Повести и рассказы писателей ГДР. Том II

— Нет, ты все-таки послушай. Есть тут один, из строительного института; он ходит из цеха в цех, все что-то считает. Бородища как у Иисуса, вот к нему меня и приставили, ведь я в арифметике больше кумекаю, чем в железобетонных конструкциях. Он мне все и растолковал.

А через три дня я и сам увидел. Заводские, они ничего не понимают, тем и славятся, так этот, из Академии, и оказал.

— А-а-а, — протянул Трумпетер.

— Да-а-а, — отозвался Томас.

И разрезал четвертую булочку, намазал одну половнику маслом, на другую положил колбасу. За окном солнечные лучи по-прежнему обжигали город. К счастью, у них сегодня вторая смена, к тому времени полегчает, но и без того неплохо, а будет все лучше и лучше, как любил говорить Трумпетер, просматривая газету.

— Ну и возись со своим Иисусом, — посоветовал Трумпетер.

— И буду, — ответил Томас. — Еще и сочинение о нем напишу, вот дадут тему: «Наш новый город». И заработаю кол, впрочем, может, и пятерку, по-всякому может обернуться.

Ну, это Трумпетер и без него понимает.

«Если парень разок-другой стукнется лбом, это только на пользу, — думает он. — Без этого нельзя, только так и становишься человеком. Пятерка или кол, а парень растет хороший, видно, кто-то здорово на него влияет. — Трумпетер поднялся и стал убирать со стола. — И занятие парашютизмом идет на пользу. Кто не боится большой высоты не испугается и малой. Это только сначала страшно, но постепенно вырабатывается привычка к мужеству, человек словно перерождается, и страх все больше теряет над ним власть».

По ассоциации мысль Трумпетера снова перескочила к мучающей его проблеме: «Закон больших чисел, нет, он сбивает с толку. Сбивает с толку и пресловутое право человека на свое «я». Ведь с правом или без права, а каждый человек все равно имеет это «я», что ж толковать об этом. Важно другое — только тот становится индивидуальностью, кто сливается в одно целое с народом. Легко сказать, но как этого достигнуть? Что нужно делать для того, чтобы массы поднялись до уровня лучших сынов народа, чтобы не произошел обратный процесс? Как воспитать не просто смышленых пареньков, а людей с большой буквы, уверенно и смело идущих в будущее. Вот они, проблемы, — думал он. — Ведь бывает и так: все мы мечтаем о чем-то, но жизнь превращает нашу мечту в нечто такое, о чем никто и не помышлял. Может ли человек управлять обстоятельствами или он только подчиняется им? Скажем, встретив Ханну, я не женился на маленькой Геблер с улицы Гёте (а ведь что-то между нами было), и это, конечно, случай. Но то, что мы сразу поняли друг друга, Ханна и я, и спустя три месяца поженились, то, что мы и сегодня понимаем друг друга, несколько по-иному, но, я бы сказал, даже лучше, чем раньше, — это уже не случайно. Ведь именно потому, что Ханна была Ханной, я ее, а не кого другого потащил в ЗАГС; кстати, кто кого тащил — я ее или она меня? Пусть случай, ладно, а все-таки главное зависит от нас самих.

Да-а, и еще вопрос: перед нами всегда несколько путей, и мы должны выбрать, по какому из них пойти, иначе вообще пути не будет; и выбрать правильно или по меньшей мере как можно правильней, в противном случае опять-таки пути не будет. Итак, дело в том, чтобы право было у всех. Право на разумное существование, право на разумный выбор. И главное, право отказаться от неразумного выбора. Вот и дошел до сути: человеку нужны права. Чем скорее мы их добудем, тем быстрее обретем свое «я». Уф! Сколько бы я ни сидел с умным видом, сколько бы ни окутывал себя клубами дыма, ничего другого я не придумаю. И ведь как просто!»

