, молодых, учить надо! – когда Артемьич в настроении, он не говорит, а вещает. И в словах его усомниться невозможно, настолько тон весом и убедителен. – На строгих командиров любите пожаловаться, а того не понимаете, что к руководству подход нужен особый. Не знаете небось, что одна из главных заповедей военнослужащего гласит: «Вспотел – покажись начальству!» Можешь вкалывать до посинения, своими руками разобрать до винтика аварийный танк и вновь собрать, но уже исправный, как часы натурального швейцарца. Уж конечно, командиру об этом доложат. Но эффекту нужного не будет. Ну кивнет, ну молодцом назовет. И забудет через минуту.

А вот в его присутствии хоть единственный гвоздь забей, хоть маленькую гайку закрути – так, чтоб видел начальник, чтоб проникся – и станешь лучшим на долгое время.

Старший мичман Полтарак Николай Артемьевич, уважительно называемый товарищами-сослуживцами Артемьичем, разменял уже двадцать пятый календарь. Седой ежик на голове, массивная, но не расплывшаяся фигура, не новая, но чистая и отглаженная форма. Давно потерял счет сменяющим друг друга командирам, встретил, воспитал и проводил на заслуженный дембель срочников числом с население среднего российского городка, без запинки и с любого конца мог рассказать наизусть свои обязанности, и прямые, и функциональные. А потому слыл (и был) большим знатоком военной службы. Причем знатоком стороны не журнально-глянцевой, а самой что ни на есть портяночно-изнаночной.

Сделав солидную «годковскую» паузу, Артемьичу убедился, что присутствующий в курилке «молодняк», мичмана и контракники, слушает внимательно и ждет продолжения. Выпустив для пущей убедительности клуб ароматного кэптэнблэковского дыма (Артемьич сигарет не признавал, пребывая в уверенности, что настоящий моряк должен травить себя красиво, трубкой), продолжил:

– Пришел я в часть зеленым мичманком, навроде вон Сашки Рыбкина, после школы техников. А у связистов наших старшиной роты в то время был Гречков Иван Петрович, старший мичман, на флоте прослуживший больше, чем я тогда на свете прожил. И все наш командир его в пример ставил: вот он, мол, работник, для блага части себя не жалеет. Я сперва-то не соображал, все понять не мог: как так, мы-то видим, что из основных заслуг Петровича главная – это звание чемпиона казармы по нардам, и то неофициальное. Да и по сроку службы напрягаться ему уж не положено. А потом как-то увидал я одну сценку из нашей веселой флотской жизни, и все понял. Слушайте, карасики.

Кто служить начал не вчера, тот знает, что основная специальность у наших береговых матросиков – копать и носить. Корабелам проще, под ногами палуба, копать нечего, потому там только носят. Кстати, знаете, как один наш морячок, жутко стесняющийся того, что на берегу служит, домой письмо писал? «Дорогие мама и папа, пишет, у меня все хорошо. Плаваем по морям, а еще по волнам. Вчера вышел я на палубу вечером, солнце заходит, красота. Сел я под куст, полюбовался закатом, и обратно в палатку – печку растапливать»! Ну ладно, что-то не туда меня занесло.

Так вот, раз иду, вижу: копают морячки связные, территорию облагораживают. И Гречков тут же, руки в брюки, ценные указания раздает. Вдруг глядь – командир на горизонте! Тут Иван-то Петрович прыг! Как тигр, честное слово, на морячка ближайшего: «Ты, как, стервец, копаешь?! А ну-ка дай лопату. Гляди, вот как надо, вот!», и сам пошел рыть, что твой трактор. Командир взгляд бросил, кивнул одобрительно, и дальше себе проследовал. Гречков, только начальство из виду скрылось, немедленно успокоился и говорит: «Понял, сынок? Ну продолжай», и инструмент морячку возвращает. А вечером, на подведении итогов, заряжает наш кэп получасовую речь, красной нитью в которой проходит тезис о всеобщем лентяйстве, среди которого героически пашет беззаветный труженик по фамилии Гречков, человек и старший мичман. Во как. И доказывай ему после, что в парке сезонное обслуживание, что в стационаре своими силами передатчик времен Петра I в строй ввели, хотя ЗИП к этому раритету еще до революции выпускать перестали. И все с ног от усталости валятся. Нет, труженика командир должен видеть своими глазами, непременно в процессе свершения.

