Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды»

Это допущение указывает на особую роль мессианства в такого типа цивилизациях (что мы, кстати, хорошо видим на примере США и Европейского союза). На самом деле именно это, несколько внеисторическое понятие, является определением главных особенностей таких цивилизационных образований – не общество, не социум, не этнос становятся ведущими началами в них, но именно что определенного рода склад ментальности и пассионарной уверенности, в них выработанной.

Протоцивилизации предпочитают начать все с «белого листа», как будто до них ничего и не было. Это уверенность в своей особой предназначенности и важности для других обществ и государств начинает доминировать в отношениях с другими нациями и государствами, несмотря на достижения и победы других культур.

Примерно такое отношение к исторической реальности мы наблюдаем со стороны сформировавшихся западных цивилизаций разного типа, объединенных в одну большую суперцивилизацию Запада.

Но данная мировоззренческая установка (первопроходства и первоначалия) позволяет решать сразу несколько задач: она исходит из уверенности данной цивилизации в своем поведении и отношении к жизни и истории (то есть – ощущение права на т а к о е именно мировоззрение и связанное с ним поведение); одновременно такой тип цивилизации связан в основном с неким футуристическим ощущением исполнения своего предназначения в будущем, но не сейчас, не сегодня. Кстати, это резко выраженная ментальная черта русского человека, который никогда не удовлетворен текущим моментом своей жизни и в целом считает ее – эту повседневность – помехой, отвлекающей его от исполнения задач (каких точно – он не знает) в будущем.

Русский человек – это человек завтрашнего дня, поэтому и характерны для мифологических архетипов его сознания представления о будущей, настоящей жизни, до которой надо дожить. От этого в России основная масса населения легко поддавалась увещеваниям всякого рода пророков и политических юродивых – потерпеть сейчас и получить все сполна в будущем, завтра. Эта идеология отложенных революций прекрасно воплощена в русской устной народной традиции, у русских писателей, которые озабочивались проблемами народного сознания.

Наконец, это цивилизация, которая чувствует себя отличной от всякой другой. Трудно в рамках идеологии этой цивилизации говорить о похожести, близости с жизнедеятельностью других народов. Это никак не проходит. Потому-то и покоится этот великий замок (в толстовским смысле) в сознании прежде всего русского человека (субъекта русской цивилизации) – Россия и Запад, мы и они, свое и чужое, родное и иное. Россия так и не преодолела этой оппозиции, не переболела ею, всякий раз считая тех, кто на стороне чужих, иных (Запада), если не врагами, то противниками, иномышленниками.

Эта дихотомия сознания русского человека давно стала чуть ли не центральным ментальным качеством. Понимание себя, как народа, находящегося в окружении, в потенциально грядущем столкновении с иными этносами и культурами, сочеталось с ощущением некой правды жизни, недоступной «иным» людям и государствам.

В публицистической утрированности этой картины противостояния России и Мира (иного мира, не своего) есть много справедливого по одной только причине, что одни и те же стереотипы, предрассудки невозможно не увидеть в политических взглядах, идеях, расхожих домыслах – как в истории Древней Руси (России), так и в состоянии сегодняшней России, находящей уже в XXI веке.

* * *

И еще одно соображение, связанное с особенностями формирования России как протоцивилизации. В основе ее своеобразия по большому счету лежат три базовых элемента: один – природный, связанный с местом нахождения этноса, создателя данной цивилизации, и два – культурно-духовных. С первым понятно, об этом подробно рассуждала русская философия начала XX века: отсутствие видимых границ, безграничность пространств, разнообразие природного ландшафта, известная отстраненность от центров мировой цивилизации (как с Запада, так и с Востока), выработанное, в связи с этим, умение приспосабливаться к разнообразным природным обстоятельствам и решать возникающие жизненные проблемы собственными силами. На двух других остановимся поподробнее.

Русские формируют в процессе своего исторического и культурного развития свою собственную эпистемологическую систему[20]. Это по-своему решающий момент, так как он связан с выделением на базе речи, языкового объяснения действительности неких исходных формул понимания и оценивания действительности.

Западноевропейская цивилизация имела в этом отношении замечательного предшественника в виде древнегреческой цивилизации, которая при посредничестве римской культуры и латинского языка, так или иначе, но угнездилась в основах эпистемологии западного типа мышления. При этом были совершены множественные потери, усвоение шло неточно, с изменением духа и сути того, что определили в античности древние греки, но база была, точка отсчета определилась. Она, правда, в дальнейшем подвергалась неоднократной «корректировке», пока с периода раннего Возрождения западный мир окончательно не вырулил на путь понимания традиции и связи с прошлым.

Древняя Русь и формировавшаяся в ней этническая общность, в том числе и через сопротивление татаро-монголам, не претендовала на название цивилизации вплоть до пятнадцатого века. Она достаточно долго определяла свою собственную самобытность и объясняла сама себе, что лежит в ее основе как государства, так и в глубине общей для всех древнерусских людей культуры (духовно-религиозной ойкумены). В итоге эта эпистемологическая система сложилась, и таким образом, что она оказалась удивительно устойчивой, да так, что, по сути, мы продолжаем пользоваться ею до сих пор. Но этого не произошло, если бы не счастливый случай, точнее два: язык и религия.

Выбор Русью (русскими) кириллического алфавита, несущего в себе дух и смысл древнегреческой письменности (культуры), стал решающим фактором в последующем процессе формирования русской цивилизации. К этому добавляется вся специфика восточного христианства, принятого Русью (Россией), которая обозначается именно как п р а в о с л а в и е, то есть это доктрина, имеющая право знать и владеть истиной бытия. Характерен перевод этого определения на английский язык – orthodox, что усиливает момент нетерпимости к иной позиции, но торжеству своей, несмотря на твердость и неповоротливость самой религиозной парадигмы. Здесь же заметим, а нам приходилось писать об этом в работах, указанных по ссылке выше, – русская православная церковь не проходит через период Реформации, что переживает западное христианство.

Ее результаты воспринимаются в православии не как упрощение церковных обрядов и иное, более бытовое отношение между Богом и человеком, но как изменение принципиальных оснований Церкви как мировоззренческого и духовного института. В русской церкви человек сохраняет и сакральность, и тайну, и даже неопределенность самого символа веры, который до того не может быть доступен обыкновенному людскому разуму, что главные святые, старцы, ставшие молчальниками, не имеют права и слов глаголить о Господе. Это и есть в православии предел, к которому стремится верующий человек, – невыразимость в слове тайны самого бытия и через него – тайны Бога. Напомним здесь еще раз, что протопоп Аввакум был убежден, что есть языки «православные» и «неправославные» (фактически не-русские); последние обречены на «невысказываемость» богооткровенной истины.