Дождь начался в воскресенье, а в среду с полевых работ вернулась Ханна; она была очень простужена и находилась в том состоянии лихорадочной возбужденности, которое дает лишь высокая температура. Трумпетер посадил ее сперва в горячую ванну, потом укутал одеялами, пледами, платками — всем, что нашлось в доме, напоил чаем, а Томаса послал в аптеку за метапирином; он принес его, но без хинина, ибо хинин, как известно, ввозят из Китая, а поэтому не ввозят сейчас вообще. Ханну беспокоила Беттина — такая погода, и палатка, но Трумпетер успокаивал ее: «Разве спортсмены болеют, взгляни на меня». Утешение явно не действовало, пришлось добавить: «Ничего, найдут выход».

Спустя три дня пришла открытка. «Здесь скучновато, — писала Беттина, — и дождь как из ведра, но мы не унываем. Все еще надеемся на погоду. Из палаток перебрались в большущую ригу, будем там, пока дождь, все равно никто не работает, а уж нянчатся с нами! Но солнышка это не заменяет, что поделаешь». Открытка пришла в тот день, когда Ханна впервые встала с постели; температура спала, и от болезни осталось лишь то, что Томас назвал «патологическим обжорством». Все последние дни мальчишка сиял как начищенный пятак: возможно, и потому, что через два дня кончалась работа и он мог со спокойной совестью дожидаться солнечных дней. Не может же дождь лить до скончания века, утверждал он. Одновременно он объяснял отцу, который тщетно пытался починить подтекающий кран, что работа некоего прибора зависит не от поливинилхлорида — не от ПВХ, как принято говорить, — продукта полимеризации, а, скорей, от полимиадов — продукта поликонденсации, и чего они головы ломают, когда и так все ясно! Трумпетер покорно выслушал эту ценную информацию. Кран продолжал подтекать.

Такова была одна половина его жизни, вторую он отдавал строительству. Даже по относительно благоустроенным районам едва можно было пробраться, да и то лишь в резиновых сапогах, а уж там, где велись подземные работы, нужна была по меньшей мере надувная лодка. Однажды, года полтора назад, они уже пережили это: беспрерывный дождь за три недели превратил стройплощадку в болото. Итак, имея опыт, они теперь знали, что делать. Еще в ночь на ту среду, когда Ханна вернулась с гриппом, еще в ту ночь Трумпетер начал расставлять насосы. Опасность была в том, что в этой чертовой низине под пахотной землей залегал мощный четырехметровый слой глины, поэтому вода, наполняя вырытые под фундаменты котлованы, не всасывалась, а, наоборот, прибывала. Самосвалы увязали в глинистом месиве. Строительство подземных коммуникаций напоминало сейчас отдел городского водоснабжения, а строители в зюйдвестках, то есть широкополых шляпах, походили на пиратов из западногерманского боевика — эти фильмы современная культура беззастенчиво берет под свое покровительство. Каждые два-три часа насосы выходили из строя, их разбирали, и снова оказывалось, что все дело в поршнях; это приводило всех в ярость, но Трумпетер сказал:

— Чего уж там, все-таки люди, соорудившие эту штуковину, немало мозги над ней поломали.

Итак, вода прибывала, а они смотрели на это и ничего не могли сделать; впрочем, на то малое, что они все-таки сделали, ушло сил за один день больше, чем за целую неделю. О плане уже не думали, его выполнение каждый дождливый день отодвигал все дальше и дальше. Тучи без передышки стеной шли из-за горизонта; казалось, они со всего полушария договорились обрушиться на несколько километров стройплощадки. Она тонула в бурой вязкой жиже, а в низине вода добралась уже до строительного барака и цементного силоса. Ветер и дождь хлестали по воде и обрушивали ее на жилые дома и недостроенные коробки. Город скрылся под свинцовой пеленой; дни стояли мутно-серые, ночи — черные как деготь.

