Лекарь

Когда я понемногу успокоился, то рассказал моей хозяйке о задании полковника без утайки, не считая себя обязанным хранить тайну его плана.

– О трёх сундуках серебра оплаты с горожан не может быть и речи. За последние семь лет город был разорён дважды взятием штурмом и выдержал три осады, заплатив непомерные контрибуции осаждавшим, только чтобы они оставили жителей в покое. Да и строительство новых стен потребовало от всех жителей окончательно вывернуть карманы. Когда-то тут была состоятельная еврейская община, опекаемая моим покойным мужем. К ним мы то и дело обращались за кредитами в тяжёлых ситуациях, да и свой налог они выплачивали исправно. Но разве выживут иноверцы, когда христиане режут друг друга как цыплят, во славу Иисуса.

По последней тираде я догадался – графине известно, что я из новых христиан.

– Позволить осаде продлиться – только усугубить страдания, а итог один, опять город на поток и разграбление. Должен же быть ещё какой-то выход.

Тут графиню отвлекла служанка, вихляющей походкой доставившая скудное угощение, размещённое в незамысловатой глиняной и деревянной посуде, сервированное деревянными же приборами. Это не вязалось с убранством жилища и подчёркивало правоту суждений хозяйки о финансовых возможностях остальных горожан, коль богатейшая дама города лишена своего серебра.

– Гризельда, сколько можно тебя просить, следить за своей походкой? Держись, голубушка, степенно, а не приплясывай, как одержимая танцевальной чумой.

Танцевальная чума! Это название поветрию присвоил сам Парацельс. До этого её вспышки назывались по-гречески «хорея» – пляска. Или пляска святого Витта, или святого Иоанна, покровителя танцоров. О ней уже не было слышно лет пятьдесят, но она не исчезла, а только притаилась, ожидая своего часа сплясать.

– Ваша светлость! У меня идея как снять осаду без увеличения контрибуции и удалить из города и окрестностей все воюющие войска.

***

Пятый день после нашего разговора с графиней

Мы с полковником наблюдаем за процессией из сотен танцующих вокруг стен крепости горожан разных сословий и разных возрастов. По моему совету наши барабанщики построены в шеренгу и выбивают дробь со всей мочи, стараясь нарушить ритм мистической пляски. Банда капитана Мародёра вместе с поникшими датчанами покинула город три дня назад.

– Танцуют?

– Танцуют, ваше превосходительство!

– И вот так уже четыре дня?

– Так точно, герр полковник!

– Говорите Парацельс?

– Так точно! Эта эпидемия названа «танцующей чумой» и описана Теофрастом Бомбастом фон Гогенгеймом по прозвищу Парацельс, выдающимся швейцарским врачом.

– Вы никак не можете помочь?

– Пытаюсь, но пока не выходит.

Сзади раздался всхлип, потом ликующий вопль и за ним топот. Это один из моих ветеранов помчался к городу и слился в одном танце с одержимыми. Для меня это стало неожиданностью.

– Волею фельдмаршала мы снимаемся. Господин лекарь, я вам благодарен. Вы спасли мой полк и мою репутацию. Отправив ко мне со всей срочностью своего цирюльника с предупреждением о грядущем поветрии, вы выполнили свой долг как нельзя лучше. Я тут же информировал штаб и получил приказ прервать осаду, и скорым шагом убыть на север. Чёрт с ней, с контрибуцией. Нет времени торговаться о её увеличении. Слава Богу, полк вернулся под сень императорского довольствия как маршевое соединение. Интендантский обоз послан и встретит нас в дороге. Мы выдвигаемся, а вы остаётесь помочь этим бедолагам. Когда поветрие кончится, вытребуете с них и доставите в отряд пять тысяч гульденов, задокументированных в предварительном соглашении о снятии осады. Кстати, вы всё это время были среди горожан. Как вам удалось не заразиться?

– Всё просто, герр полковник. Я никогда не умел танцевать.

– Счастливо оставаться, господин лекарь.

***

Вечером мы сидели в покоях у графини и наслаждались мозельским из припрятанных, как последнее достояние, серебряных кубков. Фрау посетовала, что и они отправятся со мной в полк в качестве части контрибуции. Но это наименьшее из бед. Я позволил себе поинтересоваться:

– Скажите, ваша светлость, как вам удалось подвигнуть на это танцевальное мероприятие такую толпу народа? По моим подсчётам танцующих были сотни.