Вся совокупность этих ментально-духовных принципов объяснения главных таинств взаимоотношения человека и мира, человека и Бога включена в обобщенный ментальный генотип русского человека и является одной из основ русской цивилизации. Без этих оснований невозможен был бы феномен осуществления русской культуры, в первую очередь – русской литературы.

В своем явлении эта литература сделал возможным и дальнейшее развитие русской цивилизации и ее объединение на новых, уже более сложных основаниях. Происходит известное цементирование этноса (цивилизации) на базе утверждения в этой культуре принципа «словоцентричности», который в дальнейшем трансформируется в «литературоцентричность».

Для русской цивилизации характерна еще одна принципиальная особенность: преимущественное внимание к особому гносеологическому отношению к бытию, которое формируется не столько с помощью каких-либо строгих мыслительных процедур, а требует неразвернутого, но целостного отношения к действительности. Это очень важный момент. Схоластическая линия развития интеллектуализированных, мыслительных операций, которую вслед (и на остатках античной мысли) за просвещенным церковным клиром, студентами университетов и просто образованной частью западноевропейского общества выстраивали в средневековой Европе, прошла мимо Руси (России). Ее внедрение, так или иначе, происходит при петровских реформах с появления западных «спецов» на русской почве.

Научение русского человека привычным для подготовленного индивида западной Европы к определенным логическим процедурам происходило следующим образом: шло влияние вначале на ближайшее окружение Петра, потом оно распространилось с посылкой части молодежи на обучение в Европу, усилилось через увеличение количества западных купцов и ремесленников, приезжавших в Россию, – но не более того, и никогда эта линия не становилась не то что ведущей, но занимающей заметное место в перечне ментальных свойств русского человека.

Но реликты именно что целостного неразвернутого восприятия действительности (понимаемого как русского) проявляются даже в известных приказах и указах просвещенного монарха, которые представляют из себя сложный сплав поучения, яркого (народного) словца, указания на ценность того или иного предписания и т. д. Конечно, в определенной степени это было присуще и континентальной Европе, но все же помещение логических аргументов на второй, а то и третий план в такой степени – это российское изобретение, а по существу осуществление в такой форме словесных структур русской ментальности.

Проявление торжества русской, логически неразвернутой целостности суждений и объяснений тех или иных явлений реальности (все равно – в бытовом речевом поведении, в литературных текстах, которые строились все же по другим риторическим законам, сохраняя все же свои родовые черты) при помощи данных словесно-ментальных структур было более чем отлично от западноевропейской традиции. Да и в XIX веке мы обнаруживаем нечто подобное, если обратиться к заметкам Н. Н. Златовратского или к замечательному, но забытому роману «Гарденины» А. Эртеля[21].

Но поразительным примером торжества этого русского стиля думания и отношения к действительности в его речевых и, соответственно, понятийных формах мы обнаруживаем у самой русской царицы – стопроцентной немки Екатерины Великой.

Западное воздействие на собственно русский стиль (когда он, наконец, выработался в литературно-авторские дискурсы) обнаруживается несколько позднее, в конце XVIII и начале XIX века, с исключительным французским влиянием на сами формы речевой культуры русского общества (и всего, что с этим связано), а далее с немецким, которое имело более глубокие и трагические последствия для русской государственности. И русского начала в целом, добавим мы, имея в виду не апперцепцию благостных Гегеля и Шеллинга русской мыслью, не только влияние беспокойного адепта индивидуализма Шопенгауэра, но – и это главное – всей немецкой социал-экономической и радикально-философской линии марксизма.

С французским языком в русскую культуру проник дух Просвещения, а имена Вольтера, Руссо, Дидро, других французских вольнодумцев, стали самими расхожими для дворянства как высшего, так и среднего слоя. Одновременно французский аналитический язык давал выучку русскому языку, и Пушкин неоднократно об этом писал. Русский дворянин, писавший на русском и на французском языке, – это были как бы два разных человека. Да и сам Пушкин, а также кн. П. А. Вяземский и иные друзья поэта по переписке, часто извинялись за свой французский язык в письмах, единодушно утверждая, что так быстрее, компактнее и точнее они смогут представить свои мысли. Недалекая, по общему мнению, супруга поэта Н. Н. Пушкина в своей французской переписке выглядит просто блестяще с точки зрения стиля и ясности излагаемых суждений.

Первая русская философская инвектива, которая в силу исторических обстоятельств была скрыта на долгое время от внимания широкой русской публики – «Философические письма» П. Я. Чаадаева, была создана на французском, естественно, языке.

Толстой гениально чувствовал этот разрыв в ментальности русских людей (высшего слоя, конечно) с лучшим владением иностранным языком, нежели своим родным, и показал это особенно сильно в «Войне и мире». В то время как настоящий, подлинный русский язык для него был представлен в эпопее речами Платона Каратаева, главного народного героя повествования. Вот как об этом пишет Толстой: «Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова»[22].

Толстой много думал об этой проблеме. Пусть он не слишком ее фиксировал в неких отточенных формулах, но вся его работа по созданию народной Азбуки, так называемых «народных рассказов», вся работа по упрощению языка повествования в целом ряде текстов 70 и 80-х годов была связана с возвратом, с фиксацией в п р о с т о м, неусложненном языке и правды, и философии, и психологии русского (народного) духа и смысла. Его интересовали словесные формы русской ментальности, сказали бы мы сейчас.

* * *

Ведь феномен русской литературы XIX века и лучших ее авторов заключен в изначальной завернутости на метафизические, отвлеченные вещи – «мертвые души, лишние люди, маленькие люди, униженные и оскорбленные, пропащие люди, сладострастники, растлители, новые люди, пророки и бесы, устроители мирового счастья и звери в облике человека». Этот библейский ряд героев русской литературы совершенно не случаен, он опирается на возможности, какие ей предоставляли базовые ценности этой культуры, – язык, определенный набор религиозных и духовных представлений о самых главных сущностях жизни человека. За таких героев сразу взялась русская литература, как только оперилась и стала на ноги, будучи, по существу, еще в подростковом возрасте.

У многих представителей западной культуры, присутствует это ясно ощущаемое ими самими известное непонимание сути и смысла русского, невозможность его постичь, исходя из опыта их собственной культуры, а также из сложившихся представлений, какой должна быть литература и ее герои. Аналогичный процесс недопонимания происходит и со стороны русской культуры. Так что процесс а-синхронизации культурных процессов характерен для обеих сторон – как восточной, так и западной; он в малой степени зависит от политических систем и формы государственности, он все же связан с фундаментальными, глубинными чертами различия в эпистемологии и ментальности, усиленных также различными по форме и содержанию конструируемых на этой базе сложных мыслительных концепций и теорий – от естественнонаучных до социальных и исторических. Вернемся к литературе как наиболее открытой форме воплощения основных ментальных черт и свойств сознания человека русской цивилизации.

