Я вам не ведьма!

– Ты совершаешь ошибку, когда пытаешься освободить преступника. Он съел пряничный домик, – тоже мне, преступление, я едва сдержала неуместную сейчас улыбку, – и сотворил еще много зла. Ты выбрала черного колдуна, обманщика по сути своей: как думаешь, как долго он будет благодарно стирать твои платья?

Мне это надоело.

– Я выбрала, – твердо сказала я.

Тайе Гарьянски вздохнула – долго, бесконечно устало.

– Здесь я бессильна, – сказала она куда-то в воздух.

Дальше была «молитва», и хождение по кругу, и вода… но все это было неважно. Как будто главный ритуал я прошла куда раньше.

Когда мы возвращались, сначала все было нормально, но стоило нам выйти из заката в прозрачный весенний вечер, и усталость навалилась на меня могильной плитой. Кое-как, с помощью вроде бы бодренького Щица я добралась до парковой скамейки: какая же я внимательная, в прошлый раз я и не заметила, как местная паркочащоба сменилась холмами без единого намека на деревья. А тут – раз, и все. Как щелкнуло, и один пейзаж сменился другим.

Наверное, так вышло из-за освещения.

– Ты мне что-то хотел с воли передать, – напомнила я, утомленно отдуваясь.

– Было такое, – уклончиво начал Щиц, – я скажу, но с одним условием: ты угадаешь все, что я недоговорю.

– А напрямик слабо? – возмутилась я.

Все эти загадки были мне не по нраву. Почему бы просто не выдать мне простую инструкцию, куда ходить, куда не ходить, что делать, что не делать? Я бы с удовольствием выполняла местные правила, если бы они были. Да и жульничать куда проще, если хотя бы знаешь, в какую игру с тобой играют. Все-таки нащупанный для Щица выход был счастливой случайностью, не более. Я просто угадала, что это сработает.

Но чуйка подводит часто. Куда чаще, чем холодный расчет. А я не хотела крупно проколоться.

– Не в академии, хозяйка. Здесь балом правит магия и чудеса, а они работают по своим законам. Ты знаешь хоть одну сказку, где царевне просто суют под нос нашатырь, и она просыпается? Сначала заклятье, потом феи, потом шестнадцатилетие…

– Я читала, – отмахнулась я, – веретено, сон, наколдованный злой ведьмой густой-густой лес… Поцелуй истинной любви… История основания нашего королевства. Ее все знают. Очень романтическая.

Мои подружки ее обожали. Мы ставили спектакли про Спящую Красавицу и Смелого Принца, который для нас был еще и Прекрасным. Можно простить девушкам их фантазию, потому что как не приукрасить чуть-чуть жестокую реальность? На всех портретах основатель королевства был нарисован грузным, краснолицым, хмурым человеком с глубоко запавшим взглядом и острым подбородком – и никак не подходил на роль главного героя спектакля про любовь с первого взгляда.

Накануне Дня Пробуждения мы собирались все вместе – купеческие дочери, аристократки из прилично обнищавших родов – и вышивали покрывала древним узором, символизирующим лучи солнца, пробивающиеся сквозь колючки. То же самое делали в тот вечер и крестьянки, и даже принцессы, и не было ничего душевнее этих девичьих посиделок.

Я не любила саму сказку – просто никак не могла поверить, что там все было так гладко, – но мне нравились связанные с ней маленькие ритуалы, поэтому я с удовольствием поддерживала подружек в увлечении этой историей.

Пусть и проскальзывала иногда тихонечко мышка-мысль: проснись я через сто лет в ином мире, живущем по иным законам, от поцелуя какого-то подозрительного типа, даже будь рядом со мной папенька и тетенька, вряд ли я бы сыграла свадьбу. Скорее завизжала бы и огрела принца тем, что первое под руку подвернется, спровоцировав дипломатический конфликт.

Поэтому я и не принцесса…

– А потом их сын вырос в великого полководца и из микроскопического кусочка земли, подаренного папашкой принца новобрачным, сделал большой-пребольшой кусище… Даже не знаю, может, и к счастью, что спящую красавицу поцеловал младший принц. Все равно его сын дядю первым завоевал, – добавила я.

– Еще бы ее целовал старший. Старшим не до приключений, они учатся королевством править, да и брак у них всегда династический, – по-доброму улыбнулся Щиц, – это младших вечно толкает на подвиги уязвленная гордость и безземелье. И им потакают – пусть играется, лишь бы интриги не начали строить и дворцовые перевороты устраивать.

