Семейный круиз

У Реган с Мэттом не было секса уже больше года, и нахождение вдвоем в тесной каюте было сущим мучением. Мэтт распластался на кровати, а Реган, отодвинувшись на стуле как можно дальше, расчесывала волосы перед трюмо. Когда-то она так любила касаться его, а теперь сама мысль о физической близости с мужем болью отдавалась во всем теле. Реган попыталась вспомнить, когда в последний раз они оставались наедине — казалось, дочки всегда были где-то рядом.

Мэтт повернулся к ней:

— Солнце, иди ко мне. Не будь так далеко.

В кровь ударил адреналин, она натянулась как струна и подошла к кровати. Наверное, так чувствуют себя шпионы, готовясь к операции по краже государственных секретов. Он раскрыл руки для объятий, сказав:

— Сколько же на тебе всего.

Реган стянула через голову шелковый топ, представ перед своим мужем во всей красе, обнажив, как он говорил, «самую лучшую грудь в Джорджии». Сердце билось как сумасшедшее. Она прикрыла руками растяжки на животе. От холодного воздуха каюты по коже побежали мурашки.

— Сладкая моя. Мне так тебя не хватало.

Реган едва не сказала: А ведь я всегда была рядом. Но что Мэтт имел в виду? Что ему не хватало секса или что, увидев ее сейчас перед собой, он вспомнил, что потерял? Она опустилась на кровать, он обнял ее, и никогда прежде ей не было так страшно.

— Мне тоже тебя не хватало, — солгала она.

Ее жизнь до Мэтта была преисполнена боли и пустоты. Ей словно содрали кожу, а он пришел и обвил ее коконом любви. Когда-то у Реган мелькала мысль, что рано или поздно подобные рассуждения снова разрушат ее жизнь. Только теперь она была пантерой в зоопарке, днем и ночью бродящей вдоль вольера, — всегда начеку, в ожидании шанса на побег.

Она знала, что делать. Нужно заткнуться и открыть свое тело тому, кто из наивной идиотки превратил ее в теперешнюю Реган — женщину-хищницу, замыслившую убийство.

— Поцелуй меня, — сказал Мэтт.

Она могла, и она это сделала.

4 / Ли

Когда Ли было тринадцать, однажды в воскресенье Шарлотта, с помощью Робби — католического специалиста по зависимостям — организовала интервенцию для Уинстона. Робби попросил Ли привести отца в гостиную, где все и собрались. Он сказал, что элемент неожиданности сыграет им на руку: Уинстон не успеет выставить оборону, а им удастся уговорить его отправиться на лечение в клинику в северной части штата Нью-Йорк.

Ли знала, что отец слишком много пьет. Он был злой и, можно сказать, обижал их. Но она ужасно его любила и всегда ждала от него доброго слова. Подойдя к дверям отцовской комнаты и повторяя заученную фразу («Пап, тебя в гостиной ждет сюрприз»), она ненавидела Шарлотту за то, что та отправила ее на предательство.

— Кто там? — спросил Уинстон. Никто не должен был беспокоить его, когда он находился в своей берлоге.

— Это я, — сказала Ли.

— А, проходи.

Она повернула ручку и вошла. Шторы были задернуты, Уинстон сидел в кожаном кресле: на восточном ковре стоял бокал виски, в пепельнице дымилась непотушенная сигарета.

— В чем дело? — спросил он.

Живот у нее свернулся в трубочку. Рядом с Уинстоном в ней включался сигнал тревоги, чтобы всегда убежать, если что. Никогда не знаешь, как именно он тебя обидит. Как-то Ли подсунула в ящик его комода записку: Если ты меня любишь, прекрати пить. Это все, чем она могла угрожать, наивно полагая, что записка сработает. Но это не помогло.

— В гостиной тебя ждет сюрприз, — сказала она.

Он вздохнул и поднялся. Затушил сигарету и закурил новую.

— Полагаю, интервенция? — спросил он.

Ли побледнела.

