Градуал

Мы завершили наш тур на этом острове гала-концертом – пять крупных произведений с двумя антрактами и специально выделенным интервалом в конце на случай, если потребуется бисировать. Мой концерт для фортепиано должен был исполняться после первого антракта. Солистка Кеа Уэллер жила в Прибрежном и в первый же день нашего пребывания в городе пришла, чтобы представиться оркестру.

Я рвался познакомиться с ней, обсудить ее интерпретацию моей работы, но нашему приглашенному дирижеру в тот вечер, всемирно известному монсеньору Байану Крону, эта идея не понравилась. Я ожидал чего-то подобного, так что не стал настаивать. Однако монсеньор Крон предложил мне провести короткую встречу с Кеа, на которой собирался присутствовать.

Я провел с Кеа Уэллер всего несколько минут. Ее манера держаться показалась мне приветливой и ободряющей, подход к музыке – бодрым и профессиональным. Вопросы и замечания певицы были уместными, вежливыми и точными, но едва мы начали разговор, как монсеньор Крон утащил ее прочь.

Репетиции проходили без меня, потому что со следующего дня я вел семинар по композиции совсем в другой части города. Мне удалось посмотреть немного окружающую местность. Город и порт Теммил-Прибрежный были красочными, но внутренняя часть острова внушала подлинное величие. То была гористая территория, над которой возвышался активный, хотя покуда дремлющий вулкан Гроннер, расположенный посреди западного хребта. Мой семинар проходил в местной общеобразовательной школе. Окна главного зала смотрели на холмы, пик вулкана четко обрисовывался на среднем расстоянии. Вокруг вершины плавали струйки газа или пара.

На второй день я в одиночестве шел пешком от школы к отелю, когда вдруг вспомнил про Анда Анте, молодого человека, списавшего мою музыку.

Путевые переживания так поглотили меня, что я о нем почти забыл. Конечно, я принял решение, казавшееся мне тогда зрелым и взвешенным, спустить дело, но ведь сейчас я здесь, на том самом острове, где он живет. Теммил – уже не место где-то вдалеке, остров, затерянный на другом конце света, – он здесь, вот он, вот эти горы, этот город, это море. Возможно даже, и пожалуй что вероятно, монсеньор Анте и живет здесь, в Прибрежном. Студия звукозаписи, где он играл, находится на этих улицах. Может быть, я уже и встречался с ним, сам того не зная.

Вечера и дни были сплошь забиты делами. Я был счастлив, поглощен, погружен в увлекательнейшую музыкальную авантюру. Не было у меня времени на Анда Анте с его электрогитарой, неважно, кто он такой.

За полтора дня до гала-концерта я попытался связаться с Алинной. Так как мы оба знали, что коммуникации между островами и материком почти отсутствуют, то договорились, что, если ничего не услышим друг о друге до моего возвращения, не станем слишком тревожиться. После финального собрания, прежде чем расстаться, я дал Алинне два адреса до востребования, один на острове Кэ, другой здесь, на Теммиле; но, проверив почтовое отделение, ничего там от нее не обнаружил.

Тем не менее с каждого острова, который мы посещали, даже с самой короткой из остановок, я посылал ей либо небольшое письмо, либо открытку. По крайней мере, какие-то из них, рассуждал я, проникнут сквозь непроницаемые барьеры, казалось, разделявшие нас с женой.

В отеле, где мы остановились, мне сообщили, что недавно появилась возможность позвонить в Глонд по телефону, так что я сразу прошел к себе в комнату и заказал разговор. Ждать соединения пришлось больше часа. Не знаю, что там случилось, что пошло не так, но пробиться не получилось. Мне поочередно говорили, что мой номер не отвечает, что все линии на материк заняты, а после одной продолжительной попытки, во время которой у меня в ухе шуршали странные невнятные звуки, заявили даже, что мой домашний телефон, по-видимому, отключен.

В тот же день, позже, я написал Алинне очередное письмо, где рассказал про все это и обещал, что через несколько дней мы отправимся домой. Доберется ли письмо раньше меня, я понятия не имел, но все же его отправил.