Герой русской литературы, не успев быть созданным, выписанным его автором, с приобретением конкретного лица, биографии, имени и фамилии (которые как нигде в мире были «говорящими»), тут же попадал в какой-то иной, более высокий регистр своего состояния. Природа метаморфозы персонажа русской литературы, поднимавшей и включавшей его в иные, вовсе не литературные разряды, не так проста, как вначале кажется. Естественно, существует общий фон литературных эпох, который носит универсальный характер – просвещение, сентиментализм, романтизм, реализм и пр. Это позволяет делать отсылки и проводить параллели с европейскими литераторами. В определенном отношении существует универсальная типологичность культур и литератур европейской цивилизации в целом (мегацивилизации), к которой относится и русская культура, что позволяет сопоставлять и сравнивать литературные тексты от Франции до России.

Но герой русской литературы, несмотря на свою похожесть и близость к аналогичным персонажам европейской словесности, все же нес в себе и иное начало. Одним из важнейших оснований для дальнейшего эстетического оформления героя писателем выступает некий общий для всех русских литературных персонажей духовный материал, который, во-первых, был угнезден в самом языке и возникающим через него особым взглядом на человека, а, во-вторых, через этого героя пробивалась и реализовывала себя какая-то совсем неприличная с точки зрения литературной эстетики метафизическая назидательность и универсальность.

Резкое, стремительное возвышение в ходе повествования героя русской литературы, перерастание им своих рамок, конечно, не могло не раздражать западную гуманитарную мысль, зато точно отражало духовно-практическую сторону русского сознания: ничего в человеке не может быть простого и легко объяснимого. Человек (герой) больше и сложнее, что о нем думают другие люди (персонажи) и даже создавший его автор.

Мы говорим сейчас для очевидности о прозаическом нарративе, но любой другой литературный род и жанр подвергался ровно такой же трансформации: «Горе от ума», «Медный всадник», «Борис Годунов», стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева и так далее по всему реестру русской литературы с большим или меньшим, но отклонением от нормы, привычных правил.

Поэтому парад героев русской словесности – это не просто паноптикум смешения жанров, стилей, способов описания человека, но потребность в попытке приблизиться к самому творцу в воссоздании такого своего подобия, через которое будет просвечивать его божественная бессмертная сущность.

Мировые проблемы космического разворота интересуют эту литературу, без этого и нет ее по существу. Каждый из писателей мыслит себя прямым представителем вечного начала на земле и раздает своим героям такие функции и свойства, по наличию которых им только и стоит, за небольшим исключением, отправляться, или в ад или рай. Из последних приключений русской литературы стоит упомянуть последний роман Леонида Леонова «Пирамида», в котором уже прямо ангелы действуют в виде реальных героев. Вот тот самый предел, к которому всегда стремилась русская литература и получала в ответ поколения читателей, которые мыслили литературу именно что катехизисом, сводом нравственных правил, неким вариантом Евангелия.

Литературоцентричность русской цивилизации и соответственно всякого ее представителя была в квадрате, кубе увеличена к той точке очередного кризиса, о котором мы писали выше и который всегда наступал на рубеже веков. Этот кризис сейчас усилен прекращением существования цивилизации слова и замены ее цивилизацией цифры в мировом масштабе и безо всяких исключений. Надлом, который сейчас наблюдается в русском обществе, будет только усиливаться, поскольку испытанию уже подверглись и далее будут подвергаться все базовые ментальные ценности русского сознания.

Опоры на слово и веры слову больше не будет никакой в приближающемся пространстве искусственного интеллекта и бесконечного количества гаджетов, которые (пофантазируем) через внедренные в организм человека чипы будут доставлять его мозгу всю необходимую информацию мгновенно и безо всяких усилий со стороны homo. И – главное – почти без посредства слова. Конечно, этот процесс будет происходить постепенно, этапами, но – по существу – он не оставим. Красота в виде особой линии, сочетания цвета, единственно и неповторимо соединенных слов в стихотворении будет не нужна, так как чувство удовольствия будет вызвано посылкой электрического сигнала в нейронную сеть человека. Причем, искусственный интеллект сможет это делать по своему выбору, по определенной программе, а не по решению самого человека.

При этом, пропадут три, по первой прикидке, вещи: право выбора самого человека той или иной информации, сомнение в ее правдивости или точности. И, наконец, в мире цифры не останется никакого места метафизике вечного. Бог умрет вторично, а вместе с этим начнет подгнивать на корню его подобие – сам человек.

Вера человека русской цивилизации в бесконечность и всемогущество слова (литургического, литературного) такова, что на этом основаны его психология, ментальность, способы философствования, организация общественной жизни и прочее. Появление конечности, исчисляемости жизни как некоего нового правила, неотменяемого никем и ничем, влечет серьезные последствия для русской цивилизации. Избавление от как бы избыточности смыслов, коннотаций слов и понятий, с какими привыкла работать русская эпистемология, а соответственно, и культура, в лице, прежде всего, русской литературы; понимание (со стороны внешних – западных, в первую очередь – наблюдателей) таких свойств русского мышления, как неточность, приблизительность, эмоциональность в качестве основных двигателей объяснительной и оценочной системы, реализуемой в сферах русской культуры, приведет к прекращению ее существования, что будет означать гибель и растворение основ самой цивилизации. Одновременно этим будет нанесен громадный удар по культуре мировой, которая через подобную альтернативность описания действительности, какая реализуется в русской традиции, может пробовать и испытывать иные пути развития антропологизма современной цивилизации, не сводимой исключительно к логике и цифре как таковым.

[293–305]

5. Культура

Оппозиция культуры и цивилизации как ключевая проблема развития человечества. Религиозно-философские сущности и аспекты в культурной деятельности Запада и России. Разделение культуры и цивилизации на Западе и в России: генезис, история, взаимосвязь. От «заката Европы» к закату мира. Смерть культуры и цивилизации – их замена всемирными информационными сетями. Чего нам ждать от «новой» цифровой цивилизации?

В нашей концепции принципиальное значение имеет рассмотрение процессов взаимодействия культуры и цивилизации. Поскольку данная оппозиция является ключевой в ходе наших рассуждений, и сразу несколько глав этому посвящены, остановимся на подходе известного американского исследователя С. Хантингтона. Он пишет: «…Цивилизация означает культурную целостность повсюду, кроме Германии. (Странно, что он не сообразил добавить сюда и Россию, так как очевидно такое соположение, увиденное многими другими историками и исследователями – Е. К.). Немецкие мыслители девятнадцатого века провели четкую грань между понятиями «цивилизация», которое включало в себя технику, технологию и материальные факторы, и «культура», которое подразумевало ценности, идеалы и высшие интеллектуальные, художественные и моральные качества общества. Это разделение до сих пор принято в Германии, но больше нигде. (Опять-таки страннейшим образом не упомянута Россия. Но ведь не только она, точно такой подход в своих глубинах таится в основе синтоистской, синской (китайской), индуистской типов цивилизаций – Е. К.) Некоторые антропологи даже перевернули это взаимоотношение и заговорили о культурах как о характеристиках примитивных, застывших, неурбанизированных обществ, в то время как более сложные, городские и динамичные общества – это цивилизации. Эти попытки провести разграничение между культурой и цивилизацией, однако, не были подхвачены… И цивилизация, и культура относятся к образу жизни народа, и цивилизация – это явно выраженная культура»[23].