– Полноте, мой мальчик, это было нетрудно. Люди соскучились по развлечениям. Я в вас разочарована, ожидала, что вы-то уж точно заметите, но толпа всегда выглядит одинаково. В танце вокруг крепости каждый раз участвовала только часть «одержимых». На самом же деле, группы танцующих сменялись, позволяя друг другу отдых и, в то же время, создавая видимость непрерывного танца. Отдыхающие прятались в кустах со стороны обратной воротам. А как вам удалось застращать самого капитана Мародёра, да так, что он за космы тащил из города своих наёмников?

– О, это была операция во всех смыслах этого слова. Но рассказ не для ваших вельможных ушей.

– Оставьте, доктор, я дама с опытом. Вы не поверите, но роды служанки Гризельды принимала я. И не только её.

– Раз вы настаиваете, заранее прошу прощения за неделикатные подробности. Вы помните, что я делал прокол брюшины мэру? Накануне процедуры я послал своего «учёного помощника» Питера-цирюльника в наш лагерь, заказать для меня в оружейной мастерской троакар – инструмент для пункции, выполненный по моему чертежу. Заодно велел ему проинформировать полковника о начале опасного поветрия, возникнувшего в городе. Вечером капитан Мародёр пригласил меня с ним выпить, и во время приятельского застолья я сыграл на его жажде кровавых зрелищ, описывая предстоящую завтра манипуляцию с животом почтенного чиновника. Мародёр уговорил меня разрешить ему присутствовать при пункции. Также я вскользь упомянул танцующую чуму и поведал «тайну», что в городе вспыхнули несколько её случаев. Но пока капитана это только позабавило. После пирушки я зашёл к мэру, оценить его состояние и объяснить свои завтрашние действия. Чиновник был в ясном сознании. Но говорил с трудом, что, впрочем, было не важно, в основном говорил я. Описав процедуру, я не скрыл от мэра, что улучшение, наступившее после неё, будет временным, и жидкость за брюшиной скопится вновь через какой-то период. Может несколько месяцев, а может недель. Прокол надо будет повторять, но роковое развитие самого заболевания это не изменит, только облегчит состояние на некоторое время. Не думаю, что открою вам медицинскую тайну – этот человек обречён. Мэр встретил неутешительное известие спокойно и даже выразил мне благодарность за прямоту. Оценив стойкость его духа, я обратился к нему с просьбой. Раскрыв задуманную игру с капитаном Мародёром, я попросил у мэра молча выслушивать комментарии, которыми я буду сопровождать процедуру и которые будут предназначены только для ушей капитана и ничьих больше, и заручился его согласием.

Утром следующего дня я колдовал вокруг больного и, готовя прокол, неумолчно объяснял капитану какой это удар – «антониев огонь», сразивший беднягу. Что это Божья кара, поражающая грешников на земле, что болезнь передаётся частицами выделений больного и активируется взглядом ведьмы. И так невзначай я направил трубку троакара, через которую уже лилась желтоватая жидкость, в направлении Мародёра и чуть надавил на живот пациента. Жидкость брызнула на капитана, заляпав тому бороду, слоёный воротник и буфы вычурного камзола.

– Что за дерьмо! – вскричал повергнутый в ужас вояка.

А я не унимался:

– Ради Бога, бегите к себе, сдирайте камзол, отмывайтесь, будто хотите стереть с лица кожу. Расстаньтесь с бородой. Иначе пеняйте на себя, если хоть капля этой жидкости, нектара сатаны, сохранится в её волосинках и столкнётся со взглядом ведьмы. Тогда танцевать вам до смерти, как и городским одержимым, о которых я вам рассказывал.

Назавтра мы с вами видели из окна гостиной, как безбородый капитан Мародёр гонит к воротам отстающих ландскнехтов пинками.

– Да, капитан показал себя бравым воякой.

– Не судите о нём строго. Уверен, если бы вместо забрюшинной жидкости его с ног до головы обдало кровью или даже, извиняюсь, фекалиями, он бы и не поморщился. Каждому своё.