Наутро в день концерта я вместе с еще несколькими музыкантами отправился в небольшую экскурсию по острову. Нас возили по окрестностям Прибрежного в современном автобусе с кондиционером. Кульминацией поездки стал подъем по дороге, ведущей к вершине Гроннера.

Пока мы ползли вверх, огибая опасные склоны и пугающие обрывы, водитель, она же экскурсовод, рассказывала нам, насколько важен вулкан для острова. По ее словам, это был один из немногих активных вулканов на Архипелаге. Вулкан – символ Теммила, говорила она, силуэт Гроннера изображен на флаге острова, выбит на реверсе симолеонов местной чеканки, используется в эмблемах многих фирм и магазинов. Богатая почва на нижних склонах позволяет выращивать виноград, вино из которого ценится по всему свету. Крупных извержений не случалось уже больше века, однако облачко горячего дыма и вулканических газов постоянно клубится над главным кратером, истекая из многочисленных фумарол на неровных склонах.

Когда мы подъехали к вершине настолько близко, насколько было возможно, экскурсовод припарковала автобус. Она пригласила желающих пройти пешком оставшееся расстояние до края кальдеры. Я двинулся вслед за остальными, но, стоило нам покинуть транспорт, переменил намерения. На высоте царил обжигающий холод, пахло пеплом и двуокисью серы. Это вызывало кашель, пришедшийся мне не по нраву. Я остался ждать в автобусе вместе еще с несколькими спутниками, не ищущими приключений, тогда как остальные убрели куда-то вбок и вверх, скоро потерявшись из виду за поволокой дыма и пара.

Сидя в салоне, любуясь в окно сквозь проносящиеся мимо клочья тумана потрясающим видом внизу: аквамариновое море, густой лес на равнине к северу от гор, белая кайма прибоя, разбивавшегося о берег, – я был вполне доволен. Мысли сами собой заполнились музыкой, и я мурлыкал что-то радостное себе под нос. Больше всего меня восхищало поразительное, исходящее как бы ниоткуда сияние неба, подернутого в вышине облаками, скрывающими за своим перламутровым слоем яркое, но невидимое солнце.

В этой неге, вдыхая теплый, отфильтрованный воздух, я задумался, удастся ли мне когда-нибудь вернуться сюда, так сказать, дезертировать из угрюмой, проникнутой войной глондской жизни. Я хотел бы проводить дни своей жизни в этом раю. Таким Теммил и казался мне тогда: остров совершенной природы, где душа всегда пронизана музыкой.

Мне не терпелось оказаться у себя дома, в студии, воплотить там переполнявшие разум мечты о гармониях и мелодиях, и в то же время не хотелось покидать это место.

Вечером ждал последний концерт. Ждала Кеа Уэллер.

21

Я сидел на отведенном мне кресле в первом ряду. Мой концерт для фортепиано стоял третьим пунктом программы, сразу после первого антракта. Я внимательно вслушивался в звуки оркестра, начавшего отделение хорошо знакомым и любимым опусом Миккельсона «Открыватели музыки». Дирижировал наш гость Байан Крон. Это произведение всегда популярно у слушателей, потому что разные инструменты в нем сменяют друг друга с почти комическими сольными партиями. Тут нужна легкая рука, и монсеньор Крон, который в личном общении показался мне деспотичным эгоцентриком, справился очень хорошо. Похоже, он сам наслаждался забавными фрагментами и время от времени оборачивался к публике, одаривая ее гневной или злодейской улыбкой всякий раз, как звучала одна из знаменитых дисгармоничных нот. За этим последовало попурри мелодий из знаменитых фильмов. Аудитории все очень понравилось.

После антракта музыка становилась серьезней, начиная с моего фортепианного концерта. На сцену выкатили рояль. Мне казалось, антракт никогда не кончится, но наконец оркестранты вновь собрались, монсеньор Крон вернулся за пульт и вышла Кеа Уэллер. На Теммиле ее явно хорошо знали, и публика приветствовала певицу бурными аплодисментами. Я, конечно, присоединился к ним, но сам уже пребывал к тому времени в состоянии нервного напряжения, как бывает со мной всякий раз, когда мои вещи исполняют на публике.