И знаете, я потом навострился, сам проверял. Работает. Но ребята, здесь важно не перестараться…

Артемьич, похоже, собирался продолжить, но взглянул на часы и ловко выколотил золу из трубки:

– Хорош, карасики, обед заканчивается, а дел еще больше, чем с утра было. Пошли строиться.

На следующий день молодой мичман Сашка Рыбкин смолил сигаретку в курилке и предавался горестным думам. Если, по расхожему моряцкому мнению, жизнь похожа на тельняшку, полоса белая, полоса черная, то сейчас в Сашкиной жизни полоса была далека от белизны. То стоя помощником дежурного, о телефонограмме забыл начштаба доложить, то святая святых, утреннее построение, проспал. А как-то раз (об этом случае Рыбкин до сих пор вспоминал с содроганием) сам Командующий флотом лично из-под матраса у рыбкинского подчиненного носки достал, хорошо хоть, чистые. Надо что-то менять, думал мичман Рыбкин, пока не замечая, что перемены уже были неподалеку. И выглядели в точности как командир части – собственно, это он и был.

Узрев командование, Сашка мысленно заметался по курилке, как кот с банкой на хвосте. Дудки! Обладающий тактическими навыками в совершенстве, полковник Свириденко приближался с направления, исключающего всякую возможность незаметного отступления.

И вдруг Рыбкин вспомнил! «Вспотел – покажись начальству»! В руках у него очень кстати был добрый кусок шкурки-«шестерки», он, вообще-то, и ходил за ней, да завернул покурить. Быстренько ликвидировав улику в виде окурка, мичман принялся тщательно ошкуривать металлические перильца курилки. Командира он якобы не заметил.

– Рыбкин! – бас полковника Свириденко загремел совсем рядом, – чем занимаешься? А! Решил, значит, перекрасить курилку? Молодец! Сам? Отлично! Какой цвет планируешь? Думаю, лучше пусть будет синий, правильно? – не слушая мичманский лепет гудел командир. – Пойди к зампотылу, скажи, я велел тебе краски выдать. Завтра… нет, завтра не смогу… послезавтра утром посмотрю, что получилось. Действуй!

Полковник круто развернулся и направился ко входу в казарму. Обалдевший мичман уныло глядел ему вслед.

На вечернем совещании командир рассказал подчиненным о своевременной и полезной инициативе мичмана Рыбкина, решившего самостоятельно привести в порядок место для курения. Мол, всем наплевать, но нашелся хоть один совестливый и ответственный! Непосредственный начальник Рыбкина, уже посвященный в истинную суть истории, делал героические усилия, не позволяя ехидным смешкам прорываться наружу.

Весь следующий день мичман героически сражался. С ржавчиной на металлических перилах и стойках, с замом по тылу, ни в какую не желающим расстаться даже с граммом вверенной ему краски, с наконец добытой банкой, от почтенного возраста покрывшейся толстой коркой. И спиной явственно чувствовал: ржут, заразы! В данном случае «заразами» были большая часть мичманов и офицеров, с которыми непосредственный командир Рыбкина великодушно поделился историей.

К счастью, полковник Свириденко результатами рыбкинских трудов остался очень доволен. Поставил в пример. И даже объявил о снятии ранее наложенного взыскания – а военным известно, что это тоже поощрение. И в заключение добавил:

– Ну что ж, Рыбкин, раз ты сам, своими руками, привел в порядок место для курения, то и сохранять его поручим тебе. Назначаешься ответственным за курилку! Начальник штаба – в приказ.

– Есть, товарищ командир! – если бы под рукой была взрывчатка, мичман Рыбкин взорвал бы свой новый объект немедленно.

А потом добрый Артемьич долго отпаивал Рыбкина чаем, присланным из деревни его теткой и, по ее уверениям, отлично помогающим от нервов и «всякой городской дряни».

– Молодой ты еще, Сашок. Я ж говорил, с умом надо. Перестарался.