С нашей точки зрения, и мы подробно ее обосновываем в соответствующих главах работы, смешение этих понятий является серьезной теоретической ошибкой, смещающей акценты с одних характеристик человеческого общества на другие, а неразличение гносеологической и онтологической разницы между универсальными концептами цивилизации и культуры, приводит к подмене и неверной оценке разнообразных явлений общественной и культурной жизни разных типов цивилизаций.

Новый тип культуры, который может лечь в основу видоизменения цивилизации, связан с появлением новой картины мира и места человека в нем. Это влечет за собой возникновение нового миросозерцания, изменения метафизических основ существования человека и принципов формирования антропологической среды. Эта и другая подобная метафизика важны, но важнее в начинающемся процессе изменения культуры, влияющей на структуры данной цивилизации, понимание переделки существующего порядка вещей, что требует в первую очередь нового типа человеческой личности, выработки новых ценностей, новой этики. Все это необходимо сопровождается – параллельно – художественной деятельностью, в которой в эстетической форме фиксируются критерии и потребности в иной культурной среде, в ином содержании человеческого существования, в самом смысле бытия человека.

Так понимаемая культура, сопровождаемая изменениями также в сфере научного, религиозного, технологического творчества (все это сфера идеального) и становится базой для становления нового типа общества, какое и начинает в дальнейшем называться или новыми формами старой цивилизации, или претендовать на создание совершенно новой (к примеру, переход российской империи к советской цивилизации).

Этот измененный относительно предыдущих этапов тип социума обладает своими явными преимуществами по сравнению с тем, чего достигли окружающие его народы, их предшественники и позволяет осуществить видимый и очевидный технологический и интеллектуальный рывок вперед, влиять на другие народы и культуры. Всякая истинная цивилизация не обходится без такого рода воздействия, подчас переходя в имперскую форму своего развития.

Исчерпывание потенциала всякой цивилизации также связано в первую очередь с угасанием культуры, исчезновением той почвы идей, ценностей и идеалов, какими она питалась. Наличие новых способов строительства зданий, или замена двигателя внутреннего сгорания электромобилем никак не характеризует смену культурной парадигмы, какая или поддерживает существующую форму цивилизации, или отвергает ее со всеми вытекающими отсюда последствиями – крушением старого мира, кризисом и революционной сменой культурного кода и зарождением каких-то иных форм объединения людей. Время таких процессов может чрезвычайно варьироваться в разные исторические эпохи. Очевидно, что сейчас оно сократилось, и не в последнюю очередь от того, что образовалась в известном отношении на значительной части земного шара однородная культурная среда, влияющая на сходные же цивилизационные черты устройства социума.

Тем самым вопрос заключается не в терминологическом творчестве исследователей, но в понимании самой сути системообразующих факторов, связанных с формированием новых, по сравнению с предшествующими этапами, условий существования человека. Высвобождение человека из плена природы, выявление иных, чем физиологически-естественные, родовые связи его с окружающей биологической средой происходит на путях выделения в его сознании других, чем простое выживание и следование своим основным инстинктам, связей с реальностью. Филогенезис этих процессов в целом очевиден, достаточно взглянуть на то, как этот процесс развивался в прошлом. Примитивное сознание первобытного человека начинало постепенно объективировать импульсы (очень слабые и почти незаметные) своей внутренней жизни в виде простых объяснительных конструкций окружающей действительности (что, естественно, сопровождалось зарождением и дальнейшим развитием речи как основного инструмента формирования сознания и всех других идеальных структур), – в формах первобытного искусства, примитивного мифологизма.

Это опредмечивание слабых шевелений ума и архаических психических состояний вовне и является точкой отсчета зарождения культурной деятельности человека, давшего в итоге человечеству Леонардо и Эйнштейна, Гомера и Лобачевского, Шекспира и Лейбница, Гете и Теслу и других гениев человечества. Прежде чем создать колесо, необходимо было, чтобы в сознании древнего человека была увидена «идея колеса» как приспособления, облегчающего жизнь человека для перемещения всякого рода предметов. Тот же процесс происходил со всеми великими п е р в ы м и открытиями человека – от одомашнивания диких животных до осознания живительной силы огня и получения на нем качественно новой пищи. Об этом длительном процессе написаны тома блестящих работ мировых этнографов и антропологов. Нам здесь хотелось отметить только тот факт – и дальше мы неоднократно будем к нему возвращаться – что культурная (тесно связанная с идеальной) деятельность человека лежит в основе всякого рода цивилизационных образований, созданных человеком – от самых первых, родо-племенных, до великих империй.

Так что смешение понятий культуры и цивилизаций, какое мы обнаруживаем у Хантингтона, совсем не добавляет ясности к его концепции о «столкновении цивилизаций».

[81–83]

Обращаясь к существу понятия культуры, мы видим, что на площадке массовой культуры нам делать нечего: она вся создана из отрывочных, мозаичных элементов, какие, естественно, не отражают какой-либо целостной картины мира в сознании человека.

Понятное дело, что мы не говорим о малой толике истинных интеллектуалов, ученых, художников, писателей, выполняющих данную задачу, они статистически могут и не учитываться при оценке общей ситуации с распространением культурного знания в современном мире: это классическое состояние дел в современном постмодернистском мире – реальное понимание теряется на фоне огромного объема информационного шума. Мы также не касаемся здесь вопросов о школьном и университетском образовании, не говорим о том этапе развития культуры XXI века, какой зовется «пост-постмодернизмом», – все это не есть предмет нашего специального интереса, мы говорим всего лишь об одном: человек современной, в том числе западной, жизни не обладает ни целостным, ни системным знанием о культуре, к слову сказать, как национальной, так и мировой. При помощи разнообразных посредников – от компьютера до кино и телевидения – он получает разрозненные и не упорядоченные каким-то общим, универсальным концептом представления о культурной жизни, деятелях культуры, артефактах искусства и пр.

Не наше дело выносить какие-то социологические оценки данному положению вещей, но на одно обстоятельство необходимо обратить внимание читателя. Это вопрос преобразования (негативного, деградирующего рода) духовной природы человека под воздействием процессов, отмеченных выше, в связи с чем в менталитете и когнитивных навыках человека происходят необратимые внутренние изменения. Вслед за вытесненными религиозными представлениями и всем тем, что с этим было связано – бытовая мораль, этические принципы, вера в бессмертие души, а стало быть, и вера в наличие тех или иных высших принципов существования человека, – размывается и культурная основа жизни человека. Уничтожается последний оплот идеальной деятельности субъекта (наряду с наукой), в которой происходит реализация абстрактных интенций человека. Культура (в самом широком смысле слова) теряет свое предназначение и дробит свое содержание для поддержания индивидуальной психологической жизни человека.