– Не судить Мародёра? Я думаю, таких как он ждёт суд истории. Капитан олицетворяет в себе все качества подобных ему искателей наживы, коих за годы, что длится эта война, развелись тысячи с обеих сторон. Неутолимая жадность в сочетании с беспринципностью, жестокостью, а порой и трусостью – зачем побеждать сильного, если можно ограбить слабого или, того лучше, отобрать у мёртвого. Предвижу, что имя капитана Мародёра будет нарицательным для подобных ему, как Мессалина стало нарицательным для развратниц, Тарквиний для тиранов, Лукулл для чревоугодников и Локуста для отравителей. Вот увидите, мы ещё услышим это имя.

А сейчас о другом. Осталась маленькая группа танцующих, и с ними ваш увалень-санитар. Как это? Ведь всё поветрие было инсценировано. Ни санитар, ни другие продолжающие танцевать, не были среди заговорщиков. Что же с ними происходит и как вы собираетесь им помочь?

– Ваша светлость, меня также интересует этот вопрос. Что выходит? Я, врач, вызвал своими действиями вспышку эпидемии? Обдумаю это когда освобожусь. А пока, подготовлю каждому одержимому клистир и кровопускание. Уверен, не навредит.

– Доктор, не изводите себя тяжёлой работой. На завтра назначен праздник для всех горожан. Если вы не возражаете, Гризельда приготовит ваших ослов.

– Только умоляю, ваша светлость, никаких танцев.

Лекарь и палач

Кто знает, сколько скуки

В искусстве палача!

Не брать бы вовсе в руки

Тяжёлого меча.

Ф.К. Сологуб

«Нюренбергский палач»

Великая война, терзавшая Европу долгие десятилетия, утихла. Мир воцарился не повсеместно: шведы, поляки, саксонцы, московиты сцепились в драке за северные земли, как голодные псы за кость; на юге турецкий султан отгрызал у Империи кусок за куском. Зато наш полк вот уже два года нёс скучную гарнизонную службу в прирейнском городке, и я радовался скуке, как Божьему дару. Вся моя молодость прошла под барабанный бой и артиллерийскую канонаду, и два года тишины примирили меня с судьбой, на которую я раньше частенько роптал.

Благодушие, таким ощущался общий настрой горожан. Даже протестантам, нещадно грабившим город во время войны, были прощены все прегрешения. «Дети расшалились, но они наши дети», – можно было услышать в их адрес из уст городских матрон.

Теперь это благодушие поколебалось. В воздухе возникло напряжение. На нас, служак гарнизона, местные жители стали смотреть с плохо скрываемой неприязнью. Фендрика нашего полка, семнадцатилетнего Пауля фон Корфа, нашли ранним утром под домом уважаемого горожанина, зажиточного купца. Корф, видимо, упал с высоты третьего этажа, где оставалось распахнутым окно. Он был без сознания, голова пробита, обе ноги переломаны. Это то, что я знал из слухов, бродивших по городу. Сейчас бедняга Пауль находился в городской тюрьме под присмотром городского палача, а меня вызвал полковник.

– Доктор, уверен, вы в курсе тяжёлых обстоятельств моего фендрика фон Корфа. Что вам известно?

– То же, что и всем. Выпал или был выкинут из окна особняка зажиточного горожанина. Сильно побился. Переломы. Находится в бессознательном состоянии в тюрьме на попечении палача.

– А почему в тюрьме?

– Этого я знать не могу.

– Так я вам скажу. Хозяин дома мёртв. Убит ударом тяжёлого предмета по голове. Парик хозяина был зажат в руке Пауля, а в кармане его камзола находились драгоценные украшения хозяйки. Всё указывает на то, что наш Пауль вор и убийца, чему я поверить не могу. Городской палач получил инструкции, привести фон Корфа в состояние, когда к нему можно будет применить пытки и, получив признание в преступлении, подвергнуть скорому суду и несомненной казни. Я договорился с бургомистром, что вы будете присутствовать на всех этапах лечения и последующего дознания, как мой личный представитель. Вот вам официальное письменное тому подтверждение и отправляйтесь в тюрьму. Сведите знакомство с палачом. Ха-ха-ха. Чур меня.

Оставив кабинет полковника, я без промедления отправился к тюрьме. Сопроводительный документ открыл мне её ворота, и один из охранников отвёл меня в её святая святых – пыточную.

Местный палач, герр Мосс, как он сам представился, выглядел исконным бюргером, ничем не отличающимся от любого средних лет и среднего достатка горожанина. Круглое лицо, освещаемое раз от разу добродушной улыбкой, курносый нос, умные маленькие глазки, ну просто дядюшка. Если бы не антураж. Он встретил меня в комнате, полной диковинными механизмами и столами с разложенным на них инструментарием. Я озирался, боясь увидеть Пауля, привязанного к одному из зловещих станков.