Да, а «черная полоса» у Саши Рыбкина все же прошла, нет худа без добра. Отныне он надолго стал командирским примером ответственного труженика.

Ветерок

Было это в те славные времена, когда большая и сильная держава с энтузиазмом строила развитой социализм, по широте душевной помогая в этом нелегком деле нескольким странам поменьше. На просторах тогда весьма дружественной Польши снимался фильм о тревожных событиях Второй Мировой войны.

Местом действия ленты был избран красивый и величественный город Краков. Съемки продвигались успешно, но одна из сцен не давала покоя маститому режиссеру, метившему, ни много ни мало, в современные гении. Дубль, в общем-то, был ерундовый: из подбитого гитлеровцами объятого пламенем советского самолета успевает выпрыгнуть с парашютом летчик. Однако надежда на спасение сменяется смертельной опасностью – летчик приземляется на одну из краковских площадей, где попадет в лапы фашистов.

Словом, камера, мотор, начали! Каскадер прыгает с парашютом раз, другой: как и полагается по сценарию, к опускающемуся с неба летчику подбегает немецкий патруль с собаками и захватывает его в плен.

Но режиссер, как истинный гений, недоволен: как-то все плавненько получается, прыгнул-приземлился-арестовали. Нет нужного градуса драматизма. Гений уходит в себя, ищет там решение. Эврика! Нужен небольшой, но сильный порыв ветра, который добавит «экшена»: летчик приземлится чуть в стороне от врага, как будто сама природа хочет помочь герою, а беготня «немцев» прибавит зрительских переживаний. Решено: ждем ветра!

Однако поляк-переводчик изрядно остудил режиссерский запал. Он обратил внимание пана на то, что ветер нужной силы в этом месте в последний раз дул лет этак четыреста назад. Прошу пана обратить внимание на высокие строения вокруг площади и ее прямоугольную форму!

Загрустившего режиссера спас от меланхолии бодрый голос чуть опоздавшего военного консультанта. Это ведь сейчас можно снимать о войне любой бред, посетивший буйную голову авторов, живьем даже винтовку Мосина не видавших. А тогда исторической достоверности придавали большое значение. Может, потому и смотрим мы по сей день фильмы той поры со слезами, а современные поделки – с кривой ухмылкой? Но вернемся к нашему рассказу.

Итак, бравый полковник-консультант, вникнув в суть проблемы, о чем-то задумался, а потом, просветлев лицом, заверил режиссера: будет ветер! Вот только нужно срочно позвонить в Москву, однокашнику. Однокашник занимал приличную должность в Генеральном Штабе, знавал и лично автора будущего шедевра. Помочь согласился без долгих уговоров, с одним условием – эпизод снять за один день, чтоб солдатики от прямых обязанностей надолго не отвлекались.

Утром следующего дня к съемочной площадке подъехал мощный военный автомобиль с тщательно укрытым брезентом огромным кузовом. Вежливый капитан поинтересовался, кто здесь будет режиссер. Здравия желаю, прибыли в ваше распоряжение. Гений радостно потер руки:

– Чего установку свою не расчехляете?

В ответ капитан сообщил, что установка не должна привлекать нездорового внимания хоть и социалистических, но все же зарубежных товарищей, а потому будет подготовлена в самый последний момент, благо и готовить особо ничего не нужно. Укажите лишь направление, в котором должен дуть ветер.

– А что, твоя машина действительно может сделать ветер? И какой силы? – пытал режиссер офицера. На это капитан отвечал, что ветер будет, а установка имеет десять градаций мощности, но для фильма вполне будет достаточно самой слабой, первой.

Гений посуровел:

– Послушай, капитан! Пойми, мне нужен не просто ветер – это должен быть всем ветрам ветер! И ты мне ерунду не говори, кто в конце концов здесь режиссер! Тебе ведь сказали: строго выполнять все мои указания? – дождавшись кивка, он продолжил: – Значит, так! Устанавливай свою машину и по моему сигналу выжми из нее все, что можно, понятно?! На самом мощном, десятом уровне, усек?

Вежливый капитан козырнул и пошел отдавать соответствующие приказания скромному экипажу из двух человек. Собственно, ему действительно приказано беспрекословно исполнять требования режиссера, а дальше не его проблемы.