— И ты туда же, — горько произнес Уинстон и помотал головой. — Я бы никогда на тебя не подумал.

— Пап, я…

— Проехали, — сказал Уинстон. Взяв бокал с виски, он пошел в сторону гостиной и толкнул ногой дверь.

— Ну, и что тут у нас?

Корд, Реган, Шарлотта и Робби сидели вокруг обеденного стола, и Ли с неохотой присоединилась к ним. Каждый по очереди обращался к Уинстону с заученными словами: посмотри, до чего довело меня твое пьянство. Поэтому ты сейчас же должен отправиться в клинику Св. Джозефа, мы все согласовали, и мы тебя любим. Они говорили, девятилетняя Реган так горько расплакалась, что ничего толком не могла вымолвить, а Ли тогда подумала: Блин. Она видела презрение в отцовском взгляде и предательски приняла его сторону. Все это их бормотание и выставление себя жертвами было похоже на злую шутку.

Когда очередь дошла до нее, она подняла глаза от принтерной распечатки с длинным перечнем пугающих выходок Уинстона, случаев езды в пьяном виде и просто сказала: «Я люблю тебя, пап». Потянувшись через стол, Шарлотта взяла Ли за руку, но та отдернула ее.

Уинстон оглядел свою семью, собравшуюся в наивной надежде, что он изменится. Молча развернувшись, он снова толкнул ногой дверь и ушел. Было слышно, как хлопнула дверь его берлоги. Ли взглянула на присутствующих — на бледную мать, на глупых брата и сестренку, на разочарованного Робби. Она поняла, какие они слабаки. Поднявшись, она покинула комнату.

Переехав в Лос-Анджелес, Ли считала себя наконец свободной. Но даже находясь на другом конце страны, чувствовала ответственность за Шарлотту. И вот, наконец, она оказалась на круизном корабле вместе со всей своей семьей. Краткий обязательный брифинг о правилах безопасности плавно перешел в танцевальное шоу.

— Слишком много радости не бывает! — прокурлыкал Корд, протянув Ли синего цвета напиток. На глаза ее набежали слезы. Корд, ее младший братишка. Ей хотелось зарыться в него лицом и все ему рассказать. Но она не умела делиться неудачами, не знала, как просить о помощи.

— Эй, — сказал Корд, заметив на лице сестры промелькнувшую тень. — Ты в порядке?

Были времена, когда Корд заваливался к Ли поздно вечером: он был пьян и хотел выговориться. Она подливала вина себе и ему, устраивалась на стуле возле эркерного окна, и они говорили часами обо всем подряд, изливая друг другу душу. Когда он перестал приходить? Ли даже не могла вспомнить — ее закрутил водоворот собственной жизни. В один из своих последних визитов он признался, что его пугает пристрастие к алкоголю. Тогда Ли просто отмахнулась — не слишком ли они все строги к себе?

— Конечно, я в порядке, — ответила сейчас Ли. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты выглядишь грустной, — сказал Корд.

Ли сразу ощетинилась.

— А ты выглядишь пьяным, — парировала она.

Он отшатнулся, словно от пощечины. Да уж, они не умели щадить друг друга, и Ли сразу поняла, что задела его за живое. Но это произошло непроизвольно — ведь именно так они всегда общались. Ли, сжигая себя, прокладывала путь для Корда и Реган. Именно она была факелом, освещавшим их путь.

Корд стоял перед ней, покачиваясь. Со временем Ли убедила себя, что будет в безопасности, если перестанет за всех переживать. Но что, если бы она осталась тогда со всеми в гостиной, когда ушел Уинстон? Что, если бы она, в ответ на жест Шарлотты, не стала бы убирать руку?

— Прости, Корд, — сказала она.

Бегающие по лицу Корда огоньки делали его совсем юным.

— Я пьян, — сказал он, — и не могу остановиться. И знаешь еще что? Я гей.