– Вы ищете своего приятеля? Здесь его нет. Его состояние не позволяет применить к нему мои навыки палача, но требует отдачи в другой моей профессии – врачебной. Он в моём лазарете. Вы удивлены, что мы с вами коллеги? Палачи, чтобы вы знали, лучшие хирурги из всех. У нас никогда нет недостатка в материале. Нашему опыту лечения травм конечностей может позавидовать любой профессор. Вы знаете, что дыба, это не только инструмент пыток, но и аппарат для составления костных обломков посредством натяжения и дальнейшего вправления? Кстати, именно эту манипуляцию я провёл давеча вашему фендрику. И именно здесь, на этом столе. Он так и не очнулся. Сейчас он находится в соседней камере, используемой мной как больничная палата.

– Но позвольте, как это возможно? Как в вас сочетаются две противоположные ипостаси: лекарь и убийца?

– Убийца? Полноте, это не про меня. Вот вы убивали когда-нибудь?

– Да. И не раз. Я более двадцати лет, как полковой лекарь. Мне приходилось убивать, защищая себя или своего пациента.

– А я в своей жизни не убил ни разу.

– Как? Вы, палач, не убили ни одного человека? Это возможно?! Вам не приходилось приводить в исполнение смертные приговоры?

– Вот видите, коллега, как вы заблуждаетесь. Я не убивал. Я казнил. Как вы правильно выразились – приводил в исполнение. Я – орудие правосудия. Вы ведь не обвиняете мой топор в убийстве. А я такой же инструмент, как и топор. В действиях, приводящих к смерти казнённого нет и капли моей инициативы, моей воли. Я одно из звеньев системы правосудия. Ни профоса, задержавшего преступника, ни судью, назначившего ему казнь, вы не назовёте убийцами. Я, как и они, только часть системы, цель которой – справедливость, значит, благо для всех. Не выполни я своего предназначения и столп правосудия рухнет. А теперь, пройдёмте к вашему юноше.

Соседняя камера была обставлена как больничная палата на четыре койки. Три из них пустовали, а на одной лежал бедный Пауль с перевязанной головой и сомкнутыми глазами.

– Он приходил в себя? – спросил я Мосса.

– Нет, ни на мгновение. Даже когда я вправлял ему кости.

– Вы успели его поить или кормить?

– Если вы о глотании, то оно присутствует.

– Ну что ж, хоть какой-то проблеск надежды.

– Вы забываете, что он жив, только пока находится в таком состоянии.

Очнувшись и поправившись, он сразу угодит под мой топор.

– Я совершенно не верю в вину фон Корфа. Парень из благородной семьи. Не бедный. Будущее обеспеченное. В полк он пришёл не за жалованием, а за продвижением и опытом командования. Ему незачем было опускаться до банального грабежа с убийством. Да и по характеру на него это совсем не похоже. Насколько я знаю, у преступления должен быть мотив, здесь же я такого не нахожу.

– Может, тяга к приключениям? Он ведь не успел участвовать в боях?

– Нет. Он в полку год. Завербовался уже по окончанию войны. Но это не серьёзно. Много ли вы видели имущественных преступлений, не подталкиваемых материальной заинтересованностью? Сколько могли стоить похищенные драгоценности? Уверен, подобную сумму можно найти в кошеле у него на квартире и гораздо большую, если все его должники враз вернут одолженные суммы. Пауль милейший и добрейший парень.

– Доктор, я так понимаю, вы хотите побороться за доказательство его невиновности. Тогда не тратьте времени. Он может очнуться в любую минуту. Кости ног срастутся за две недели. Суд возьмёт не более двух-трёх дней. Если вы за это время не представите доказательства невиновности вашего молодого офицера в виде настоящего убийцы и грабителя, результат суда над ним предрешён. Действуйте, коллега. Для начала я бы прислушался совету французов – сherchez la femme.

Посетите-ка безутешную вдову и осмотритесь в доме покойника.

Я так и поступил.