[89]

Надо оговорить, хотя бы и кратко, тот момент, что на заре развития человечества культура и цивилизация выступают, несомненно, в симбиотическом единстве. Древнеегипетские пирамиды, античные триеры, устройство древнегреческого города-полиса, римский акведук для водопровода и римские же дороги и ряд других явлений – все это было явлением и культуры и основ цивилизации. Дальнейшее же разделение пошло убыстренным ходом, да так, что к сегодняшнему дню самое современное устройство может выступать прямым антиподом культуры.

В одном месте своей книги «Закат Европы» Шпенглер напишет об этом весьма афористично, имея в виду под «судьбой» – культуру, а под «каузальностью» – цивилизацию: «Смысл судьбы – в «куда», смысл каузальности – в «откуда»[24]. Во многом процесс взаимодействия между культурой и цивилизацией стоит в повестке дня по выживанию человечества. Тот же Шпенглер замечает, уточняя свою позицию: «Культура и цивилизация – это живое тело душевности и ее мумия»[25]. А дальше формулирует с близкой ему математической ясностью и точностью: «Человек культуры живет внутренней жизнью, цивилизованный человек – внешней, в пространстве, среди тел и «фактов». Что один ощущает как судьбу, другой понимает как взаимосвязь причины и следствия»[26].

При всей ригористичности и неполноте этой формулы в ней ясно запечатлена оппозиция культуры/цивилизации. Россия, как понимает ее развитие и сложившееся цивилизационное своеобразие автор данной книги, склонна в большей степени пребывать в лоне культуры, понимаемой ею, Россией, как более адекватное воспроизведение основных бытийных сущностей, как постижение самых важных аспектов жизни человека, связанных, по преимуществу, с его внутренней, духовной биографией, чем помещение его в набор технических и материально воплощенных достижений цивилизации.

Невозможно ограничиться назывными толкованиями понятия культуры, как это делается во множестве словарей и какие, как правило, являются недостаточными для объяснения его в нужном плане, но важнее интерпретация объема тех смыслов и важнейших значений, какие увязываются тем или иным сообществом людей (в пределах какой-то цивилизации) с данным термином. Понятное дело, что всякое определение условно и подчас крайне отдалено от своей изначальной понятности и логической ясности. В переводе с латыни cultura предполагает отражение в языке (описание) обработанного и возделанного человеческим трудом куска земли, уход за ним. И в этом отношении первоначальное значение никуда не исчезло, оно просто покрылось пеленой всякого рода дополнительных коннотаций, какие не имеют связи с тем основным смыслом, который ясно виден в данном слове: привести в порядок, обработать реальность вокруг себя, организовать ее в определенной системности, придать ей стройность, очистить от случайностей и всякого семантического мусора, то есть сократить поле хаоса и энтропии, настоящего врага рода человеческого.

Культура – это, по существу, единственный работающий инструмент, выработанный человеком в пределах его эволюции, который позволяет совершать эту самую процедуру (запускать механизм эволюции). Но результаты данной деятельности (культурной), как это ни прискорбно, не спасают от искажающего развития само становление той системы, которую мы именуем цивилизацией. Наличие громадной и сложной культуры в рамках немецкой традиции (какая в свою очередь была одним из важнейших пластов общезападной цивилизации) не смогла воспрепятствовать появлению немецкого нацизма, исказившего развитие европейского «гештальта». Это произошло по одной простой причине – цели каждого из данных явлений имеют разную природу: культура связана с внутренне отрефлектированным решением отдельного человека, с определившимся внутри его «Я» целеполаганием и последующим выстраиванием мира вокруг себя при посредничестве тех принципов и идеалов, какие ценностно способствуют улучшению не только внешней среды, но и поддерживают духовный гомеостаз самого человека, в то время как цивилизация направлена на совершенствование внешней для человека среды, какая соприкасается с ним физически и материально, но совершенно не затрагивает его внутреннего содержания. Поэтому-то, цивилизация была названа Шпенглером мумией по сравнению с живой душой человека, живущей в культуре.

Оттого-то основными, определяющими этапами движения человеческой природы вперед (в плане хоть какой-то позитивной эволюции) являются этапы культурного его развития и совершенствования. Цивилизация, особенно современного толка, постиндустриальная, чувствует это предельно хорошо и поэтому создает свой собственный тип культуры – поп и массовую культуру, какие являются квазиформами культурной деятельности человека, а выражаясь более современно – его симулякрами. Они ничего не открывают внутри самого человека, а дают ему замещенный, обманный квазиобраз, который имитирует якобы проникновение в какие-то глубины психологии и ментальности человека, однако все это является не более, чем скольжением по самой поверхности человеческих чувств и рефлексий, ничего не задевая по существу и не меняя природу человека.

Поэтому-то, именно через подлинную культуру открываются человеку тайны мироздания в том подлинном виде его представлений о Боге, смысле жизни, о смерти, о любви, о радости общения с природой. Именно она, культура, способна помочь человеку проникнуть в тайны космоса – и не так, как это способна сделать самая совершенная цивилизационная техника, но с помещением человека в центр Вселенной, исходя из приоритетов подлинного гуманизма.

Для России такое разделение культуры и цивилизации является принципиально важным. Развитие культуры, основные ценности, выработанные ею на протяжении тысячелетнего пути, подсказывают человеку русской цивилизации, что главное для индивида (как, впрочем, и для всего народа) – понимание своей собственной судьбы, обнаружение тех ценностей нравственного, эстетического, религиозного, духовного плана, какие создают устойчивое внутреннее представление о смысле существования как отдельного человека, так и этноса в целом.

В силу вышеизложенного становится понятно, что Россия никак не попадает под определение или под характеристики того типа цивилизации, какие мы называем западной. Ее форма цивилизации определяется именно что культурной деятельностью, в том числе как бы замаскированного, скрытого плана – на первых этапах в формах религиозной жизни и устного народнопоэтического творчества. Такого рода модус формирования русской цивилизации остался действовать и в дальнейшем, именно это приводит к непрекращающимся как заметным, так и скрытым конфликтам с западным типом цивилизации, так как сопротивление русского человека (русской культуры) инокультурным влияниям является онтологически и глубинно неизменяемым вплоть до сегодняшнего дня. Когда в определенные периоды развития Россия формулировала приемлемые для себя перспективы развития своей цивилизации, похожей на западную, – вторая половина XIX века, советский период в аспекте индустриализации и культурной революции самого широкого рода, то это сопровождалось мощным расцветом культуры, которая обслуживала это движение вперед, исходя из собственных, русско-цивилизационных, интересов. Особенно это характерно для советского периода эволюции русской цивилизации.