Все понимали, что произойдет, если грязная жижа доберется до города. Бригада Трумпетера стала вынимать грунт со стороны пустоши, они работали по двенадцати часов в сутки, и к вечеру их одежда была — хоть выжимай. Чем глубже они копали, тем болотистей становилась почва; Ленерт и Трайхман подтаскивали бревна, они прерывали работу лишь для того, чтобы забраться в кабину экскаватора — единственное сухое место, где можно было хранить сигареты, — и, наскоро перекурив, снова выйти под дождь. Но вот экскаватор Зальцмана дико взревел и, сделав несколько пустых выхлопов, смолк. Никто не удивился, экскаватор Грасника стоял уже два часа, вот и Зальцман встал, теперь работали только три машины. Но вдруг, словно кому-то назло, стрела на экскаваторе Грасника пошла вверх, покачалась, и Трумпетер услышал басовитое гудение мотора.

Бывают времена, когда человек показывает истинное свое обличье. В такие дни ты вдруг понимаешь, кто тебя окружает: коллектив или просто определенное количество людей. Трумпетер проклинал небо, и дождь, и этот так называемый универсальный экскаватор — было бы остроумнее называть его однопогодным экскаватором, — Трумпетер обливался потом, пыхтел, промокал до костей и при всем том пребывал в отличнейшем настроении и едва ли не радовался тому, что наконец-то нарушилось равномерное течение будней. «В обычное время, в обычных условиях не так просто было бы подвигнуть людей на такой энтузиазм, — думал он. — Такой подъем, ей-богу, стоит потопа, если он не всемирный, конечно».

Отработав полторы смены, он зашел в подвальчик выпить пива. И сразу увидел: опять в городе появился этот чудной. Вокруг него сгрудились ребята из бригады Думпера, и все они были крайне возбуждены. Еще бы, чудной запросто, в уме умножал и делил шестизначные числа и ни разу не ошибся; с другой стороны, он не знал, сколько будет семнадцать минус девять, не помнил дня своего рождения — все это было слишком просто для него. «В смысле интеллекта вы ему в подметки не годитесь, — так охарактеризовал его уже известный нам доктор, — но у него плохая цепная реакция, и тут мы пока что бессильны». Возможно, так оно и было; во всяком случае, чудной умножал и делил многозначные числа, чинил радио, настраивал пианино, у него были, как говорится, золотые руки, но главное в его жизни были письма. Он писал папе римскому и Альберту Швейцеру, Фиделю Кастро и Валентине Терешковой и, представьте, иногда получал ответ. Так как в остальном он был человеком положительным, его приняли на стройку курьером.

Чудной и сегодня держал в руке очередное письмо. Оно было адресовало небезызвестному Джонсону, и в нем чудной угрожал президенту Страшным судом, чистилищем и тем, что мир провалится в тартарары, если он, Джонсон, не отзовет американских солдат из Вьетнама и заодно из всех других уголков божьего мира. Выслушав письмо, парни принялись так скалить зубы, что чудной вынужден был произнести одну из своих знаменитых проповедей, в ней между прочим, упоминались Содом и Гоморра и всадники, которые, как и предсказано в Апокалипсисе, благополучно приземлились на Луне, — тут погребок чуть не рухнул от громовых взрывов хохота. Так оно и продолжалось до тех пор, покуда Трумпетер не стукнул кулаком по столу. «Человек, который на весь мир кричит «нет» войне, куда нормальней людей, что молчат, словно рыбы, а если и открывают рот, то лишь для того, чтобы выпустить парочку-другую дурацких шуток», — так начал он. Но продолжить ему не удалось; парни вдруг встали как громом пораженные: глаза вытаращены, рты раскрыты — симпатичные ребята, ничего не скажешь, а один из них, выступив вперед, сказал:

— Слушай, друг, что это ты, да успокойся, пожалуйста, мы и так все понимаем.

И они поднесли чудному кружку пива, что вернуло его в хорошее расположение духа, потом нахлобучили свои расчудесные шляпы, подняли воротники и вышли.

Шел девятый день, как хлестал ливень, и именно в этот день, в половине девятого вечера, Трумпетера осенило. Сперва он решил, что, если бы все было так просто, кто-нибудь уже давно додумался бы до этого. Но мысль крепко засела в голове, не давала покоя, и он принялся вертеть ее так и этак, взвешивая «за» и «против», и наконец отправился на разведку. Пробираясь сквозь дождь и грязь, он обошел всю площадку, но вместо главного обнаружил в конторе парторга.