Он опустил глаза, боясь встретиться с ней взглядом. Он что, решил, будто она оттолкнет его после этого? Ли охватила волна нежности. Ее младший брат был таким ранимым и честным, чего сама Ли не могла себе позволить. Вот и сейчас ей хотелось закончить этот разговор и уйти.

— Я тебя люблю, — сказала Ли. Конечно же, все они знали, что он гей. Они только удивлялись, зачем он это скрывает. Но Ли объясняла это тем, что они слишком редко видятся.

— Мне нужно сообщить об этом маме, — сказал Корд.

Вот он, тот самый момент, возможность сказать кому-то о своей собственной потерянности и одиночестве. Чтобы отмотать все назад и обнять своего маленького брата. Наверное, все ответы хранились в том дне, когда они собрались за столом в гостиной. Вместе они бы справились.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. У Ли кружилась голова, и картинка перед глазами обрастала черной виньеткой. А еще ее бросало в жар. Ли покачала головой, не в силах что-либо сказать. Но Корд все стоял и ждал, веря в Ли больше, чем в самого себя, ожидая, что вот сейчас она найдет для него какой-то выход.

5 / Шарлотта

Наступил момент, когда капитан должен был сказать тост. Шарлотта с семьей стояли в Атрио, представляющем из себя огромное трехэтажное пространство. В центре возвышалась колонна-экран, на которую проецировались живые картинки. Колонна отбрасывала вокруг себя яркий сноп света, который, рассеиваясь, узким клином вонзался в бар на нижнем этаже, где молодежь лихо взбивала коктейли в своих шейкерах. На одной из лестниц Атрио, подсвеченный прожектором, появился капитан со своими спутниками.

Если до этого колонна была похожа на огромный аквариум с разноцветными рыбками, сейчас внутри нее хлестали брызги шампанского и вылетали из бутылок пробки. Феерическое зрелище, подумала Шарлотта. Будь у нее дома такое приспособление, ей было бы некогда думать о своем немощном одиночестве.

— Это красиво или безвкусно? — подивилась вслух Шарлотта.

— По-моему, шикарно, — сказал Мэтт.

Шарлотта оглянулась на зятя: как же легко он воспринимает все это безумие. Мэтт взял Реган за руку, и Шарлотта почувствовала легкую грусть.

Нет, в эту минуту она не пожелала для себя мужа, тем более такого, как Мэтт. Давно влившись в их семью, он стал для нее почти как сын. Но уж больно он пресный, тут они с Реган прямо два сапога пара. Нет, Шарлотта предпочитала мужчин с перчинкой. Мэтт — какой-то постный пудинг, тогда как Шарлотте подавай перец халапеньо!

Ей вдруг захотелось ощутить набухший член прижавшегося к ней сзади мужчины, ощутить на шее его горячее дыхание. И чтобы их голые тела соприкоснулись. Шарлотта покраснела.

— Добро пожаловать на «Сплендидо Марвелозо»! — сказал в микрофон капитан. Так же как и ее красивый стюард Парос, он был одет в белый костюм, на голове — фуражка, но грудь вся была обвешана наградными ленточками. — Сегодня у нас особый момент.

Команда немного подвинулась, пропуская вперед величавую пару. Все стихло, а мужчина опустился на одно колено, что-то сказал, и женщина радостно запрыгала.

— Он спросил — будешь ли ты моей женой? А она ответила — почему бы и нет, — сказал капитан.

Зал взорвался бурными аплодисментами, а в колонне закружились в танце человеческие фигурки в виде длинных треугольников.

Шарлотта вздохнула. В ее случае все произошло гораздо прозаичней. Вернувшись в Париж на похороны отца, Шарлотта случайно встретилась с Уинстоном, и уже через неделю, в кафе, он сделал ей предложение. Подвинув к ней футляр с ювелирным украшением, он сказал: «Все-таки мне кажется, что мы созданы друг для друга». Шарлотта открыла коробочку и надела на палец кольцо скорее с чувством обреченности, а не надежды. Ведь она была испорченным товаром, и на иной вариант рассчитывать не приходилось.