Кеа Уэллер удачно отыграла вступление, но я продолжал беспокоиться, как она справится со второй частью, медленной. Там имелась продолжительная каденция с несколькими сложными переходами, где правая рука должна была двигаться несколько не в такт с левой. Кеа исполнила ее блестяще и вместе с оркестром без передышки ринулась в последнюю часть, рондо аллегро. Я едва в силах был усидеть на месте, а в момент кульминации вскочил на ноги, возбужденно размахивая руками. К счастью, многие слушатели также поднялись с мест, так что я оказался не одинок.

Когда грянула овация и дирижер, солистка и разные группы оркестрантов выходили на поклон, маэстро пригласил меня на сцену, и я оказался рядом с Кеа Уэллер, попеременно кланявшейся и машущей публике. Одной рукой она прижимала к груди огромный букет.

Затем Байан Крон увел Кеа Уэллер и меня за сцену, и аплодисменты наконец смолкли.

Я слишком разволновался, чтобы вернуться на свое место в зале, так что остаток концерта просидел в гостевой комнате за сценой. Два больших видеоэкрана показывали происходящее на сцене, а музыку транслировали динамики. Я остался один; персонал концертного зала готовился к праздничному приему, предстоящему после концерта, а Кеа Уэллер монсеньор Крон увел в другую часть здания, надо полагать, в артистическую уборную, чтобы я ее больше не видел.

Наконец все кончилось. Оркестр дважды сыграл на бис, отгремела овация, и музыканты вместе с дирижером повалили со сцены, заполнив комнату. Я не успел оглянуться, как кругом уже лихорадочно пили и громко разговаривали. Турне подошло к концу, и только что состоялось его грандиозное и успешное завершение. Люди провозглашали короткие поздравительные спичи, отпускали шутки и шпильки – главному литавристу подарили метроном, намекая на его частые и настойчивые уверения, что оркестр играет с ним не в такт. Приглашенному дирижеру монсеньору Крону вручили жезл, одно из тех странных приспособлений, которые нам было велено всюду возить с собой. Тот, казалось, был польщен, но несколько сбит с толку. Все это в доброжелательном духе.

– Монсеньор Сасскен?

Негромкий голос сбоку вынудил меня отвести взгляд от толпы. Это была Кеа Уэллер. Мгновение я не мог ее узнать. Она переоделась из парадного платья, в котором концертировала, в блузку и юбку. Волосы, стянутые во время выступления в тугой узел, были распущены и оказались ей по плечи. Кеа принесла два бокала игристого вина и протягивала один мне.

– Поздравляю, – вежливо произнес я. – Ваше выступление было великолепным.

– Я хотела рассказать, до чего мне понравились все ваши работы, которые удалось послушать, – ответила она. – Иногда пластинки из северных стран бывает трудно достать, но я покупаю все ваши записи, которые попадаются.

– Спасибо.

Кеа сказала:

– Несколько моих друзей хотели бы вас поприветствовать.

Я заметил, что позади и вокруг нее собралась небольшая группа людей, внимательно прислушивавшихся к нашей беседе. Кеа представила их по очереди; все так или иначе были связаны с музыкой. Четверо оказались профессиональными музыкантами, еще двое – газетчиками, один писал статьи для журналов, а последний был критиком и музыковедом. Имена я едва расслышал. Некоторое время мы вежливо и вполне традиционно болтали, но празднование набирало ход и уровень шума возрастал. Концерт прошел триумфально, кровь у всех полнилась адреналином. Я обменялся с Кеа и ее друзьями несколькими мнениями, принял и отпустил ряд комплиментов, а по мере того как мимо проходили официанты с полными подносами бокалов, мы поглощали все больше и больше вина. Постепенно группа распадалась. Немного спустя, чтобы избавиться от шума, мы с Кеа выбрались из толпы и оказались вдвоем в узком коридоре снаружи.

