Похождения Аркадия Бобрика

– А он способен оценить… достойно?

– Обижаешь. У него собственное издательство, на гонорары не скупится. Я замолвлю словечко.

Аркадий сообщил Юле о новой восходящей звезде, она – своему родителю. Соболевский был в курсе появления в столице самобытного художника. Конечно, его репутацию немного подпортило то, что когда-то он учился в одном классе с его зятем. Но кто из нас не без греха?

Иннокентий Павлович курил трубку в своем кабинете. Дабы избежать упреков о задымленности со стороны домашних распахнул окно.

– Аркадий, и он согласен, никому не показывая картину, предложить ее мне?

– Обещал. А он – человек слова. Вообще-то мазилы не любят, когда их работы прячут от общественности. Но Худовяк из другого теста. Он получает удовольствие в процессе создания картин. А что с ними происходит потом, его не интересует. Вы хотите портрет или пейзаж?

Соболевский выпустил клуб дыма.

– Настоящий мастер творит по наитию. Пусть полагается на свое чутье. Ведь он никого не слушал, когда создавал… как она называется?

– «Отзеркаленный мир».

– Да-да, «Отзеркаленный мир». Жаль, что я узнал о картине с опозданием.

На следующий день Аркадий инструктировал товарища.

– Леха, перво-наперво открой личный счет в банке – Соболевский уже у тебя в кармане.

– А что бы он предпочел?

– Валяй, что в голову взбредет. Он так и сказал.

Худовяк немного погрустнел. Широченный вектор возможностей почему-то представился тупиком. Не хотелось рисковать после удачного старта.

– Городской пейзаж? Лесные дубравы?

– Боже сохрани! Никаких дубрав! У них в квартире и так не пройти среди этих дубрав. Живут как в лесу. На стенах елки, заросли, джунгли вперемешку с кедрами. Того и гляди на голову прыгнет какая-нибудь росомаха. Соболевскому надо исправить его берестяной вкус. Помешался на растущих досках.

– Может какую-нибудь нимфу или наяду?

– Это подходит. Надо его перевоспитывать, пока совсем не закостенел. Но сразу его из дебрей не вытащить. Пусть будет наяда, но где-нибудь на полянке, чтобы поменьше веток и побольше натуры.

Худовяк две недели изучал мифологию в библиотеке. У товарищей по цеху интересовался вкусами заказчика. К слову, ему подтвердили, что Соболевский на гонорары не скупится.

– Особенно, если подберешь правильную натурщицу, – посоветовал один из обладателей огромной коллекции собственных непроданных работ.

– Подскажи, кого он предпочитает? Ты ведь всех тут знаешь.

– Это можно, – ответил художник. – Записывай номерок.

Худовяку и на этот раз повезло. Микеланджело, Рубенс да и наш Кустодиев, увидев Фриду – так звали натурщицу – одобрили бы его выбор. Никакой худосочности, угловатости и втянутого живота.

– И кого ты собираешься изобразить? – спросил Аркадий товарища.

– Скандинавскую Фрейю. У них с Фридой даже имена почти совпадают, – ответил Худовяк. – Мифологическая Фрейя – покорительница сердец, богиня любви, похоти и страсти.

– Погоди-погоди… Ты уверен, что Соболевский одобрит?

Худовяк широко улыбнулся.

– Да Фриду всякий одобрит. Все, что положено, при ней. И не вертихвостка – к моей просьбе подошла серьезно. Узнала, кто заказчик, согласилась позировать даже в своей квартире. Так что я могу и работать, и пожить у нее некоторое время.

– Это неплохо. Сколько ей лет?

– Примерно сорок. Хотя выглядит моложе.

– А где ты ее разместишь? Я имею в виду – композиционно.

– Не в супермаркете же! На опушке леса, полулежа, среди лиан и корневищ.

– Обнаженкой-то не очень увлекайся.

– Хочешь сказать, что скандинавские богини шастали по лесам в джинсах и комбинезонах?

– Ты понял, о чем я. Во всем должна быть мера…

– …И достоверность. Изображу ее в момент пробуждения на лесной поляне.

– В каком виде?

– Не волнуйся, не в спальном мешке!

– Хоть вуалью какой-нибудь прикрой.

– Аркаша, я не подозревал, что ты такой щепетильный.

– Да речь не обо мне!

– Хорошо. В некоторых местах, как и положено, будут листочки и цветочки. А к ее лицу прикоснется первый утренний луч.

– Правильно. Акцент делай на лице.

– На этот счет не беспокойся – с лицом у Фриды все идеально. Раскроет косметичку, поколдует минутку – эпоха возрождения. Аркаша, честно признаюсь, в композиции мне до нее очень далеко. Вот уж кто гений, так гений!

Вскоре новая работа Худовяка была готова. Аркадий и Юля остались довольны. Царственной красоты Фрейя возлежала на росистой поляне, среди опутавших ее лиан и корней. Роскошное тело скандинавской богини утопало в предутренней дымке. Солнечный луч, пробиваясь сквозь чащу, коснулся ее лица. Возникала иллюзия, что «Обнаженную Фрейю» – так решено было назвать картину – выкрали, как минимум, из Дрезденской галереи и контрабандой переправили в Москву.