Выслушав его. Крюгер так высказал свое мнение:

— Да чихать они на это хотели!

Потом, подумав, добавил:

— А-а, была не была, попробовать можно, скажем, что вот, мол, городу грозит наводнение, потоп, катастрофа…

Они прошли в пустой кабинет, и возбужденный Крюгер принялся звонить по телефону. Главного и директора комбината он нашел на собрании, технического директора поднял с постели и даже на бургомистра напал бог его знает где. Между звонками он сказал Трумпетеру:

— Пошел бы ты соснуть, завтра ведь вставать с петухами.

Кивок Трумпетеру, и снова понеслись в телефонную трубку сдержанные ругательства.

Трумпетер отправился домой, он вдруг почувствовал себя совсем обессиленным. Ханна еще не спала, ждала его с ужином, он вяло пожевал что-то. Потом разделся, положил голову на подушку и словно провалился куда-то.

Но к четырем он уже открыл глаза и снова уснуть уже не смог. Ломило суставы, тело как свинцом налито; с трудом поднявшись, он проковылял в ванную. Потом вылил на сковородку яйца, вскипятил кофе. Вошла Ханна в старом купальном халатике, наполнила термос кофе, приготовила бутерброды. Трумпетер стал одеваться — прорезиненный костюм пересох и стоял колом, а сапоги были еще влажными. Ханна принесла другую пару:

— Давай-ка эти.

Ливень немножко поутих, было прохладно, стояла непроглядная темь. Едва лишь Трумпетер переступил порог барака, с раскладушки, вскочил Крюгер.

Трумпетер поставил иа стол термос. Крюгер налил кофе, пробормотал с благодарностью: «Ты прямо кладезь гениальных мыслей». Теперь Трумпетер знал по крайней мере, как Крюгер относится к его идее.

Потягивая толстые египетские сигареты, они ждали рассвета и смотрели, как барометр снова падает до фантастической цифры: 975 миллибар, или 731 торр, — ведь можно сказать и так и этак. Но вот показались первые рабочие утренней смены, и они пошли им навстречу. Затем появился директор комбината и с ним — подумать только — знаменитый Ангермюллер, корреспондент строительной газеты. Директор, протягивая Трумпетеру руку, сказал:

— Будем надеяться на лучшее.

Первой подъехала пожарная машина из Биттштадта с электронасосом. Потом подкатила городская пожарная часть, и пожарники сразу стали устанавливать насосы. Они еще разматывали шланги, когда прибыла машина из Циста.

К семи утра из пятнадцати близлежащих городков понаехало девять пожарных команд, шеренгой стояли насосы, шланги протянулись до самой пустоши, к ним подключили трубы, по которым вода стекала в сторону Тайги. В восемь утра по приказу бургомистра город объехала машина с громкоговорителем, а к половине девятого появились первые добровольцы: вооруженные мотыгами и заступами, они принялись копать рвы; великолепное было зрелище. И хотя дождь опять припустил, вода все быстрее и быстрее убывала. Вдруг показался Зальцман — этот жил в Адьтштадте и, естественно, ничего не знал; остолбенев от изумления, он словно прирос к земле.

Обдумывая свой проект, Трумпетер возлагал большие надежды на сознательность рабочих и жителей города, но действительность превзошла все ожидания. Люди работали, словно в лихорадке, никто ими не руководил, но вcе делали именно то, что нужно: работали согласованно и в таком темпе, который раньше сочли бы нереальным. Это был класс «А», по крайней мере с точки зрения местной футбольной команды, тут было чему поучиться. Вода из низины почти что ушла, теперь насосы качали ее из котлованов, монтеры работали уже без напряжения. Площадка выглядела так, будто над ней пронесся ураган, но битва была выиграна. Вот только план… но все были уверены, что и с планом наладится.