Здесь мы разговорились куда непринужденнее – о некоторых вещах, написанных мной в прошлом, о дирижерах и оркестрах, с которыми ей приходилось играть, об островах, которые мы оба посещали. Я поделился с ней своими переживаниями о Джаке, а она кое-что сообщила об островных благотворительных организациях, которые пытались отслеживать солдат, бежавших из своих военных частей. По коридору ходили, и мы отступали, чтобы дать идущим пройти, а потом возвращались на прежнее место, каждый раз оказываясь чуть ближе друг к другу. Я рассказал Кеа, что женат; она ответила, что тоже была замужем, но они с мужем разъехались год назад. Оказалось, ее отец и мать тоже оба были музыкантами, отец до сих пор регулярно выступал, мать же ушла со сцены. Кажется, отец Кеа был среди тех людей, которых она мне представила, но я не все имена расслышал и потому не смог точно понять, о ком она говорит. Еще она сказала, что завалена работой: сегодняшний концерт был особым событием, но на ближайшие месяцы ее расписание полностью забито, и уже завтра она отплывает на остров Деммер. Предстоит исполнить серию сольных концертов.

По ходу разговора Кеа спросила о моей собственной роли в туре, и я немного рассказал ей об этом, а потом естественно перешел на рок-музыканта, который копировал мою музыку. Когда я сообщил, что он живет на этом самом острове, Кеа заметила, что здесь много молодых музыкантов. Теммил-Прибрежный широко известен своей музыкальной сценой, да к тому же музыку исполняют во множестве баров, клубов и других заведений. Я назвал ей имя плагиатора, Анд Анте, но Кеа сказала, что это может быть кто угодно – на Теммиле множество народу носит имена наподобие Корнанд, Андерс, Стефанд, Орманд, и все они нередко сокращаются до Анд. Мы посмеялись над заключенным в имени музыкальным каламбуром.

Вечеринка продолжалась, но мы с Кеа ушли вдвоем, направившись от концертного комплекса вниз по склону. Она взяла меня под руку, а чуть позже я ее приобнял, и она положила голову мне на плечо. Мы любовались ночным морем, огнями в гавани, суетой городского центра, распахнутыми в жаркую ночь дверями, из которых лились голоса и музыка. Сотни людей бродили по улицам. Это называется promenadá, сообщила Кеа. Когда мы добрались до отеля, она зашла ко мне в номер, и мы провели вместе счастливую ночь.

Затем неизбежно наступило пробуждение и новое утро, в спальне отеля, рядом с практически чужой женщиной. Воспоминания о буйном праздновании после концерта уже не составляли контекста и не казались оправданием. Праздник закончился, обыденность вернулась. Кеа дремала рядом со мной в постели, постепенно просыпаясь, а я тем временем с чувством вины начинал раздумывать о последствиях того, что сделал. Мне ведь предстояло вернуться домой, к Алинне, которой я всегда оставался верен. Я винил лишь себя, Кеа ничего плохого не сделала.

Потом она проснулась, и после коротких страстных объятий мы приступили к неспешным утренним делам. Оба вчера перебрали с выпивкой, так что приходилось как-то управляться с последствиями, да к тому же мы совершенно друг друга не знали. Мне была известна лишь ее внешность, да то, как она играла. Она, должно быть, чувствовала в отношении меня то же самое. Чем наполнена ее жизнь, к чему ей предстоит вернуться?

Когда мы оба оделись, я вышел вместе с ней из отеля, и мы несколько минут постояли в декоративном садике возле здания.

– Что дальше, Сандро? – спросила она. – Тур должен продолжаться, не так ли?

– После полудня мы отплываем в Хакерлин-Обетованный, арендован специальный паром. Концертов больше не будет. Передышка до самого возвращения.

– А я сегодня отплываю на Деммер. Две недели сольников.

– Значит, мы вряд ли когда-либо встретимся?

– Вряд ли, но это все же возможно. Может быть, нам не стоит пытаться.

– Мне тоже так кажется. Ты не огорчена случившимся, Кеа?

– Конечно, нет. Мы оба взрослые люди. Праздник вышел шикарным – пусть таким и останется. Все было здорово, пока не кончилось.

Перед отелем стояла вереница такси. Когда ее машина скрылась, я вернулся в номер собрать вещи. Тут-то я и сообразил, что ничего не сказал о своих надеждах и планах когда-нибудь перебраться на Теммил насовсем. Ну, наверное, и не важно.

22

Мы, участники турне, разместились в современном большом отеле недалеко от городского центра Хакерлина-Обетованного; здесь имелся свой пляж, лодки напрокат, участки для рыбной ловли, бары и рестораны. Здесь нас оставили последние распорядители из организации Дерса Акскона.