Часть 4

Морской праздник

1 / Шарлотта

За ужином Корд был сильно пьян, и Шарлотта беспокоилась. Он без конца повторял: «Так я прав или нет?» Сама Шарлотта всегда могла остановиться после нескольких бокалов вина. Ведь это всего лишь вопрос свободной воли. И тем не менее некоторые не в состоянии были себя контролировать. Например, Уинстон.

Был ли алкоголь причиной, почему Уинстон из обходительного, с мягкими манерами джентльмена, каким она его знала в Париже, превратился в жестокого, бездушного человека, или же он просто искал спасения в выпивке? Этого Шарлотта не знала. Она пыталась убедить себя, иногда не безуспешно, что в депрессии Уинстона не было ее вины.

Бегло пролистав «Бесподобное средиземноморское мезе»[59], Шарлотта отказалась от десерта, желая поскорее вернуться в свою маленькую уютную каюту, надеть ночнушку и лечь.

— Мам, закажи тирамису, — уговаривала ее Ли, тихо прибавив: — Сегодня — совершенно бесплатно.

— Да-да, нам с тобой по тирамису, мама, — сказал Корд. — Я правильно говорю или нет?

Он то еле ворочал языком, то, наоборот, выговаривал слова с демонстративной отчетливостью. Это настолько напоминало Уинстона, что, вытирая уголки рта салфеткой, Шарлотта почувствовала, как ее бьет нервная дрожь.

— Нет, ты неправильно говоришь, — сказала она. — Я отправляюсь спать. Спокойной ночи!

Корд даже не отреагировал, отмеряя всем вина поровну, а себе налил до самого края.

— Спокойной ночи, мамочка, люблю тебя, — сказала Реган.

— О… — Шарлотта была тронута. — Я тоже тебя люблю. — Она даже подумала — не остаться ли на десерт.

— Ждем тебя утром в аквазоне на уроке оригами, — сказала Ли.

— Что-что? — переспросила Реган.

— Что слышала. — Ли приподняла одну бровь. — Урок оригами.

И все трое прыснули от смеха. Они над чем смеются — над оригами или над собственной матерью? Шарлотта часто заморгала, стараясь успокоиться, и поднялась из-за стола.

— А мне тут все нравится, — сказала Реган, потянувшись за булочкой в корзинке.

— Конечно, дорогая, — заметил Мэтт и похлопал ее по руке. Ли с Мэттом расхохотались. Теперь, похоже, они переключились на Реган: та расстроенно посмотрела на булочку.

— Кто-нибудь хочет граппу? — Корд жестом подозвал официанта.

Шарлотта развернулась, чтобы уйти, и лишь Мэтт оказался настолько любезен, чтобы окликнуть ее:

— Шарлотта, вы сами доберетесь или вам помочь?

— Нет, со мной все хорошо. — Отмахнувшись с наигранной веселостью от предложенной помощи, она покинула ресторан. Может, ей и не помешал бы сопровождающий, но она была слишком обескуражена, чтобы признаться в этом. Оказавшись один на один с бесконечными лестницами и бьющим в глаза ярким светом, Шарлотта шла куда-то вперед и забрела в зал для дискотек. Глядя на пол, который рябил от квадратиков света, Шарлотта старалась отогнать тревожные мысли о Корде. Это ужасно, если он действительно пошел по стопам отца. Шарлотта хотела было вернуться назад, потому что это ее сын и ему нужно как-то помочь. Уложить в кровать, например. Почесать ему спинку, как он любил в детстве.

Он приходил к ней в спальню средь ночи, когда рядом похрапывал Уинстон, и позднее тоже — когда тот уже спал в берлоге. Материнский инстинкт подсказывал, что в ней нуждаются, Шарлотта открывала глаза и видела перед собой Корда. Он никогда не тряс ее за плечо, ничего не говорил, а просто сидел на полу, скрестив ноги, сидел перед ее кроватью и ждал, когда она проснется. Он смотрел прямо на нее расширенными от темноты глазами, такой тощий в своей широкой пижаме, а реснищи — такие длинные и густые, и когда она просыпалась, он говорил шепотом: «Извини, мамочка».