Съемка очередного дубля началась. Забегая вперед, скажем, что несмотря на последовавшее после энергичное требование гения дубль этот не печатать, он все же был проявлен и переведен в позитив. И впоследствии не раз с удовольствием просмотрен членами съемочной группы, их друзьями и родственниками.

А было в том дубле вот что: на краковскую площадь плавно опускался парашютист. К месту его приземления стремглав понеслись фашисты с собаками и мотоциклом. Вот они уже почти хватают летчика за ноги. Внезапно, метра за два до земли, парашютист как бы увидел немцев. Мощным рывком отлетел от них метров на восемь к ближайшей стене, а затем мгновенно вновь вознесся вверх, туда, откуда только что спустился, и стремительно улетел за крыши домов! Вслед за ним, как будто подхваченные его воздушной волной, в облаке пыли и листьев, к стене дома, лишь изредка касаясь земли, огромным прыжками поскакали полицаи в обнимку с собаками, преследуемые громыхающим мотоциклом. Судя по выражениям полицайских лиц, выпученным глазам и непрерывно двигающимся губам, они отнюдь не восхищались собственным чудесным полетом. Увы, без парашюта взлететь у них не получилось и бедняги живописной горкой впечатались в стену, все же в последний момент увернувшись от догнавшего их мотоцикла. В заключение сцены как будто от этого мощного удара в окнах всех видимых домов вылетели стекла… Потом оказалось, что парашютисту повезло больше, чем «фашистам» – он приземлился через пару кварталов.

– Что это было? – вопросил режиссер, когда вновь обрел способность говорить. В ответ подошедший спокойный капитан поведал, что «это было» установка, предназначенная для сдувания радиоактивной пыли с техники и вооружения. И на десятом уровне мощности она легко способна сдуть все, что весит менее 10 тонн. Поскольку, как видно, она больше на съемках не понадобится, разрешите убыть в часть…

Эпизод сняли в безветренную погоду. После того, как побитые «немцы» залечили синяки и царапины. А в мастерской поправили изрядно побитый мотоцикл.

Картина вышла на экраны и режиссер получил причитающуюся порцию славы и признания. Крамольный же ролик долгое время веселил киношный люд.

Прапорщик и тайная комната

На новоселье было весело и не слишком шумно. Сам собой организовался тот праздничный уют, что присущ компаниям крепким, связанным долгими уважительно-дружескими отношениями сплоченного военного коллектива. Хозяйский кот Мейсон, ответственно выполнивший задание первым пересечь квартирный порог и накормленный за это добрым килограммом разных мясо-колбасных вкусностей, заслуженно дрых на кухне, подальше от любителей почесать-погладить-потормошить. После очередной части здравиц и тостов, завершенной лестничным перекуром, жены подсели ближе к счастливой хозяйке с твердой решимостью поделиться собственным вариантом организации домашнего очага, не забывая при этом телепатически контролировать употребление своими ненаглядными горячительных напитков. Военно-морские мужья стоически переносили такое проявление любви и заботы, вовсю отдавшись любимому делу – травле баек. Заслуженным лидером, разумеется, был наш знакомый, Артемьич.

– Вот вы, карасики, – Артемьич смущенно закхекал, – извините, товарищ командир, это я не про вас…

Кэп, улыбаясь, кивнул, и рассказчик облегченно продолжил:

– Так вот, служивые, многие из вас пришли в Вооруженные Силы уже в двухтысячных, и не то, что времена советские, а и капитальный бардак девяностых знаете смутно. И не имеете понятия о той страшной и неумолимой силе, которая была некогда в одних с нами вооруженных рядах. Называлась она «воины-строители», и представлена была легендарным теперь стройбатом. В ремесле своем были они иногда неожиданно инициативны и смелы. Вот взять эту Лехину новую квартиру: где обои нужно переклеить, где чего подкрасить. Леха вон бурчал уже, мол, строители-разгильдяи, можно было и покачественней делать. Так я на это скажу – не видали вы удивительных итогов работы военных строителей. Нет, врать не буду, спецобъекты всякие, чтоб бетоном толщиной в два метра, или еще что наподобие строили на совесть, наверное. Однако с жилыми домами бывало всякое.