На второй день пребывания в Хакерлине-Обетованном я прошел на пляж напротив отеля и стал смотреть через пролив на близлежащий Теммил. На небе четко рисовался темный силуэт Гроннера; ветер относил от острова тонкую струйку истекающих из вулкана газов. Я был совершенно уверен, что этот островок воплощает в себе мое будущее. Трудно, болезненно, почти невозможно было думать о возвращении в угрюмые северные ландшафты Глонда и о том, чтобы пытаться писать там музыку. Меня наполняло беспокойство. Глодало чувство вины из-за ночи, проведенной с Кеа; имелись и другие причины для неуверенности. Что случится, когда я вернусь домой? Захочет ли Алинна переезжать со мной на Теммил?

Я чувствовал, что за время путешествия мои представления о музыке изменились. Привычный мне аскетический, умозрительный модернизм с его дисгармоническими экспериментами и паузами, услада интеллекта, разительно преобразился. Теперь я мечтал о бурном потоке романтизма, о безумии красок и ритмов, о восторге распахнутой навстречу миру лирики. Мне хотелось сочинять матросские песни и детские музыкальные представления, хотелось воспевать любовные истории знаменитостей.

Подобные мысли заставляли улыбаться.

Я не мог не вспомнить про Денна Митри, молодого мьюрисийского композитора, с которым мы делали совместную запись много лет назад. Я втайне презирал его романтическую манеру, но впоследствии полюбил и самого Денна, и его музыку. Мне довелось прочесть несколько рецензий на наш общий диск, и по крайней мере двое из критиков открыто насмехались над его наивными, по их мнению, музыкальными ценностями. (Я не стал посылать ему копии тех рецензий и надеюсь, что он не натолкнулся на них сам.) Наконец-то я понял, откуда бралась его музыка: из самой ткани открытого островного общества, из умения радоваться простым вещам. Теперь мне хотелось писать музыку, которая заставила бы этих музыкальных снобов презирать и меня. Но вначале следовало вернуться домой, провести побольше времени с Алинной и предоставить новой музыке, обретенной на островах, унести меня в должный срок, куда пожелает.

23

Обратный путь до Квестиура занял больше восьми суток. Каждый день мои часы теряли или приобретали время; однажды за день я набрал целых четыре дополнительных часа – или потерял восемь. Не знаю точно, что именно.

Несколько раз нам пришлось пересаживаться на разные суда, и эта докучная необходимость вызывала и задержки в пути, и раздражение. Багаж и музыкальные инструменты часто досматривали чиновники. Теперь, когда концерты остались позади, все, чего нам хотелось, – это попасть домой. Какую-то часть плавания я просто просидел на нижних палубах, угрюмый и мрачный из-за бесящей меня медлительности продвижения.

В один из дней на одном корабле это стало невозможно терпеть. Судно было оснащено громкоговорителями на каждой палубе и в каждом проходе. С того момента, как мы оказались на борту, эти динамики играли популярную музыку, от которой было некуда скрыться. Первые несколько минут я был заинтригован. Хотелось немного познакомиться с культурой поп-музыки Архипелага, бывшей для меня внове, но очень скоро она сделалась назойливой и утомительной. Потом заиграли мелодию, которую я мгновенно узнал, – она была с диска «Pilota Marret». Визжащая электрогитара Анте разнесла вдребезги остатки моего спокойствия. На всем протяжении этого томительного дня, тянувшегося мучительно медленно, звучала то одна, то другая запись из этого жалкого альбома. Звучала, как мне казалось, специально в мой адрес. Большую часть дня я провел на кормовой палубе, подальше от источников звука, предоставляя реветь вокруг меня морскому ветру.

На других судах в другие дни я часто стоял или сидел на открытых палубах, зная, что это, быть может, последний мой шанс побыть в уникальном окружении Архипелага. Я смотрел, смотрел и думал о красках, ветрах, морских птицах, горах, волнах и солнечном свете, и о тайных кодах музыки, которыми они каким-то образом меня наделяли.

Постепенно становилось прохладнее.

