Сонное село

Страшила, конечно же, не ответил.

– У тебя есть деньги?

Я знала, что Вася наблюдает за нами. И видела боковым зрением, как он вскочил и сделал пару торопливых шагов в нашу сторону, когда Страшила полез в карман брюк. Еще пару шагов и Вася был бы здесь. Но Страшила уже вытащил стопку банкнот, перетянутую резинкой.

Казалось, Страшила был удивлен не меньше нашего. Он повертел пачку в руке и полез во второй карман. Мы обменялись с Васей удивленными взглядами и снова уставились на Страшилу. Во втором кармане тоже оказались купюры. Правда, уже без резинки, мятые. Но такие же красненькие и пятитысячные, как и те, что в пачке.

Страшила протянул мне обе руки. Я взяла мятые. Аккуратно выгладила между ладошками, сложила, убрала в карман.

Подошла к Васе.

– Люблю мужчин, которые умеют удивить.

Тот усмехнулся.

Первыми на смену, конечно, заступали бабушки. С ведрами малины, смородины, с рюкзаками полными яблок, они подтягивались к своим палаткам. Вася поздоровался, с той, что добралась первой. Он помог бабуле поставить поклажу на прилавок. Та настороженно поглядывала на помощника.

– Нас бы приютил кто, бабуль, на денечек.

– Чтоб душ и стиралка, – добавила я.

Бабушка оглядела меня с ног до головы, глянула мельком на Васю, а потом, вытянув шею, посмотрела через мое плечо на Страшилу.

Она убрала тяжелые ведра под прилавок, и по-прежнему недоверчиво косясь на нас, но больше всего, конечно же, на Страшилу, отошла к другой палатке, у которой уже копошилась ее коллега.

Посовещавшись, вдвоем они отправились в конец ряда, где низкий сухонький мужичонка выставлял ящики с картошкой.

– Утро доброе.

Подошел к нам мужчина.

Он пожал Васе руку и говорил теперь только с ним.

– У матери комната есть свободная. Две кровати. Можно диван занести.

– Душ есть? – встряла я.

– Баню затопим, – недружелюбно отозвался мужчина.

И повернувшись снова к Васе, спросил нервно:

– Сколько платите?

Тот, чуть помедлив, пожал плечами, и так лениво:

– Петёру.

Мужичок оставил на бабулек свою палатку, сообщил нам, что «здесь недалеко» и мы отправились.

Две кровати, круглый стол посередине, из убранства – занавески, пейзаж в рамке. Полы деревянные, не застеленные, Анна Васильевна – хозяйка, сказала, что можно не разуваться. Васю все устроило, он кинул рюкзак на ближайшую кровать и напомнил нашему ярмарочному благодетелю об обещанном диване.

Диван принесли. Я поинтересовалась насчет простыней и Анна Васильевна подвела меня к огромному облезлому шкафу. «Смотри, дочка». Я взяла шесть грубых белых простыней – каждому по две, чтобы и постелить, и укрыться, и три наволочки.

Страшила, занял диван. К нему не подпустил, не дал застелить.

Я с ним как с маленьким, несмышленым:

– Да ты встань. Я быстренько постелю, и снова сядешь.

А он не встает. Мимо меня смотрит.

К Васиному спальному месту я уже подходила с меньшим энтузиазмом, но тот дурашливо вскочил, протараторил:

– Пожалуйста, пожалуйста.

– В магазин сходишь? Я баню пойду топить, – сказал он уже серьезно.

Я запихивала подушку в наволочку. Та пахла сыростью.

– Одна не пойду.

– Этого возьми, – кивнул он на Страшилу, – парень-то при деньгах.

– Дурак.

Собрала разбросанные по кровати маленькие перышки, вылетевшие из подушки, и скинула в наволочку.

Уйдет, думаю.

– Ладно, пошли, – будто ответил на мои мысли Вася.

Я запустила руку в карман, чтобы еще раз убедиться, что так беспардонно присвоенные деньги, на месте.

Страшила тоже поднялся.

– Да мы сейчас придем.

Но он отправился с нами. Шел на несколько шагов позади, а войдя в магазин, кстати, в тот самый «Лучик», встал у двери.

Боится, что уйдем, думаю. Только Вася, так мило обсуждающий с продавщицей колбасу, ничего не боится.