– Ты что, младший? – не могла не спросить я.

Он так это сказал, как будто это было ему близко.

– Я единственный ребенок, – неловко передернул плечами Щиц, – но у меня есть трое племянников. Младший такой дурак… Но кровь не водица, что поделать, – он немного помолчал и перевел тему: – Так вот. Я же совсем не о том, ну. Я сегодня ночевал в бараке, и угадай, кто к нам заселился?

– А ты можешь продолжать ночевать в бараке? – спросила я.

Раз уж он сам об этом заговорил. Куй железо, пока горячо, поговорка такая, как я на собственном опыте убедилась – очень полезная, замечательное руководство к действию. Наверное, он себе там и место облюбовал, и обустроился, явно же не первый день на академию пашет. Зачем тащить человека в комнату, где живут две девушки, если у него где-то там обустроенная лежанка и теплая мужская компания?

Кажется, этим вопросом я сбила Щица с толку… или хотя бы с мысли. Он немного подумал.

– Ну, могу.

– Я просто боюсь, что фамильярам выделяют максимум хлев, а у нас ты не поместишься, и…

– Я понял, – кивнул Щиц, – вполне логичная мысль. Я думаю. Да, могу. Вряд ли они запретят мне там оставаться – слишком мелочно.

Да уж, довод-то так себе. Если судить по тем же сказкам, ведьмы существа очень мелочные и могут устроить большую гадость только из-за того, что их не пригласили на день рождения младенца незнакомые люди. Но я промолчала. Я уверена, что Щиц не будет молоть попусту. Сказал, что все нормально, значит, все нормально.

– Вот и хорошо. Так кто к вам пришел? Как вообще к вам на работу поступают? Ну, если не ты, конечно.

– Приходят, спрашивают, нужны ли работники того или иного профиля, проходят собеседование… подписывают контракт… И работают. Предоставляется еда и общежитие, паршивость комнат варьирует в зависимости от квалификации. Я живу в «передержке», барак для наемных рабочих на пятьдесят коек, – он покачал головой, – не беспокойся, там вечно пустует больше половины мест, так что я давно отгородил себе комнату на правах старожила. А что стены фанерные… так здесь везде такие. Ведьмы да колдуны – нищий народ, скажу я тебе по секрету. Светлые волшебники с подружайками заграбастали себе весь бизнес. Стоит нашим высунуться, и эти гады демпингуют по-черному, – он скривился.

– Я думала, есть такие услуги, которые могут предоставить только адепты черной магии? – удивилась я.

– И стараниями светлых они либо запрещены, либо строго регламентированы. Раньше хоть в зелья не совались, так не-е-ет! Самое доходное что?

Я задумалась.

– Лекарства? И, пожалуй, косметика.

– Подумай головой, кто будет покупать лекарства и косметику у темных? – Щиц покрутил пальцем у виска. – Бытовые яды… привороты, те, что покрепче, на крови… тараканов там травить, мужей, противозачаточное да абортивные средства… Ну так за яды приходится отчитываться этой их комиссии… якобы это мы виноваты, что любовницы жен травят. А по мне, так они, если не отравили бы, так топором зарубили, мы-то тут при чем? Противозачаточные да абортивные вообще приходится из-под полы продавать, как наркоту толкаем, право слово. – Он воздел вверх палец, – Жизнь священна! Даже если несет смерть матери, видимо… Ну и привороты запрещены, воздействие на волю. Здесь я согласен. Вот и выходит, что основной доход приносят специалисты по бытовым проклятьям, причем легально их можно только снимать. А накладываются они как-то сами, случайно, тут одна дамочка даже диссер на эту тему защитила, теперь директриса этой бумажкой от всех проверок отмахивается.

А на самом деле, тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, снимают зачастую точно те же люди, что и накладывают. Возможно, есть у них даже специальный узелок, чтобы легко свое заклятье распустить – знают, что пострадавшие к ним обратятся.

Хочешь жить, умей вертеться. А ведьмы по определению жестоки.

Я бы разве что поспорила на тему жизни, но слишком хорошо воспитана, чтобы поднимать заведомо острые темы. Меня давно научили пропускать их мимо ушей и не ввязываться в такого рода дискуссии. Это не значило, что я согласна с точкой зрения Щица; просто знала, что скамейка в парке не самое лучшее средство для переубеждения упрямцев.

Щиц хлопнул себя по лбу.

– Забыл совсем! Так вот, угадай, кто нанялся в разнорабочие?

Я задумалась. Кто бы это мог быть? Кто вообще может оказаться в рассаднике ведьм, настолько интересненький, что Щиц хочет со мной поделиться?