Каждая пересадка означала, что нам приходилось сойти на берег и ненадолго вступить на очередной остров в качестве транзитных пассажиров. Брюзгливый педантизм чиновников был не лучше, чем в остальных местах, но для нас этот процесс оказывался уже совершенно бессмысленным. Мы предъявляли документы, визы, расписания маршрутов, жезлы – и все это рутинно рассматривали, а жезлы совали в загадочные проверочные машинки.

На каждой остановке мы встречали группу ожидающих молодых людей, но теперь я уже не был заинтригован и почти не замечал их присутствия.

Жезл ни разу не вызвал никакого отклика ни у чиновников, ни у проверочных машин. Никто из официальных лиц не комментировал эту процедуру или хоть что-нибудь. Лишь холодные действия без объяснений: жезл переходит из рук в руки, затем несколько секунд молчаливого осмотра, жезл вставляют в машинку, жезл возвращают. На нем не появляется никаких отметин, ни знака официального одобрения, вообще никаких изменений. Мой жезл ничем не отличался от любого другого. Все проходили эту загадочную процедуру. Жезл начинал выглядеть чуть поношенным, но гладкая поверхность деревянного стволика оставалась чистой.

На восьмой день я стоял у планшира корабля, на который мы погрузились этим же утром. Я замерз и был жалок. Одежду я взял с собой большей частью легкую, пригодную, как казалось, для теплого юга, так что все, что можно было сделать для защиты от холода, это нацепить лишний слой одежды, еще одну рубашку или пиджак. Я чувствовал себя неуклюжим и несчастным. Дул режущий ветер. Все острова, различимые с моей позиции, выглядели голыми и продутыми ветрами. Как никогда мне хотелось, чтобы это долгое путешествие наконец закончилось.

Подошел оркестрант, одна из вторых скрипок, и встал рядом у борта.

– Уже обратили внимание? – спросил он, указывая вперед.

Я посмотрел на то, что вначале показалось мне еще одним островом, лежащим низко, у самого горизонта, и размазанным по нему без определенных очертаний. Видны были скалистые пики, но больше почти ничего.

– Думаю, мы почти прибыли.

– Это Глонд?

Я был изумлен. Не ожидал, что мы прибудем раньше, чем в конце дня. По привычке бросил взгляд на часы, но они уже давно не показывали ничего осмысленного. Каждый день время то прибавлялось, то убавлялось.

Корабль равномерно нес нас вперед, и я продолжал смотреть прямо по курсу. Суша становилась все отчетливее. Серые, как железо, горы больше всего привлекали взгляд, и я заметил, что большинство самых высоких пиков покрыты снегом. Нижние склоны были темны и не видны отчетливо.

Вскоре сделалась различима прибрежная низменность, или, говоря точнее, стало понятно, где она расположена. Какие-то миазмы – туман, дымка или испарения простирались от моря, сливавшегося вдали в неразличимую пелену, до самых предгорий хребта. Под туманом ничего было не разобрать.

Это зрелище всколыхнуло во мне странную смесь чувств. Там был дом: моя страна, родители, Алинна, друзья и коллеги, бо`льшая часть того, что я помнил. Основание моей работы и репутации было заложено в Глонде, но я уже побывал на островах. Я рвался домой, но в действительности не слишком хотел там очутиться.

Мы подплывали все ближе к моей мрачной и увечной стране, и мне хотелось, чтобы корабль замедлил ход, свернул, повернул обратно.

Один за другим поднимались наверх остальные участники поездки и скапливались у борта вокруг меня, глядя, как судно подходит к берегу, маневрирует, нацеливаясь на темное пятно города. Все мы знали, что это наверняка Глонд-город или, по крайней мере, его порт Квестиур. Почти никто не делал никаких замечаний, но мало что тут и можно было сказать.

Вскоре сомнений, куда мы направляемся, и вовсе не осталось, поскольку горы за городом приняли знакомый рисунок, а сквозь дымное марево сделались различимы крупные здания, знакомые нам по поездкам в Глонд. В динамике системы оповещения затрещало и прозвучал голос кого-то из членов экипажа: причаливаем через пятнадцать минут, всем пассажирам собрать вещи и подойти к люкам, номер которых был им назначен при погрузке на борт…

Мы приготовились в последний раз спуститься на берег. Прибытие не вызвало, по крайней мере у меня, никакого предвкушения, чувства удивительного возбуждения и радости, столько раз приходивших при высадке на острова. Мы толпились на нижних палубах, протискиваясь в каюты и из кают, упаковывали в багаж все сувениры, которых понакупили, все инструменты, которые везли с собой, силились разыскать правильные сходни.