«Шшш…» — говорила Шарлотта и отводила его за руку обратно в его комнату, укладывала в кровать, чесала ему спинку, чтобы он заснул. Только он не засыпал. Когда, устав, она убирала руку, он вдруг поворачивался к ней и снова распахивал свои бездонные глаза.

И только однажды он отважился попросить:

— Ты не полежишь со мной?

— О, нет, дорогой, — инстинктивно вырвалось у нее. И он больше никогда не повторял своей просьбы. А она, еще пару раз проведя ногтями по его спине, уходила, оставляя его в темноте. Она возвращалась в свою спальню и не могла заснуть до самого рассвета, тоскуя по сыну, тельце которого было таким родным и теплым, а дыхание — таким сладким и ровным.

Но почему она не могла побыть с ним? Тогда ей это казалось неправильным, неподобающим, что ли. Как проявление слабости. Ведь саму ее с детства приучали к одиночеству. Шарлотта всегда гордилась умением подниматься над собственными желаниями. Луиза уж точно ни разу не прилегла возле своей дочери. Но ведь если б она, Шарлотта, забралась под стеганое одеяло своего сына, может, тогда она снова бы научилась спать так же крепко, как это было во времена, когда еще была жива няня Эмэ. Но Шарлотта стоически придерживалась правила, что каждый должен спать у себя и что она ни в чем не нуждается: нечего прижиматься к ребенку только ради собственного спокойствия.

И вот сейчас Шарлотте хотелось вернуться к Корду и отвести его за руку в его каюту, где бы она налила ему стакан воды, сунула таблетку адвила[60] и поцеловала бы его в темечко.

Но Шарлотта не стала этого делать, продолжая свой путь как стойкий оловянный солдатик — преодолевая хрустальные и прочие лестницы, лифты, коридоры с пронумерованными комнатами: по мере приближения цифры становились выпуклыми. Опустившись в самое брюхо корабля, Шарлотта наугад открыла металлическую дверь и увидела мужчин, стирающих постельное белье в огромных, как автомобили, стиралках. Шарлотта замерла в дверях, чувствуя, как у нее подгибаются ноги, — она стояла, мигая от яркого света, наблюдая, как другие мужчины заправляют уже стираные простыни во вторую машину, которая, пропуская их через свои катки, выдавала их сухими и идеально отглаженными. В комнате стоял влажный жар, пропитанный запахом отбеливателя с кислым металлическим привкусом.

За спиной открылись двери лифта и засосали Шарлотту обратно в пассажирскую зону, из которой она на время выпала самым непостижимым образом. И вот уже она снова бродит по неотличимым друг от друга сумрачным коридорам, пропахшим моющими средствами и картошкой фри. Казалось, она осталась одним-единственным человеком на этом огромном корабле. И вдруг перед ней возникло видение — ее стюард Парос. Он стоял в самом конце коридора — то ли явь, то ли нет.

— Миссис Перкинс? — позвал Парос.

Ей захотелось бегом ринуться к нему, вжаться в него, обвив руками его шею, чтобы он поднял ее и понес в тишине через долгие километры, устланные ковровой дорожкой. А потом, оказавшись в ее каюте, они закажут два тирамису и будут кормить друг друга с длинных серебряных ложечек. Он будет держать ее в объятиях, а она не станет сопротивляться.

Шарлотта так долго подавляла все свои желания — не просто сексуальные, а саму тоску по внутреннему голосу, желающему вырваться наружу и рассказать о том, что же она хочет на самом деле. Она как сомнамбула брела по своей жизни — от мессы к бакалейному магазину, от магазина к дому, к обеденному столу, к своей постели. Шарлотта боялась, что стоит позволить пламени ее желаний разгореться, и оно поглотит ее.

— Миссис Перкинс, — сказал Парос, — это вы?