Мало того, само развитие культуры, просвещения и науки обозначалось как одна (пусть и идеальных, пусть и не до конца и не совсем правильно реализованных) из главных целей развития общества и человека. Это привело, в итоге, к невиданному в истории человечества взрыву массового образования и просвещения широких масс населения в культурном, прежде всего, плане. Так, цивилизационная структура в ее культурном аспекте, какая создавалась в пределах советского подвида русской цивилизации была абсолютно уникальным явлением во всемирной истории. Столь явной, очевидной и поддерживаемой государством устремленности к культуре и разным формам просвещения мы не наблюдаем ни в какой другой период мировой истории, ни у какой другой из известных нам цивилизаций.

Можно, разумеется, с западной точки зрения пренебрежительно назвать это псевдоморфозом, какой-то химерической конструкцией, но это будет близорукий и поверхностный подход, опровергнутый во многом реальной историей продуцирования некоего вещества зла (ни больше и не меньше!) со стороны каждого из исторических оппонентов. У Запада здесь явное преимущество, что называется, по очкам. При этом в России, протуберанцы зла, в основном касались тела и жизни собственного народа, в то время как Запад умудрялся подчас поставить своими экспериментами целый мир на грань тотальной катастрофы – XX век самый яркий тому пример. А уж демонстрация силы ядерного оружия Западом в лице США над населением уже проигравшей войну Японии, строго говоря, может быть приравнено к военным преступлениями против человечности.

Русская цивилизация замешана на сложном составе духовно-нравственного отношения к действительности (в самом широком разрезе, невзирая на зверства конкретной русской истории – от Ивана Грозного до Сталина, здесь как раз и можно ответить словами китайского философа: «слишком мало времени прошло, чтобы подводить итоги»); ее привлекает не путь преобразования и познания окружающего мира, но желание угнездиться вместе с ним в одном целостном взаимоотношении, в тотально-неразделяемой целостности. Для достижения этого результата не нужна цивилизация как таковая в ее машинно-технологическом проявлении (хотя от этого никто и не отказывается); но чувство природы, понимание ценности человека, его внутреннего духовного мира, чувство «живой жизни», как говорили русские классики Толстой и Достоевский, являются приоритетами и основными критериями.

На каждую из указанных выше – автором книги – позиций есть тьма разумных возражений со ссылками на конкретные примеры из русской истории, трагической и страшной местами до умопомрачения, но вектор развития России как особого антропологического мира всегда оставался в большей степени культурным, а не цивилизационным, – ценностным, а не гносеологическим.

Конечно, главные ответы ждут человечество впереди, если, правда, они будут, и, если исключительно технологически-цивилизационный путь не доведет человечество «до ручки» и не сообразит еще какую-нибудь «бяку» в виде новой Хиросимы совсем уже другого масштаба, от которой наш прекрасный, уникальный во всей Вселенной мир, схлопнется в одно мгновение и останется в холодном космическом пространстве сиять всего лишь «черной дырой». Какой путь, условно говоря, – западный или российско-восточный окажется правильнее (и универсальнее) рассудит реальная история. Но очевидно, что мир стоит на сложной многоуровневой развилке и цивилизационного, и культурного выбора.

[209–213]

5.1. Место России в «борьбе» культуры с цивилизацией. Россия как надежда человечества?

Очевидно, что Россия не может свернуть с выбранного ею исторического пути, она не может изменить своему цивилизационному (культурному!) коду, стать за какое-то короткое время чем-то похожим на Запад. Да это и не нужно и не интересно, ни России, ни Западу, ни человечеству в целом. Всегда необходима альтернатива и иные пути движения человечества по путям своего возрастания. Ведь мы, люди, скорее всего, неповторимые и единственные в ближнем космосе и нам не на кого опереться или брать с кого-либо пример, поэтому для выживания нам необходима вариативность и многообразие путей нашего развития.

К добавлению к тем соображениям, которые были нами ранее высказаны и разобраны в предыдущих главках об особых культурных константах России, укажем еще на один нюанс. Говоря об особом типе субъективности в русской культуре, разбирая, как объясняется и помещается ментальность русского человека в общественное пространство, как оценивается субъективность всякого рода – от человеческой до субъектности самого государства, стоит обратить внимание и, тем самым, его решить – на одно логическое противоречие, какое постоянно вылезает из рассуждений на данный счет: может (нужно ли) России «вернуться» к Западу, в лоно западной цивилизации? Постоянные отсылки западной мысли к тому, что главной особенностью русской ментальности является ее склонность к коллективным, общим суждениям и категориальным оценкам и что это закономерным образом приводит к явлениям тотальности в русском сознании, от которой рукой подать до общественного ее обличья в виде социального тоталитаризма, то есть ограничения свободы существования человека (внешнего и внутреннего) в обществе данного типа – читай, русского, советского, коммунистического и пр., являются, конечно же, поверхностными и ничего не решающими в логическом и культурном смыслах.

Не обращая внимания на известную упрощенность, если не сказать примитивность, подобного хода мысли, надо заметить, что русские мыслители в прошлом, безо всякой подсказки со стороны, говорили об особом чувстве родства, соединенности русских людей в одно целое, говорили о формах коллективной психологии и поведения русского народа, о специфике в этом отношении русского православия, наконец, само понятие соборности подробно разбиралось в русской религиозной философии как известное проявление высшего уровня коллективного самосознания народа.

Но вопрос все равно остается. Каким образом русская культура, так решительно и безапелляционно отказывая человеку в его избыточной индивидуальности и предпочитая этой выделенной субъективности иные формы человеческого общежития, тем не менее, блистательным образом воссоздала целую плеяду замечательных героев-индивидуальностей? Почему русская цивилизация постоянно порождала выдающихся деятелей своего – русского – Возрождения, реформаторской деятельности, в творчестве и науке, и особенно ярко – на бранном поле?

Одно перечисление этих сфер жизни, в которых замечательно проявили великолепные персоны, человеческие характеры, невиданные герои – говорит о том, что феномен и существо индивидуальности не вымыты из русской культуры, просто они созревают и проявляются совершенно по-особому и в особых же обстоятельствах, по сравнению с западной традицией. Автор предлагает в качестве дискуссионного посыла посмотреть на возможность известной замены столь приевшейся категории «коллективности» русской души, самого русского человека и сведения именно к ней всех достижений и побед отечественной истории. Вполне возможно употребление термина интерсубъективности (или парасубъективности), в которых не убирается в сторону, но и не выносится на первый план исключительность субъекта как такового, а делается акцент на соединенность различных субъектов в единую целостность, в которой они постоянно взаимодействуют друг с другом. Эти связи носят больше горизонтальный характер, проявляются через чувство семьи, отношения с родителями, с близкими родственниками, друзьями и товарищами, со своими соседями по селу, по дому, по месту рождения и проживания (земляки), по природным (ландшафтно-географическим) особенностям своей малой родины (волжанин, сибиряк), наконец, это все собирается в понятие с в о е г о – русского народа, своей родины – России. Такая взаимосвязанность очень характерна для русских людей, для которых отдать жизнь «за други своя», за свою родину, за народ – это не пустой звук, а естественная форма осознания себя как части громадного целого, от которого никак нельзя отколоться, чтобы не потерять себя окончательно[27].