Присоединилась к нему. Попросила взвесить нам еще кусок сыра, подать пачку с чайными пакетиками. Выбрала с деревянного лотка булку хлеба порумянее, и опомнившись, подошла к Страшиле, говорю:

– Ты что будешь?

Деньги ведь его.

Страшила взял из моих рук булку хлеба и прижал к себе.

Я взяла еще одну булку, и мы расплатились.

Глава 4

Сидели по кроватям. Я, с тюрбаном из полотенца на голове, разнеженная банькой, попивала чаек. Вася в одних джинсах, ел из пачки чипсы, крошил на постель, Страшила, немытый, ел хлеб, выковыривая мякиш из дырки, проделанной в боку буханки.

У Васи на груди висел серебряный крестик. Я смотрела на него, а еще на широкую обнаженную грудь, со скудной растительностью и несоразмерно маленькими сосками, на плечи, покрытые веснушками…

Засмотрелась. За то в меня и прилетела непочатая пачка чипсов.

– Я такое не ем.

Кинула ее обратно.

– Вот все у этих «христиан» так, что на форуме, что в жизни. Всё – или черное, или белое, будто третьего не дано. Они у себя в сообществе только и обсуждают – либо жители Мякишево были так хороши и святы, что бог решил «даровать им благодатный сон», ну, то есть законсервировать до лучших времен – рая на земле в общем. Или, наоборот, те так погрязли в разврате, что в наказанье им был ниспослан сон. И сон этот страшнее смерти – ведь живут они да не живы, и в загробном мире распределения пройти не могут, места своего занять. Мне вот интересно, среди участников их сообщества есть хоть один, так сказать, законный представитель, ну типа священник?..

Несмотря на наличие крестика, Вася не проявил интереса к моим рассуждениям.

Но я уже не могла остановиться. Ведь я, наконец, помылась, да еще и в бане, поела хлеба с сыром, запила горячем чаем (спасибо заботливой хозяйке за полный чайник горячей воды) и чувствовала себя до приятности опьяневшей.

– У нас ведь в православии так…ну я говорю у нас – я ведь русская – так что традиционно православная, кругом ты выходишь виноватым! Я конечно не сильна во всяких там тонкостях, но ты рождаешься и уже на тебе первородный грех! Во всем этом, конечно, жальче всего Еву. В самом-то грехе ничего особенного и не было. Согласись. Ну яблоко, ну познания, может даже и не плохо, не все же жить беспечно, нужно и понимать что-то. Но вина! Ведь до сих пор все ее винят. А она сама? Представляешь? И из рая ее выгнали, и рожать впредь всем женщинам завещали в муках, да еще и этот первородный грех ее распространяется теперь на все человечество. Представляешь, что она чувствовала? Это ведь тяжесть какая…

А тяжелея вины нет ничего, добавила я про себя. Кажется утрату, разоренье, предательство – все можно пережить. Пусть не побороть, но хотя бы смериться. А с виной и смериться нельзя. Жжет она.

– И столько грехов в этом православии предусмотрено! Хотел бы не грешить, да не получится. На каждом шагу рискуешь остаться виноватым. Даже человек искренне верующий, бесповоротно решивший быть хорошим, в конце концов, запутается в этой их религии и бросит это дело, честное слово. Я поэтому, между прочим, ни к кому и не примыкаю, в плане религии. Я ни по каким критерием никуда не прохожу. Конечно среднестатистическому, нормальному человеку не убить и не своровать – легко, а как же не желать того, что есть у ближнего? Стремление иметь что-то, как у кого-то, по-моему, единственная реальная мотивация для того, чтобы встать с дивана. Ну, согласись!

Вася так и не ответил, и я продолжила:

– Не желай жены ближнего своего – это как раз таки понятно. Не люби не свое. Но любовь – это чаще всего просто наваждение, страсть. Она проходит. То есть в грехе тебе ходить придется недолго. Но вот дом и скот! Это совсем другое. Зачем было запрещать то, что в принципе лежит в основе человека? То есть в чем логика? Сначала создать нас такими, а потом говорить, что быть такими грешно? Что же должны были, по мнению этих христиан, натворить мякишевцы, что их так престранно наказали? Или же они, как раз таки, научились не завидовать соседу, и это так удивило создателя, что тот решил, что такие экземпляры ему еще понадобятся, но потом… Ты как считаешь?

Вася стоял у стола, копошился в купленных продуктах.

– Никак.

И даже не повернулся ко мне.