Сделав многозначительную паузу, Артемьич поискал глазами драгоценную супругу. Убедившись, что внимание ее, как и всей женской половины, полностью захватил рассказ молодой хозяйки о глобальных планах сооружения дамского рая на территории отдельно взятой кухни, движением густых бровей дал знак. «За наших любимых!» – мгновенно сориентировался хозяин. Выпив вместе со всеми и примиряюще улыбнувшись в ответ на суровый, как Устав гарнизонной и караульной службы, взгляд жены, Артемьич продолжил:

– Как-то во времена службы в черноморском Севастополе пригласил меня в гости сослуживец, офицер-морпех. Тогда в Казачьей бухте, район так называется, новые дома построили. И вот: чуть припоздал я, захожу, гости уже в сборе. Ну, хозяин меня в гостиную провожает, погоди, говорит, счас из кухни табуретку принесу, присядешь. А я гляжу – так вот же табурет, у двери балконной, давай, мол, его и возьмем, а то стоит, мешает. Ага, возьмем, этак криво усмехается хозяин. Ты ж у меня в гостях впервой, не в курсе еще. Значит, слушай инструктаж: эту табуретку не брать, от двери ее не убирать, на балкон ни в коем случае не выходить! Меня любопытство заело, а что ж там у тебя такого секретного, спрашиваю? Да нет ничего, отвечает, вот сам посмотри, только осторожно.

Гляжу сквозь стекло – так и правда нет ничего, ага. То есть совсем ничего, в том числе и балкона. Просто дверь в стене. На четвертом этаже. Я потом специально с улицы сходил, полюбовался. Пятиэтажка, торцевая стена глухая. И единственная дверь в ней на четвертом этаже. Неожиданно и свежо так смотрится. Конечно, военные строили. Валерка (так хозяина звали) еще потом жаловался, что уже двоих любителей покурить едва успел за шиворот поймать, чуть не улетели. Потом, конечно, проем заложили кирпичом.

Еще один домик-пятиэтажку в том же Севастополе, только уже в другом месте построили без нескольких балконов. Что характерно, двери имелись везде. А самих балконов то ли не хватило на всех, то ли в эти безбалконные квартиры каких-нибудь отстающих в боевой и политической подготовке планировалось заселить? Своих тайн суровые военные строители не выдавали никому.

Однако, скажу я вам, – голос Артемьича приобрел некоторую торжественность, – еще один случай показал, что эти ребята могли подходить к делу и с большей долей самобытности и неординарности.

Старший мичман отпил минералки.

– Мой знакомый, Коля Бобрец, прапорщик и отличник бэпэ, в середине 90-х дослужился-таки до получения ведомственного жилья. Жена его уж к тому времени отчаялась с двумя детьми мыкаться по съемным квартирам и, имея на этой почве некоторое охлаждение с супругом, убыла с ними к месту постоянной дислокации собственной мамы. Каковым обстоятельством Семеныч был сильно опечален, поскольку тещу недолюбливал, и чувство это было крепким и взаимным. Тут вдруг, трах-бах, вызывают его и радуют: получай, прапорщик, квартиру! То ли кто отказался, то ли еще что, но только срочность какая-то возникла. На радостях Семеныч даже смотреть не стал, тем более, что точно в такой квартире этажом выше он уже бывал, в гостях у друга. То да се, позвал друзей и по совместительству помощников, мигом внесли вещи. Супруга, оповещенная телеграммой, в ответном послании, где, к радости Семеныча, употреблялось «люблю и целую», сообщила, что прибудет послезавтра. Раз так, немедленно появилось мнение, что отметить радостное событие для начала можно и нужно в чисто мужской компании. Что и привели в исполнение.

Отметили хорошо, душевно. А потому наутро у выпросившего в честь события краткосрочный отпуск Коли Бобреца наблюдалась некая повышенная томность, мешающая думать быстро. Ликвидировав следы вчерашнего праздника, он ощутил странное сомнение. Походил по новой квартире. Ну, плохо прибиты плинутсы, ну трубы отопления из пола чуть не в полуметре от стены выходят, ну батареи кривовато висят. Да ладно, руками и сноровкой не обижен, полчасти сам отремонтировал, справимся. Но червячок все гложет – что-то не то.