– Юля, где папашка хранит инструменты?

– Аркадий, не говори так о папе – он обижается.

– Но он ведь не слышит. Мне нужен молоток. Повесим в его кабинете, иначе – какой сюрприз? Я думаю, он обрадуется.

Молоток обнаружили в кладовке. Он лежал на неизвестном пластмассовом агрегате.

– Что это? – спросил Аркадий.

– Поломанный шредер. Папа, когда еще начинал бизнес, приносил рукописи домой. Они валялись повсюду, пока не купили этот измельчитель. Но один автор предположил, что его работы уничтожают, не читая.

– И я того же мнения.

– Но ты ведь не кладешь в свои рукописи напильник?

– Не кладу.

– А он положил. И шредер сломался.

Вскоре «Обнаженная Фрейя» заняла почетное место над рабочим столом Иннокентия Павловича.

Приближалась волнительная минута. Хлопнула входная дверь. Аркадий, Юля и Худовяк напряглись, но тут же расслабились – это пришла Агния Петровна.

– Мама, иди сюда, оцени картину, заказанную папой, – крикнула Юля.

Агния Петровна вошла в кабинет и охнула. Худовяк заметно приосанился от первой реакции хозяйки дома. Но затем увидел, как лицо Агнии Петровны начало покрываться алыми пятнами. Ее руки задрожали, затем дрожание передалось голосу.

– Это он… заказал?!

– Что-то не так? – спросил Аркадий.

– Он заказал эту мерзавку?! – голосовое дребезжание превратилось в металл. – Немедленно уберите! А еще лучше, пусть и сам он выметается к ней!

Агния Петровна залилась слезами.

– Что здесь происходит? – в дверях появился Соболевский. Заметив картину, он замер. Глаза и рот его расширились.

Аркадий почуял, что сюрприз получился более сильным, чем предполагалось.

– Мерзавец! – воскликнула Агния Петровна. – Как ты посмел?!

Соболевский не мог отвечать. В его горле что-то булькало и хрипело. Он схватился за сердце.

Агния Петровна не унималась.

– Как ты посмел притащить в дом свою потаскуху?!

Вскоре выяснилось, что Агния Петровна и Фрида в молодости соперничали за внимание Иннокентия. Победила Агния. Но теперь выходило – победа не окончательная.

Лесная потеря

– Я думал, что стреляет только ружье, висящее на стене, – сказал Аркадий своему другу художнику. – А тут бабахнула и твоя картина.

– Ты сам посоветовал узнать его вкус и немного разнообразить, – оправдывался Худовяк.

– Разнообразил – подсунул давнюю подружку. Леха, у меня предчувствие, что он тебе ничего не заплатит.

– И не надо. Я ее выставлю в «Арт-галерее» под другим именем.

Худовяк сдержал свое обещание. Вскоре в одной из столичных галерей появилась его новая работа «Лесная потеря». Неясно, о какой потере шла речь, о гонорарной (для художника), или сердечной, постигшей заказчика? Некоторые искусствоведы быстро разобрались в ситуации – припомнили давний любовный треугольник.

Фрида ликовала, отомстив сопернице. Она благодарно приютила Худовяка, предоставив ему место не только в квартире, но и в своем сердце.

А вот Агния Петровна страдала. А если чья-то супруга страдает, то ее муж попросту погибает.

Нервы Соболевского окончательно расшатались. Он стал ловить на себе даже несуществующие косые взгляды. Например, их домашний любимец – кот шотландской породы Марсик, осуждающе поглядывал в сторону хозяина. А ведь сам, подлец, был крайне неразборчив в женском вопросе. Иннокентий Павлович накричал на шотландца, тот спрятался под диван и оттуда, поблескивая глазами, укорял хозяина.

С зятем Соболевский не разговаривал. Аркадий тоже обиделся. Разве он виноват, что папашка двадцать лет назад ухлестывал сразу за двумя девицами?

Но время, а главное, обстоятельства, толкали родственников к примирению.

– Что ты скажешь о картине, которую намарал твой приятель? – неожиданно спросил Иннокентий Павлович Аркадия, когда они остались вдвоем.

Аркадий подавил улыбку. Процесс примирения начался.

– Никогда не думал, что он способен на такое.

Аркадий ответил обтекаемо. Он с удовольствием бы разнес в пух и прах и картину, и ту, которая на ней изображена, но неизвестно, совсем ли остыли угли в душе Соболевского.

– Аркадий, – Иннокентий Павлович побарабанил пальцами по столу, – поговори с этим маляром. Пусть заберет картину из экспозиции.

– Я говорил. Не соглашается – очень обиделся. Да и Фрида ему не позволит. У них теперь медовый месяц.

– А у меня горчичный! Выкради эту картину – я заплачу тройную цену.

– Вы так дорожите Фридой?