– Черт рогатый? – предположила я.

Щиц как-то очень уж противно хихикнул, закрыв глаза ладонью.

– Блондин, – сказал он минуты через полторы, – копыт нет, насчет рогов, уж извини, тебе лучше знать.

Я аж подскочила от возмущения, мигом уловив похабный намек… и только потом до меня дошло.

– Эл… – Я осеклась, вспомнив, что тут не стоит разбрасываться именами.

– Элий, да, – недобро усмехнулся Щиц: в сумерках его глаза отсвечивали белесым светом, – он тоже не знаком с техникой безопасности.

– Откуда ты…

– Бонни поделилась, что у тебя жених был. Очень грустная история в ее изложении, послушай как-нибудь. Настоящий эпос. Я б забыл сплетню, но больно он открыто про тебя расспрашивал, прям одно к одному. Рыжая, полненькая, голос громкий… тут таких пол-академии, но он добавил про то, что богатенькая, и я сразу сопоставил. Я молодец, хозяйка?

– Что он тут делает, он же учиться должен! – воскликнула я в смятении.

– Сгорает от любви? – предположил Щиц насмешливо.

Захотелось взять его, вольготно раскинувшегося на скамейке, за шкирняк и хорошенько потрясти, но, боюсь, он мог бы такое проделать со мной, а я вот нет. Потому что хрупкая девушка, а не грузчик. А жалко.

– Боже, какой же идиот… – вместо тряски я рухнула рядом с Щицем, спрятала лицо в ладонях… а потом решила: – Не говори ему, что я здесь. Скажи, что меня исключили или забрали, что хочешь.

– Надо же, а я думал, ты захочешь с ним встретиться, – фыркнул этот гад.

– Я думала, что он – прошлое. И я не уверена, что это не так. Мне надо… подумать. И… наверное, надо как-то ему намекнуть про имена, ладно? Позаботься о нем, очень прошу.

– Как хочешь, – безразлично сказал Щиц, – похоже, ты отдохнула? Раз уж тебя хватает на размахивание руками, пошли, дойдем до общаги. Мне еще возвращаться…

Я кивнула рассеянно.

Пока мы шли по темному весеннему лесу, я не смотрела по сторонам и даже на дорогу. Если бы меня не довел Щиц, я бы, наверное, заблудилась и не заметила.

У меня в голове вертелось слишком много мыслей: я думала, что уже сполна хлебнула последствий своей выходки с замужеством, но как всегда забыла, что в проблеме кроме меня был замешан еще один человек. Я не ожидала такого порыва – я ведь и сама в глубине души не верила, что Элий действительно ко мне что-то чувствует.

Да и этот поступок – далеко не доказательство.

Понятия не имею, что делать дальше.

Я смутно надеялась, что если отложить проблему в сторону, она решится как-нибудь сама собой…

Глава 6

Краешком сознания, совсем малой его частицей, я понимала: это сон. Но это никак не влияло на мои действия. Когда ты спишь, ты поступаешь так, как требуют от тебя законы сна, так, как должна поступить по сюжету, затеянному подсознанием. Говорят, некоторые умеют управлять своими снами, не становиться их пленниками, а диктовать события.

Что же, я – не некоторые. Во сне я безвольна.

Этот сон был совсем простенький, зато яркий. Я сразу же узнала бальный зал: настоящую лиственницу чувствуешь тонкими подошвами бальных туфелек. Она помогает девушкам летать, а юношам – крепче стоять на ногах.

Легкая, непритязательная мелодия, яркий свет люстр из феллийского хрусталя, тихонько гудят-переговариваются люди. Бал у градоначальника.

Один из моих любимых снов. Счастливый.

Здесь я знакомилась с Элием. Нэем Эли-ем. Сначала танцевала, танцевала бесконечно и беззаботно, думая лишь о собственном веселье – у партнеров никогда не было лиц и их не надо было развлекать досужей болтовней. Хотя, может, лица и были, но наутро я не могла их вспомнить: во сне мозг не тратится на несущественные детали и порой подсовывает на второй план весьма грубые декорации, которые воспринимаешь как должное.

Не гудели от усталости ноги, не стаптывались туфельки, не надоедала музыка – это тоже воспринималось как должное.

А потом меня приглашал он.

И этот сон не стал исключением.

А вот и он. Протягивает руку: я – трепет и надежда, глаза потупив, руку подаю. Стучит сердце, и музыка вторит в такт. Сейчас я знаю, что будет, я предвкушаю – тогда я не знала, но каким-то шестым чувством понимала, что это не просто приглашение. Что у этого танца будет будущее.