Один из матросов раскрыл бортовой люк, к которому я был прикреплен, и стал виден скользящий мимо бетонный причал, хлынул внутрь студеный ветер с гор, я вновь вдохнул чад промышленности, машин, дымовых труб, запахи миллионов людей, выхлопы их повседневной жизни.

На спину я закинул портплед, врученный мне так давно монсеньором Аксконом.

– Больше это нам не понадобится, – сказал кто-то позади меня. Он, дескать, свой где-то бросил. Я уже решил, что мой портплед сохраню, – будет напоминанием о поездке.

Передо мной раскинулась открытая пристань, без следа здания службы Укрытия, без группы молодых людей в разномастной одежде. Я вновь оказался в мире голой функциональности, в непривлекательном месте, где родился.

Корабль плавно остановился, подался бортом к причалу. Взвыла сирена; люди на пристани принялись перекрикиваться с корабельной командой. Закрепили швартовы. Судно привычно вздрогнуло, коснувшись упругих прокладок на массивной туше причала. Я стоял в небольшой группе людей у створки, и нас толкнуло друг на друга.

С берега к нашим воротцам в борту развернули сходни. Как и прочие музыканты, я подхватил увесистый багаж. Но никто никуда не двинулся. Сходни висели на цепях, оставаясь поднятыми. Глянув вдоль пристани, я увидел, что вторые сходни тоже не опускаются.

По пристани прошагал строем отряд солдат, потом их растянули в шеренгу, оцепив сходни. Солдаты неуклюже переминались, сжимая оружие. Все они были молодыми и нервными и походили на новобранцев. Явно к нашему прибытию отрядили не одно из элитных подразделений. Некоторые солдаты смотрели на корабль так, словно первый раз в жизни оказались рядом с такой громадой.

Объявилось двое унтер-офицеров; один из них тут же принялся орать на солдат, а другой зашагал вдоль пристани, свистя в свисток. Сходни вновь задвигались, плавно опускаясь к борту судна. Мне не хотелось первым сходить на берег, чтобы меня там сразу остановили или принялись допрашивать, так что я подался назад, но скоро все равно оказался на сходнях, чувствуя, как они прогибаются и колышутся подо мной.

То было возвращение домой, но совсем не то, о каком мечталось. Я был все еще полон грез, планов, надежд, но пока что приходилось отправить их под спуд из-за подозрительности хунты, приславшей войска, чтобы установить, где мы были, чем занимались, что видели, с кем могли встречаться, а возможно, и то, чего мы теперь хотим.

Я стоял на пристани, поставив рядом вещи. Ожидая, пока меня вызовут на очередной допрос, я сверил время по большим часам, встроенным в стену верфи. С тех пор как я проснулся утром на борту судна, мои наручные часы отстали еще на семь часов с четвертью. Или, возможно, убежали вперед на четыре и три четверти часа.

В воздухе пахло сажей, какой-то кислотой, чем-то таким, чем дышать не хотелось. Мне вообще не хотелось здесь находиться.

24

После недели с лишним плавания непривычно было идти по твердой земле. Теперь, когда я углубился в Квестиур, отошел от берега и со всех сторон был окружен зданиями, воздух уже не был таким ледяным, как казалось, пока мы ждали на пристани. Я был нагружен багажом: портплед и футляр со скрипкой на спине да по большой сумке в обеих руках. Не имея представления, которое сегодня число, я с трудом представлял себе и время суток. Ранний вечер? В городе было сумрачно, но под привычным свинцовым небом Глонда такое бывало часто.

Беспокоила погода. Мы отплыли в турне, когда наступала зима, и отсутствовали примерно два месяца. На островах, нежась в жарком ласковом воздухе, я иной раз краем сознания беспокоился о том, что в Глонд мы неизбежно вернемся в наихудшее время года. Зимой нам приходилось переживать несколько месяцев стужи, когда на земле обычно лежал грязный слежавшийся снег, а с неба нередко падал свежий. Однако сейчас стоял сырой, насыщенный загрязнениями туман, густой от дыма и копоти, но все же куда теплее температуры замерзания – похоже, скорее, на то, что нам доставалось до или после самого холодного времени.