Драма русской послереволюционной эмиграции и состояла в прерывании этих внутренних, парасубъективных связей с другими русскими людьми, русской культурой, со всем тем строем жизни, который одним казался плохим, другим – замечательным, но был родным, понятным, близким ментально, и никакие бытовые преимущества и удобства жизни на Западе не могли заменить это внутреннее чувство родины, какое чрезвычайно сильно проявляется у русских людей именно в этом несубъективированном смысле.

Эта безотчетность и естественность своих внутренних интенций по отношению к своей почве, питательной среде своей культуры крайне характерна для русских и всегда раздражала западного, «прометейского» человека, требующего выработанной позиции и ее представления в виде определенного рода формул или системы убеждений. Подобный подход не «работает» и рассыпается при встрече с архаически-целостным и неразвернутым отношением человека русской культуры к самим основам своего бытия.

[217–219]

5.2. Смерть культуры и цивилизации – их замена всемирными информационными сетями

Собственно, смерть культуры практически уже объявлена безо всяких предварительных предупреждений. Ее пространство сокращается подобно шагреневой коже и, кажется, что практически этот процесс не остановим. Вместо тех явлений культурной деятельности, какими человечество привыкло «измерять» свое духовное возрастание и открывать людям какие-то новые горизонты своего развития – книги, сложные музыкальные произведения, живопись и скульптура в их эстетической предметности и связанности с «человеческим» началом в принципе; дальнейшее развитие и упование человека на моральные постулаты, какие удерживают человека в рамках разумного и истинно культурного поведения, независимо, чем и как это поддерживается: самим искусством, религиозными представлениями, этическими требованиями определенного рода; выработка все более сложных, но базирующихся на справедливых основаниях социальных взаимоотношений в обществе; синергетическое взаимодействие всей культурной продуцирующей работы человечества по улучшению условий существования каждой цивилизации как части всемирного единства людей.

Этот перечень трехтысячелетней культурной деятельности человека (берем только те культуры и те их аспекты, какие являются базисными для иудео-христианской культурной ойкумены сегодня) можно было бы продолжить и указать, к примеру, на созданные условия по преодолению безграмотности и поднятию отсталых народов из варварства в цивилизацию и предоставлению им равных возможностей в текущей современности. Можно назвать целый ряд из многочисленных сфер гуманитарной работы в области культуры по известному совершенствованию и шлифовке человеческой природы. Многое можно было бы добавить в этот перечень. Но убывание и сокращение реальных объемов такой культурной активности говорит о том, что силы, ее поддерживающие, на издыхании, и подлинная культура, которая была устремлена на улучшение человека и условий его существования практически исчерпаны. Вместо этого можно говорить о появлении такого феномена, какой прозорливые исследователи назвали еще в 90-е годы прошлого века культура-2, то есть «ненастоящая», неподлинная. Сейчас же мы каждый наблюдаем за выплеском «культуры» уже невесть какого порядкового номера – 3, 4, 5 и далее до бесконечности.

Подобия подобий, симулякры уже созданных симулякров – все то, что по «милой» привычке мы называем культурой, давно уже не имеет к ней никакого отношения, и новые гении появляются (на краткое, правда, время) по назначению журнальных или газетных публикаций в изданиях, какие считают себя новым категориальным и оценочным аппаратом и определяют на текущий «культурный сезон» тех, кто, по их мнению, находится в «тренде». Узок круг этих определителей моды и кураторов как бы культурных процессов, но это наименее интересное в нашем анализе, в конце концов, тот же Толстой категорически отказывал Шекспиру в драматургическом умении и выдвигал на первый план совершенно иных персонажей из мира литературы, о коих не помнили уже год спустя в самой России. Дело не в этом, а в том, что культура как таковая, как принципиально важный для человека набор ценностей, идеалов и представлений, связанных с его внутренним миром, с превышающей его частную индивидуальность духовностью, отмирает за ненадобностью.

Жизнь современного человека, воспринимающего реальность через призму разнообразных фильтров, какие предлагаются ему разнообразными социальными сетями, среди которых определяющую роль играют (в глобальном масштабе, но есть и серьезные региональные фильтры, идентичные общемировым) фейсбук, ютуб, инстаграм, твиттер, телеграм и ряд других. Именно при их посредстве сегодня индивид получает основной массив информации, в том числе культурного характера (если, конечно, ее можно назвать культурной). При этом, сложные программы по нашим поисковикам, по нашим запросам в интернете – от рецепта пирогов до биографии Черчилля, начинают интенсивно предлагать целые потоки информации, какие мы не заказывали сами, и, по большей мере, в них не нуждаемся. Но мало-помалу над человеком начинает довлеть эта, навязываемая ему искусственным интеллектом в виде усложняемых почти ежечасно программ, информация.

Это еще одна из оборотных сторон, условно говоря, приходящей «новой цивилизации». Информация, поступает к человеку при посредстве социальных сетей и интернета в целом. Генерируемые при этом при помощи искусственного интеллекта предложения для «потребителя» готовятся все же по программным задачам, сформулированным человеком. Эти программы сделаны таким образом, что невозможно различить истинность и ложность предлагаемой к усвоению информации. По большей части, особенно то, что касается общественной жизни, реальное перепутывается с вымышленным, непроверенным, фейковым. Человек просто потребляет этот информационный поток, практически никак его не структурируя и не оценивая (за исключением того, когда эту якобы оценку предлагает ему совершить сама с е т ь). Субъективная активность, критичность подхода, независимость оценки, напрочь отсутствуют в данном процессе восприятия информации сегодняшним посетителем интернета. Культура в старом, привычном виде всегда опиралась на иерархичность создаваемых ценностей и авторитет производимых оценок. Исчезновение этих критериев делает сознание современного человека похожим на ментальный миксер, в который без разбору закладывается разного рода информация, включаемый, время от времени, по какой-то внешней команде в процесс смешивания, но получаемый продукт не может быть употребляем ни в духовную пищу, ни для какого-нибудь другой цели, что, в общем, не очень-то и волнует субъектов управления сетями, контентом заложенной в них информации, и программами их потребления «клиентами».