Высокий, статный, широкоплечий мужчина. Он умел вести: с таким партнером не опозориться даже самой неуклюжей девушке, и деревянная кукла будет порхать, как балерина, в сильных и умелых руках. А я далеко не неуклюжа: мне нравится танцевать и вызывать восхищение, и плавность и четкость моих движений заставляют забыть о моей полноте даже самых лютых завистниц. Сейчас я изящество, и того, что есть у меня, не добиться даже самым жестким корсетом. Я владею своим телом, как никто другой, и доверяюсь сильным рукам не потому, что не знаю танца, а потому, что хочу довериться.

В танцах мне нет равных, как во сне, так и наяву, и я греюсь в лучах собственного превосходства, оставляя партнеру самое сложное – вести.

Ощущение широкой ладони на талии греет кожу. Дыхание на обнаженном плече, прикосновения сильных пальцев: танец иногда становится обещанием чего-то большего… как сейчас.

Сам этот сон – предвкушение и обещание, ожившая мечта, идеальное воспоминание, потому я так люблю его.

Я пока не поднимала глаз: как и в вечер нашей первой встречи, я изображала смущение и робость. Эта смесь чем-то похожа на невинность, в которой я, увы, никогда не была сильна.

Ведь настоящая, неподдельная невинность – это состояние души. Внутренняя чистота… и наивность, переходящая порой в глупость. Невинная душа несвободна. Она скована рамками искренней доброты и врожденной морали, ни шага влево, ни шага вправо, вместо хитрости – лукавство, главная сила – слабость. В этих тисках я не могла бы дышать, и иногда мне жаль, что я такой родилась.

Если бы я поделилась подобным наблюдением с подругами, меня бы назвали завистницей – и, пожалуй, были бы правы.

У меня не было того, что есть у по-настоящему кротких и робких девушек: у меня никогда не находилось должной порции смирения. И я знаю, что была бы куда счастливее, если бы Бог выдал мне его от рождения, как дарит многим другим, ведь смирение украшает любую девушку. Увы, здесь меня обделили.

Но у меня достаточно ума и сноровки, чтобы его изображать, хоть на это и приходится тратить немало сил.

Тот, кто ведет меня в танце – идеален, как недостижимая мечта. Если и были на том балу какие-то огрехи, то сон не собирается их повторять, зачем?

Значит, и я должна быть идеальна, как мечта. Я всегда помню, чему должна соответствовать.

Я помню… но в этот раз совершенно не хочется.

Этот момент всегда прекрасен: мы танцуем в середине зала, и я знаю: на нас все смотрят и нам все завидуют. Сон растягивает предвкушение, позволяя насладиться им вволю. Я знаю, кого увижу, стоит мне поднять голову, и эта уверенность – тоже немалая часть удовольствия.

Но время приходит даже во сне. Неведомый сценарист с хрустом размял пальцы и снова взялся за перо: настал момент кульминации.

Короткий взгляд из-под ресниц – в этот раз я не смогла удержаться от любопытства, и посмотрела куда раньше, чем в тот раз… Чем, кажется, разрушила сценарий, и сон разрушила. Потому что тут же, диссонансом, заметила какую-то неправильность.

Сценарист обиженно скривил губы и легко черкнул пером, вымарывая мою судьбу.

Кажется, даже оркестр вдруг сбился с такта, замерцали лампы, нечеловечески исказились лица стоящих у стены подруг. Что-то не так. Сильные руки – но не те, не те! Широкие плечи… но где кадетская форма… и тот ли танец?

Тот ли человек склонился передо мной, чтобы поцеловать мне руку и отвести к папеньке?

Нет.

Сейчас он разогнется и поднимет лицо. Чужое лицо. Неправильное.

В этот раз меня пригласил не нэй Элий; наверное, мне не хватило смирения. Как несчастный влюбленный на пороге врат из Холодного Ада, я оглянулась слишком рано, и теперь мой лучший и счастливейший сон превратился в нечто совсем иное.

Пора было бежать, пока не случилось непоправимое. Я не могла изменить сюжет – но я могла проснуться раньше, чем пустые тревоги из реальности испортят мой лучший сон. Если в танце меня ведет не нэй Элий, то не нужно танца. Пусть я не уверена, люблю ли его и любила ли хоть когда-нибудь, на память я все же не жалуюсь и помню, как обещала ему ждать непременно, ежели куда отошлют.