Я добрался до станции подземки и с облегчением сел на поезд, идущий к центральному вокзалу. В вагон пришлось втискиваться, проталкиваясь с сумками среди уже набившихся туда людей. Невозможно было ошибиться, в каком городе находишься: достаточно взглянуть на лица людей, застывшие, терпеливые, полные смирения и сосредоточенности. Никто не смотрел в глаза; счастья не было и следа. На меня не обращали внимания даже те, чьи тела были плотно прижаты ко мне, чьи лица закрывали от меня свет.

Вокзал встретил громким объявлением о задержке поездов по причине тумана; обычная проблема в Глонд-городе, хотя в Квестиуре туман мне не показался таким уж густым. Однако здесь я увидел, как он, клубясь, тяжело втекает под сводчатую крышу вокзала, и ощутил привычную терпеливую покорность перед очередной задержкой. Однако мне повезло. На вокзале еще стоял предыдущий поезд, тоже задержавшийся из-за тумана. Уже темнело. Я купил билет в одну сторону и поспешил через обширный зал к платформам. Над рокочущими вхолостую двигателями локомотивов поднимался голубовато-серый дымок, тающий в сумерках. Я тащился по платформе со своим грузом, пока не нашел целый ряд пустых сидений в одном из вагонов близ середины состава. Несмотря на студеную погоду, я весь вспотел от усилий и тревоги – не опоздать бы на поезд. Устроился поудобнее, засунул сумки и футляр скрипки на полку и немного спустя задремал под шум вокзала и частое хлопанье дверей, когда в поезд садились новые пассажиры.

Сквозь сон я смутно чувствовал, что поезд вздрагивает и покачивается, но немного спустя совсем проснулся. Снаружи было темно, горело лишь несколько фонарей. Вскоре поезд остановился, и я узнал название станции. До дома оставалось меньше половины пути. Приведя в порядок одежду, растрепавшуюся, пока спешил на поезд, я проверил, на месте ли все сумки, и когда добрался до своей станции, был уже готов к последнему рывку. Жаль, что не хватило времени позвонить Алинне, но было уже слишком поздно. Я нашел вереницу такси, выстроившихся перед вокзалом, сел на первое же и назвал водителю адрес. Пять минут спустя я был рядом с домом.

Все окна оказались закрыты ставнями.

Ни огонька. Сердце похолодело. Я прошел к двери по общему коридору.

Как ни глупо это звучит, я нажал на кнопку звонка и услышал внутри знакомый перезвон. Больше не раздалось ни звука, ни шороха. Заглянув в окно рядом с дверью, я также не обнаружил признаков жизни, после чего воспользовался своим ключом, и тот повернулся с первой попытки. Дверь не открылась. Другим ключом я отомкнул замок побольше, которым мы никогда не пользовались, если были дома, и тогда дверь распахнулась. Открываясь, она задела накопившуюся внутри груду нераспечатанной почты.

Я шагнул в неосвещенный холл, волоча багаж, и захлопнул дверь. Алинны не было и, как я обнаружил, поспешно обойдя темные комнаты, не было, похоже, уже много недель. Я искал ее в темноте, напуганный, все сильнее отчаиваясь. Звал по имени и боялся всего на свете: болезни, несчастного случая, взлома, а более, может быть, всего – ее неожиданного ухода, если она рассердилась на что-то. Лампочки не работали, пока я не подошел к блоку предохранителей и не включил рубильник.

Возобновив поиски, я уже не паниковал, но боялся еще больше. Вся мебель была на месте, окна закрыты и заперты, воздух сперт, но квартира прибрана. Студия оказалась нетронутой, пианино закрыто, и табурет аккуратно придвинут к педалям. На столе лежали бумаги, которых я не помнил, многие в нераспечатанных конвертах.

У меня мороз шел по коже. Еды на кухне не было, но вся посуда и столовые приборы помыты и разложены по местам. Холодильник стоял нараспашку, демонстрируя опять-таки неосвещенную пустоту.