По существу в рамках такого виртуального существования человек лишается не просто права выбора – смотреть или не смотреть, читать или не читать, обратить хоть какое-то внимание на то или иное явление или нет – он уже увяз как муха в смоле дерева, чтобы в будущем превратиться в артефакт украшения отмирающей общечеловеческой цивилизации. Связанная с этими монстрами реклама добавляет нам несвободы, так как мы ее не заказывали и не просили о ней, и время, какое уходит на ее выбрасывание из контента, складывается в месяцы и годы утраченной жизни. Сознание человека становится фрагментарным, лишается личностной целостности, оно определяется теми вбросами совсем не запрашиваемой человеком информации, какие приводят к атрофии его субъективной воли, к беспомощному барахтанию в протухшем бульоне хаотической информации, какая, тем не менее, формирует из человека зависимое и несамостоятельное существо безо всяких культурных, эстетических, моральных и иных предпочтений, так как они изначально уже присутствуют в том содержании сети, какое он потребляет.

Отсутствие свободы выбора делает невозможным культурный процесс, убивает саму культуру. А это влечет за собой и вполне ожидаемую деформацию цивилизации, какая остается в этом случае существовать всего лишь как набор определенного рода технологических и строго технических параметров существования человека в условиях громадных агломераций (мега-городов). Человеком, имеющим громадные преимущества перед своими предшественниками, но не имеющим при этом никакого представления, зачем, для чего и почему в таком индивидуализированном виде и состоянии он живет.

Смерть культуры неизбежно повлечет за собой и смерть цивилизации. Организм, лишенный жизненной цели своего органического развития, может двигаться только в одном направлении – к гибели. Телеологичность развития человеческой культуры и цивилизации всегда определялась формулированием мифологических (на заре цивилизации в Древнем Египте, или в античности, неважно) или продуманных и четко сформулированных идеалов и целей (Возрождение, Реформация, Великая французская революция, русская революции XX века), при этом не суть было важно, насколько удачным и осуществляемым был набор этих идеальных проекций, насколько они были жизненными или утопичными, – но они формировали базу для духовного возрастания человека, для его самосознания, для самоуважения, в конце концов, в планетарном масштабе. Появление мировых религий, борьба против рабства, социальных несправедливостей, колониальной системы, высвобождение человека из пут государства, открытие невиданных духовных возможностей человека в сферах искусства, науки, создания цивилизационной среды – человеку есть чем гордиться перед своим создателем. Но что же делать дальше?

Разрушение констант и форм существования современного человека и социума в целом в виде основных «носителей» и глобальных форм самоосуществления человечества как разумной универсальной целостности людей разумных, приводит к тому, что их место замещается совершенно неизвестными прежде и с неизвестными же последствиями для дальнейшего развития человека и человечества феноменами.

Культура и цивилизация сменяются всемирными информационными сетями, количество которых увеличивается с каждым – не годом, но месяцем, многократно. Собственно, именно они структурируют сейчас экономику, определяют основные линии ее развития, меняют образовательные процессы, кардинально поменяли систему просвещения и получение всякого рода информации, они заменяют человеку религиозные сообщества, – вместо этого он довольствуется набором «друзей» в каждой из сетей, где он присутствует. Они, эти сети, по существу, отменили культуру как таковую, так как любой артефакт мира искусства, спектакль, произведенный в прошлом, комментарий, лекция, набор суждений – все это можно получить через сеть и с ее непосредственным активным участием в «поисках ответов» человеку. Об этом мы написали чуть выше – и это важнейший момент: сеть активно вмешивается в процесс нахождения и предоставления человеку той информации, в какой он как бы нуждается, но одновременно с этим он получает информацию, какая ему навязывается и формирует его новые мыслительные стереотипы и, в конечном итоге, социальное поведение. Хотя и последнее становится весьма условным фактором – само поведение человека в сети и есть наиболее полное отражение его социального статуса и адаптированности к принятым социальным нормам, даже в том случае, если они изначально противоречили его убеждениям.

Интернет не просто стал заместителем прежней кровеносной системы культуры, состоявшей из многочисленных ручейков, рек, океанов, опредмеченных в книгах, музыкальных произведениях, полотнах художников, короче – во всем объеме культурной деятельности человека, – особого типа информации – смысловой, содержательно-сложной, соединенной с предшествующей традицией и опирающейся на ценности, сгенерированные через нее. Цифровой информационный поток, какой несется по интернету и находит нас в каждом месте, где бы мы ни были – дома, в парке, в бассейне, на Луне, в конце концов, лишен той прозрачности и чистоты, какая ранее зависела только от нас, нашего выбора, нашего желания или нежелания знакомиться или отвергать ту или иную книгу, спектакль, фильм и т. д. Ранее человек сам формировал свой информационный контекст (и не только в сфере культуры), что создавало из него определенную индивидуализированную личность со своими мировоззренческим предпочтениями, особым набором эмоций и сантиментов. Сейчас все это формируется независимо и помимо нас, и большая часть нашей драгоценной и единственной жизни уходит на сепарирование потоков информации и нахождение того, что нам необходимо.

Разумеется, мы сами выбираем в нашем компьютере то, что нам необходимо или интересно, но всемогущий искусственный интеллект в виде определенных программ подсовывает нам мириады битов ненужной информации, какая, как ему «представляется» (то есть алгоритм программы делает выбор или ориентирует нас на получение той или иной информации без нас), необходима нам, что мы в ней нуждаемся.

Прежнее медленное, доверительное отношение человеческого сознания в процессе обучения к предмету познания предполагало сложный процесс позиционирования субъекта культуры (цивилизации) и объектов, кои он желает изучить, познать и, естественно, оценить. Все сменилось «мутным потоком» неструктурированной с глубинной смысловой точки зрения информации, какая подавляет активность сознания человека, умаляет его когнитивные способности и делает его в определенном смысле программируемым под необходимый для программы код, субъектом. Частотность знакомства с теми иными сайтами, обращение к тем или иным блогам, знакомство с выборкой ваших предпочтений делает структуру Вашей личности прозрачной и управляемой – для кого, правда? Для алгоритма программы?

Массовое, запроектированное определенными группами людей, действующими через социальные сети, поведение посетителей сети приводят к тем эксцессам современности, какие были еще немыслимы вчера – программирование истероидного и агрессивного поведения людей практически по любому, хотя и не вполне рациональному, поводу, – от случайного убийства человека другой расы до борьбы за права сообщества ЛГБТ, от нерациональных, принимающих подчас оттенки всеобщего помешательства, форм борьбы за сохранение климата до поисков врагов мировой цивилизации исключительно в пределах одной религии или одной (максимум, двух-трех) стран и культур.

Манипуляция и управление сознанием людей, формирование их новой ментальности происходит на наших глазах именно что с помощью глобальных информационных сетей, какие отучают человека мыслить самостоятельно, проводить критическую оценку тех или иных позиций и точек зрения, и все эти процессы, какие приводят к серьезным социальным последствиям (притом, что они страшно похожи на «процессы ведьм» в Средневековье), крайне опасны в век распространения оружия массового поражения и предельной компьютеризации практически всех аспектов существования человека, что вполне допускает незапланированный сбой системы и развитие наихудшего сценария по самоуничтожению человечества.