Директор комбината, который обходил с Крюгером стройплощадку, подмигнул Трумпетеру, прокричал что-то и подбросил в воздух шляпу. Если уж такой сдержанный человек подбрасывает шляпу…

Еще двое суток дождь вяло барабанил по земле, на третьи он сдался. Долго в ближних и дальних городах обсуждали события. Но телевизионщики появились на стройплощадке тогда, когда все уже было позади.

Последний день августа. Воскресенье, смотри-ка, действительно показалось солнце, лишь легкий ветерок веет. Беттина, которая в полном здравии вернулась из лагеря, моет окна, Ханна отглаживает блузку. Трумпетер жарит в сухарях цветную капусту. Томас на тренировке, и Беттина уверяет, что летящий в небе самолет — это именно самолет Общества содействия развитию спорта и техники, но затем выясняется, что это обыкновенный пассажирский, который в конце концов оказывается военным «МИГом».

После завтрака Ханна и Трумпетер идут в город. По Тайге, где еще стояла вода, по едва проходимой тропке они шли в лес. Они шли туда потому, что сегодня — последний день августа. Вдыхали еще сырой, прохладный, но уже нагревающийся воздух, который предвещал золотую осень с ее задумчивыми вечерами и прекрасными закатами.

Лесная тропинка топкая, с непросохшими лужами черной воды. Воздух, сырой и прохладный, пахнет гнилым деревом, болотной водой, изредка грибами. Меж деревьев до самой дороги вода, на ее поверхность с бульканьем поднимаются пузырьки, только за просекой стало суше. Иногда им встречались огромные, блестящие черные улитки, медленно переползающие дорогу, где-то постукивал дятел, а может, и другая птица. Но в общем, в лесу тихо. Легкий ветер едва сюда долетает, шелестят только самые верхушки старых буков и других деревьев, названия которых они не знают.

Еще до того, как они увидели реку, они услышала ее — так было впервые. Река несла грязно-желтую полую воду; у моста, вокруг быков, она пенилась, выбрасывая тину на травянистый косогор; мимо проплывали ветки деревьев, старые бидоны из-под керосина, нечистоты. «Не слишком это настраивает на лирический лад, прямо скажем», — подумал Трумпетер. Вытащив из кармана сигарету, сказал:

— Знаешь, как это мучает, ведь они, в сущности, пролетели, эти шестнадцать лет, так и вся жизнь.

— М-м-м, — ответила Ханна.

Она сорвала надломленную веточку дикой груши и бросила ее в реку. Ветка ушла под воду, потом вынырнула и понеслась по течению. Ханна сказала:

— А платан все такой же.

— Да, — отозвался Трумпетер, — он-то не меняется.

Они постояли на мосту и поплевали в воду — таков был обряд: тогда они тоже так делали.

Поселок, как и прежде, казался вымершим, даже детей у реки они ни разу не видели — какие-то необыкновенные дети, другого объяснения не придумаешь. Разумеется, в реку спускали промышленные отходы. Разумеется, купаться в ней нельзя, да и река-то ненастоящая, нужно очень хотеть увидеть в этой луже реку. Конечно, на это есть свой резон. К тому же оно и мудрее. Всегда мудрее брать от явления все хорошее, что только можно. Они так считали и раньше, а теперь и подавно, или по-прежнему, как вам угодно. Что ни говори, а река, начинаясь с ручейка, несла настоящие, хотя и грязные, воды, протекала под настоящим мостом, сливалась с другими реками и где-то — конечно, они знали где — впадала в море. Значит, это была такая же река, как и все другие реки мира.

— Пройдемся еще? — спросила Ханна.

— Пожалуй. — ответил Трумпетер.

И они пошли по берегу; справа и слева луга, впереди железная дорога, поля с прибитыми ливнем хлебами — вот уж прибавилось крестьянам забот, — а там открылась и вся равнина, зеленая необъятность. День был прекрасный и светлый, несмотря на то, что лесные лощины окутала пелена тумана и осень начиналась по-необычному. Прекрасный и светлый, несмотря на то, что река еще долго не войдет в свои берега, как обычно бывает только весной. И даже несмотря на то, что вокруг не было ни клочка сухой земли, где бы можно было отдохнуть. Несмотря на это.