Молодая, я бы даже сказал, юная вдова, недостаток скорби восполняла жеманством. Всхлипы, вздохи, лебедями взлетающие ко лбу кисти рук, я такое видел в театральном представлении заезжей труппы, где некая итальянка Джулия скорбит над телом любовника, и ни тут, ни там на меня это впечатления не произвело. Я сухо представился и произнёс подобающие случаю соболезнования. Вдовушка скользнула взглядом по моему лицу и больше в течении всей беседы не подняла на меня глаз. Да, беседа состоялась, но ничего, что помогло бы обелить Пауля, я из неё не вынес. Со слов вдовы, фон Корфа она никогда не видела, прежде чем обнаружила его беспамятного под окном. Эту ночь супруги проводили каждый в своей спальне. Такое между ними случалось из-за частых приступов головной боли, преследовавших её. Двери спален не запирались. Под утро – уже зарождался рассвет – она услыхала шум борьбы и сердитый голос мужа, потом стук падения тела. Надев халат, фрау поспешила выйти из спальни в гостиную, где обнаружила бездыханное тело супруга, а прибежавшие на зов слуга и служанка указали ей в распахнутое окно гостиной на лежащего навзничь Корфа. Как он появился в доме и успел выкрасть её драгоценности из шкатулки на туалетном столике у неё нет никакого представления, как и нет сомнений, что, будучи застигнут мужем на месте преступления, фендрик ударил того по голове бронзовой статуэткой, схваченной с комода и, желая скрыться незамеченным, выпрыгнул в окно, но не рассчитал высоты, крепко разбившись. Разговор происходил в той самой гостиной. Мне было дозволено осмотреть бронзовую статуэтку – вздыбленного коня – естественно, уже отмытую от крови и водружённую на прежнее место, и даже выглянуть в окно, обозреть место падения фендрика. Эти манипуляции не дали мне никакой пользы. Всё логично, всё сходится. Пауль обречён.

В тюрьму я вернулся совершенно расстроенным. Миляга Мосс налил мне полную кружку рейнского и заставил рассказывать всё, что я видел и слышал. Мой рассказ продлился недолго. Хватило на два глотка вина. Остальное я выпил в сокрушённом молчании. Мосс напевал себе что-то под нос. Потом он встряхнулся, как намокший пудель и сменил тему разговора:

– Скажите, доктор, вы бы не отказались опубликовать несколько моих исследований под своим именем? Например, знакомые вам уже методы вытяжения конечности с последующим вправлением костных обломков и фиксации гипсовым сапогом?

– А что вам мешает это сделать?

– Моя репутация. Никто не издаст медицинские опыты палача.

– Ради Бога, Мосс, вы не обязаны издаваться под своим именем, но и не должны передавать право на свои исследования в чужие руки. Воспользуйтесь псевдонимом.

– Вы правы. Всё действительно просто, но не для нас, палачей. Мы изгои в этом мире. Я не могу появляться в обществе или спокойно прохаживаться по улице. Люди или шарахаются от меня, как от прокажённого или наоборот, норовят прикоснуться на удачу. В трактире у меня отдельный стул. Даже в вашем расследовании я не могу помочь – никто не будет со мной разговаривать и отвечать на мои вопросы.

– Если вам так всё не нравится, почему же вы не смените профессию?

– На какую? Падальщика или солдата? Палачу разрешено перейти только в эти две категории. Остальные ремёсла для него под запретом. Но я и не хочу менять профессию, я хочу только, чтобы мне вернули человеческое уважение за то, кто я есть, а не кем считаюсь чернью. Ладно, пустое, давайте вернёмся к фактам: тела убитого вы не видели, значит рану не осмотрели.

– А что бы это нам дало?

– Мы бы узнали, убийца правша или левша.

– Вы не поверите, но я не знаю о Пауле он правша или левша, сейчас я даже не могу вспомнить, на какую сторону он цепляет шпагу.

– Да, незадача. Со слугами разговаривали?

– Лично нет, но они присутствовали при нашем разговоре со вдовой и ничем не выразили своего несогласия с её рассказом.

– Никаких зацепок. Скажите, а когда хоронят беднягу-купца?

– Завтра в полдень.

– Вам надо быть на похоронах. Мало того, вы должны улучить возможность обратиться к вдове наедине и оповестить её, что фендрик умер, но перед смертью назвал вам имя. Это всё. Скажите только это, с упором на «вам», и удалитесь.

– Для чего всё это? Что вы задумали?

– Простите, но пока раскрыть не могу. Это только догадка. Выполните что я вам сказал и, может быть, это поможет вашему приятелю.