– Как это «никак»? Тебе, что не интересно?

– Нет.

– Да брось! – хихикнула я и отмахнулась, – Ты просто кокетничаешь.

Вася промолчал.

– Ну ладно, я просто неправильно выразилась! Не кокетничаешь. А типа: «Я не такой, как все. Всем интересно, а мне нет». Ну, брось ты. Это же тайна! Это всем интересно! Иначе не существовало бы форума!

Как-то очень быстро Вася оказался прямо передо мной. Он сидел на краю кровати, смотрел мне в глаза, говорил в лицо, чеканя каждое слово:

– Люди – мужчины, женщины, старики, дети, где-то далеко в забытом богом селе лежат у себя в домах или вне их, и спят. Что, скорее всего, кто-то просто обозвал сном. Вероятнее, это просто медленное умирание. А может, они все уже давно мертвы. Как эта зараза попала в них? С воздухом, водой, картошкой, впитавшей эту гадость из земли? Пришельцы, американцы, кто? Кто виноват? Что-то не спешат эти «христиане» с форума отправиться туда и предать своих братьев и сестер земле, а модные «язычники» огню. Они сидят и спорят на этом гребаном форуме. Это же все так занимательно!

Вася был зол. Злость кипела в нем, бурлила. Я видела ее плененную за стиснутыми зубами, неподвижными зрачками.

Было страшно так сидеть перед разъяренным Васей. Я глянула поверх его плеча на Страшилу. Но тот меня не поддержал. Наверное, он меня даже не видел, так много слез было в его глазах.

Когда я проснулась, Вася уже сидел одетый на диване.

– Ты куда?

– Пойду искать машину.

Казалось, он еще злится.

Вчера после нашего разговора он ушел из дома и вернулся, когда мы со Страшилой уже лежали в своих кроватях, в тишине, которую нарушал лишь лай собак за окном, в темноте – жидкой и прозрачной, разбавленной лунным светом.

– Надо у хозяйки спросить, – говорю хриплым ото сна голосом.

И снова закрываю глаза.

Только захлопнулась за Васей дверь, как я соскочила с кровати. Сердце бешено колотилось. Я упала на четвереньки и заглянула под свою кровать. Обнаружила там только свой рюкзак и, не поднимаясь, все также на коленях проползла до Васиного дивана. Его рюкзак невозмутимо стоял, прислонившись к стене между диваном и Страшиленной кроватью.

Облегченно выдохнув, я сидела на деревянном, ничем ни покрытом полу, в единственной оставшейся чистой футболки и трусах. Наверное, лохматая, подумала я и провела рукой по волосам. Такой Страшила наблюдал меня, не поднимая головы с подушки.

– Ты бы сделал то же самое.

Умыться можно было и в кухне, там имелась раковина, зеркало над ним, но я еще вчера приметила умывальник, приколоченный к бревенчатой стене бани.

Утро было теплым, приветливым, пахло травами и уличным нужником. Я долго умывала лицо холодной водой. Приглаживала мокрыми ладонями волосы. Я и не думала взять с собой полотенце. Хотела, чтобы вода каплями стекала с подбородка. Правда мошек, налипших на мокрое лицо, не предвидела.

Присела под раскидистой яблоней на какую-то металлическую штуковину – вроде барабана от допотопной стиральной машины, и сказала Анне Васильевне, которая в глубине двора копошилась на грядках:

– А хорошо тут у вас.

По двору было разбросано еще множество такого металлического старья – запчасти от машин, ящики, бочки. Дорожки во дворе были просто протоптаны меж трав, кустов, лопухов. Ухоженным выглядел только квадрат огорода, с торчащими штырьками, что благородно поддерживали кусты со спелыми помидорами.

– Так хорошо, что никуда бы не уезжала. И дом бы вам побелила, и забор поправила, и блины печь научилась. Да и за собакой убрать не помешает, – все больше увлекалась я, – а то пройти от калитки до дома невозможно, не наступив в ее какашки. А курочек распустить надо – жалко же…

Я уже мысленно вставила пластиковые окна, вместо деревянных, рассохшихся, и наклеила в комнатах новые обои в цветочек, когда вернулся Вася. Он шел ко мне, дорогой обтирая о траву ботинок, измазанный Бобикиными экскрементами.

– Нашел? – спросила я, когда он приблизился.

– Не хотят.

– Надо у хозяйки спросить.