Вышел с бутылкой минералки во двор, проветриться и ясность в мыслях обрести. Сосед-знакомый, что выше этажом живет, из окна его окликнул: что, Семеныч, осваиваешься? Ага, отвечает Бобрец. И вдруг, знаете, посещает его дивное изумление. Вот окно, из которого выглянул сосед. Вот под ним такое же окно собственной квартиры… Но не помнит он его, хоть тресни! Изнутри – ну нет его!! Эй, кричит соседу, прозревая, у тебя ж три комнаты? Ну? А у меня тогда почему две?!

Мигом поднимается к товарищу, проводит рекогносцировку. Потом уже вдвоем – к Семенычу. Там три, а тут две. У несчастного, похоже, вот-вот радиатор вскипит от перезагрузки. А сосед вдруг останавливается у одной из стен и объявляет: «Здесь! Здесь у меня дверь в спальню. А у тебя, стало быть, нету».

Разобрались. Герои кирпича и лопаты по ошибке смастерили глухую комнатку. Причем сразу, видать, не заметили, но ведь раму со стеклами-то позже ставили, и, наверное чтоб лишних хлопот не было, промолчали, в окно лазили. Что характерно, прибывшей мадам Бобрец это даже понравилось – в стандартных квартирах дверь та не очень удачно была расположена, а тут все равно пришлось ломать, так сделали чуть в сторонке, поудобнее.

Да, а Коля Бобрец после этого с выпивкой завязал. Я говорит, как чуть переберу, так томиться начинаю и боюсь, что двери пропадать начнут. Вот как бывает, а вы тут на некрасивые обои и скрипучие двери кривитесь.

Арьемьич как бы невзначай покосился в сторону супруги, встретил в ответ бдительный суровый взгляд, виновато улыбнулся и потянулся к бутылке с минеральной водой.

– Да уж, куда там ихнему Гарри Поттеру с его тайной комнатой против наших сказочных строителей, – резюмировал самый молодой из собравшихся, Саша Рыбкин, и взрыв хохота заставил недовольно дернуть ухом сладко спящего в кухне кота Мейсона

Первоапрельский кабель

Ефрейтор Алмазбек Кирденов был в своем подразделении не последним человеком. Путем усиленных теоретических занятий и практических тренировок он обрел бесценное умение, получил соответствующую отметку в водительских правах и отныне мог управлять грозной шайтан-машиной с величественным именем «Экскаватор». На этом основании командиром строительной роты старшим лейтенантом Сытниковым познавший землеройный дзен ефрейтор вместе с механическим своим заведованием был определен на рытье траншеи.

– Гляди, сын степей, – по-отечески напутствовал воина опытный старший лейтенант, – чтоб за флажки не залез! Знаю я вас, паразитов! (В виду имелись, разумеется, флажки, что обозначали путь будущей траншеи)

Подивившись и слегка обидевшись на подобное недоверие, Алмазбек уселся за рычаги. Агрегат взревел. Старлей уехал на другой объект, работа спорилась, солнце пригревало – весна… Задумавшийся о скором и неизбежном, как рассвет, дембеле, ефрейтор Кирденов слегка ослабил контроль за железным мастодонтом и мыслями убыл на родину, в славный город Талас. А зря. Вредная техника, мерзко рыкнув, выудила ковшом из земных недр длинного червяка. Червь упирался и полностью вылезать не желал. Но разве можно побороть батыра и его стального коня? Натянутый струной, поднятый метра на четыре подземный гад не выдержал и лопнул. В этот момент Алмазбек решил вернуться в реальность и посмотреть, как там вообще.

«Там» было не очень. Ефрейтор заглушил двигатель и выбрался из кабины. Флажки, обозначающие будущую траншею, вероломно отступили вправо. А рядом с опустившимся ковшом лохматились оборванными проводами концы толстенького кабеля…

Оперативный дежурный N-ского полка глянул на часы – подошло время очередного доклада вышестоящему дежурному – и взялся за телефонную трубку. Затем удивленно поднял брови. Трубка молчала, как партизан – ни гудка, ни шороха.