Гюнтер де Бройн.

Бездонное черное озеро.

(Перевод Е. Закс)[1]

Вольфганг

Стоит мне вспомнить, как я встретился с Эвой, с которой мы не виделись год, и мне начинает казаться, будто я рассказываю не о себе, а о ком-то постороннем. Случилось это всего неделю назад, но все, о чем я тогда думал и что делал, представляется мне сейчас чем-то далеким, словно я вижу эти события сквозь хрустально-прозрачный воздух, когда ясно различаешь каждую деталь, но все в целом представляется нереальным.

Не помню уже почему, но в тот вторник я сошел на Александерплац и медленно побрел к Штраусбергерплац. Может, мне хотелось поглядеть на новые жилые кварталы, а может, не было охоты так рано идти домой, где лежала стопка ученических сочинений, а жена, как обычно, ждала с обедом. Стояла туманная, хмурая погода, воздух был влажный и душный, как перед грозой, и белесые лучи бледного сентябрьского солнца изредка прорывались сквозь низко нависшие тучи.

Я давно уже миновал Штраусбергерплац и раздумывал, дойти ли мне до городской электрички или спуститься в метро, как вдруг увидел, что впереди меня идет Эва. Я узнал ее по манере втягивать при ходьбе голову в плечи, словно пряча ее. Она шла, опустив глаза в землю и зажав под мышкой битком набитый портфель, так что молния не закрывалась.

Несколько секунд я колебался, не решаясь заговорить с ней: я знал, что быстро от нее не отделаться, уж в этот день наверняка, а может, даже в ближайшие недели, а то и месяцы. Мы уже много раз теряли друг друга из виду, но стоило нам встретиться, как наши странные отношения, неизвестно когда начавшиеся и когда кончившиеся, начинались снова.

Повстречав сегодня Эву, я и обрадовался и испугался. Она опять внесет сумятицу в мою жизнь, взвалит на меня проблемы, меня не касающиеся, станет требовать на них ответа, которого я не в силах дать. Я вспомнил и о жене, которая, если я расскажу ей об Эве, лишь с трудом сумеет скрыть беспокойство, вызванное этой встречей.

Однако радость свидания пересилила все сомнения. Я догнал Эву и заглянул ей в лицо. Она отпустила волосы, и они придавали ее суровому лицу очарование, которого ей не хватало. А может, все дело в голубой кофточке, и это именно она придает ей такой девичий вид?

Я заговорил с ней, и, когда она взглянула на меня, я заметил на какой-то миг в ее глазах незнакомое мне выражение. Такой взгляд бывает у человека, который не понимает, что творится вокруг него. Впрочем, в глазах Эвы тотчас вновь засветился нежный, печальный ум, так благотворно действовавший на меня с первого дня нашего знакомства.

— Вольфганг, ты? Здравствуй! — Она улыбнулась своей обычной улыбкой, заменявшей у нее шумные восклицания и объятия.

— Какая же ты молодец — встречая тебя, не надо терзаться угрызениями совести, — сказал я.

В последний раз я заходил к Эве год назад, когда в отчаянии метался по городу с букетом, разыскивая свою невесту, и мысленно уже представлял себе, что она ушла к другому. Эва поставила цветы в воду и, насколько это было в ее силах, успокоила меня. На другой день все счастливо разъяснилось, но с тех пор, кроме извещения о свадьбе, я не подавал ей вестей о себе. Теперь же Эва взяла меня за руку и сразу стала такой, как прежде.

— Ты счастлив в браке? — спросила она.

— И да и нет, но в основном — да.

Есть множество вещей, даже в самом счастливом супружестве, о чем не расскажешь жене. Может, потому, что слишком ее любишь. Эве можно было рассказывать все. Она замечательно умела слушать.

— А ты?

Она поняла, что я имел в виду.

— Знаешь, — сказала она, и робкая улыбка сделала грубоватое лицо миловидным, — такие встречи, как эта, могут вернуть детскую веру в чудеса. Как раз сегодня ты мне очень нужен. Ты никогда еще не был мне так нужен, как сейчас.

Вот и эти слова были для нее характерны. У нее всегда была склонность вкладывать особый смысл в обыкновенные будничные дела — случайность у нее превращалась в чудо. Это могло вызвать недоуменную улыбку, но, с другой стороны, вселяло и страх за нее.

— Как вижу, наши позиции мало изменились, — сказал я как можно бодрее. — Сентиментальные от природы, мы пытаемся идти разными путями — ты вниз, в глубокую засасывающую область чувств, освещенную светом веры, я — вверх, во внечувственную ясность разума. Оба мы идем, быть может, непроходимыми путями, и оба удивляемся, что жизнь не считается с поставленными целями.

— Нравится тебе или нет, — сказала она уже без улыбки, — но многое, конечно же, изменилось. Год не проходит бесследно. Твой внечувственный ясный разум, например, не производит на меня больше впечатления. Мы изменяем окружающую нас природу, почему же в нас самих ничего не может измениться?

— Ты очень выспренно говоришь, Эва. Только в твоих устах это звучит не очень убедительно.

Эва снова улыбнулась и сжала мою руку.

— Но ты-то нисколько не изменился. И все еще считаешь, что ирония возносит нас над человечеством и что факты, которые мы не признаем, для нас не существуют!

— Ты слишком рассудочна, — сказал я, — и слишком противоречива. Сперва говоришь о чудесах, а теперь о фактах. Кстати, запомни — мужчины хотят, чтобы ими восхищались, а не разбирали по косточкам.

Я сказал это веселым голосом, однако, как всегда, в моем замечании проскользнула досада, которую мы испытываем, когда шутливые пререкания вдруг превращаются в серьезную критику.

— Это зависит от личности мужчины, — сказала она, все еще улыбаясь и снизу вверх глядя на меня серыми глазами.

— На чересчур умных женщинах не женятся, как ты знаешь.

— Плохой комплимент твоей жене, мой милый.

— Женский ум в том и состоит, чтобы приноравливаться к мужчине, — сказал я и засмеялся своему, как мне казалось, удачному определению. Но Эва не смеялась. Она глядела вдаль — туда, где в туманной дымке мост городской электрички проходил над широкой аллеей. И, не переводя неподвижного взгляда, сказала очень серьезно, окончательно лишая нашу беседу легкого тона:

— Так ты думаешь, если женщина разделяет взгляды мужчины, то затем только, чтобы завоевать его?

— Да, сознательно или бессознательно. Женщины знают, что мужчина любит, если он уверен в своем превосходстве, и ведут себя соответственно этому.

Эва остановилась, посмотрела на меня очень серьезно и сказала, приглушая свой низкий голос:

— Значит, любовь возможна, если женщина жертвует своим духовным миром?

— Идем, идем, не забывай шагать, Эва. — И я снова взял ее под руку. — У тебя появилась склонность драматизировать события. — Я пытался вернуть нашу беседу в первоначальное русло.

— Может быть! Первый признак стародевичества, правда? Девушки за двадцать пять часто склонны к этому, если они не замужем, да к тому же еще и учительницы. Легкий тон давался Эве еще хуже, чем мне. В нем звучало слишком много горечи.

— Ты действительно очень изменилась, — сказал я.

— Боже мой, конечно!

— И в этом повинны грубияны мужчины? Да я их в порошок сотру!

— Только один, но уж его-то ты пощадишь. — И она пожала мою руку, сердечно, как бывало. — Пойдем, сделай одолжение, пойдем ко мне, мне так много надо тебе рассказать.

Я слишком хорошо ее знал, чтобы не понять, как серьезна ее просьба. И не мог ей сказать, что жена ждет меня с обедом. Я хорошо относился к Эве и рад был провести с ней вечер. Мне казалось, что вернулись старые времена. Я опять ощущал глубокую внутреннюю связь с ней, симпатию и ту легкую напряженность, которая всегда возникает между мужчиной и женщиной. Впрочем, для любви моих чувств было мало.