Вальтер Беньямин – история одной дружбы

С Вальтером Беньямином я познакомился в 1932 году на ских островах – их иногда ещё называют «младшими братьями» Балеар452. Тогда он впервые приехал в Испанию, перейдя через ту роковую границу, где восемь лет спустя он – немец, который отчаянно пытался спастись от немцев – покончит с собой.

Апрельским утром я сошёл с корабля на берег Ибицы. Я думал, что приятно будет провести на острове недели две, не больше, однако мне предстояло прожить там около двух лет. В те времена туристов на Ибице было немного. Лишь несколько американцев жили в Санта-Эулалии, на восточном побережье, а на западном берегу, в Сан-Антонио, несколько немцев добровольно привыкали к ссылке, которая в скором времени стала для них принудительной. Посередине, в городке под названием Ибица, поселился я, и в ту пору я был единственным французом, живущим на острове. Никаких взаимоотношений между немцами из Сан-Антонио и американцами из Санта-Эулалии не было. И всё же в этих двух маленьких бухтах жили два очень интересных человека: писатели Вальтер Беньямин и Эллиот Пол. Надо сказать, что оба они были нелюдимами, бирюками. Но с бирюками я всегда умел найти общий язык и поэтому достаточно быстро с ними познакомился. Эллиот Пол, основатель авангардного журнала «Транзисьон»453 и автор вышедшей несколькими годами позже и очень популярной в Америке книги о гражданской войне на Ибице («Жизнь и смерть маленькой испанской деревни»454), был бирюком умным, улыбчивым и мягким, но при этом совершенно домашним. Можно сказать, что пейзажи и пустынные пляжи Ибицы его нисколько не интересовали. Они с женой Гертрудой жили в «Фонда Косме» – маленькой, непритязательной деревенской гостинице. Эллиот Пол почти никогда не выходил за порог своей скромной комнатушки, из окна которой с утра до вечера доносилось стрекотанье печатной машинки. Общению с ним это отнюдь не способствовало. Хотя иногда они вдвоём приходили ко мне в гости – я снял большой дом на склоне над городком – а временами мы все вместе ужинали в гостинице. У Эллиота Пола была всклокоченная борода, которая придавала ему некоторое сходство с Хемингуэем. После ужина он доставал аккордеон и подолгу играл весёлые народные песни. Именно об Эллиоте Поле Гертруда Стайн написала: «Он играл на аккордеоне, как может играть лишь тот, кто в аккордеоне родился».

Вальтер Беньямин был бирюком совсем иного склада, и надо полагать, что непохожие бирюки между собой не ладят, поскольку Эллиот Пол и Вальтер Беньямин никогда не общались. Беньямин казался робким и неуклюжим бирюком, однако его робость и неуклюжесть походили на чересчур простецкую одежду человека, пытающегося скрыть своё богатство. Богатством Беньямина была необычайная острота мысли. В его размышлениях не чувствовалось ни тени робости, и он с поразительной ловкостью вёл полемику. С такими качествами он вполне мог себе позволить выглядеть робким и неуклюжим.

Плотному телосложению Беньямина, его весьма германской грузности совершенно не соответствовала та лёгкость ума, от которой так часто блестели его маленькие глаза сквозь стёкла очков. Рано поседевшие, коротко стриженные волосы (ему тогда было сорок лет), слегка еврейский нос, чёрные усы – у меня осталась маленькая фотография, на которой он сидит в шезлонге на балконе моего дома в своей любимой позе: наклонив голову вперёд и поддерживая правой рукой подбородок. Пожалуй, я никогда не видел, чтобы Беньямин размышлял в каком-нибудь ином положении – он всегда держался рукой за подбородок, если только в руке у него не было трубки – большой, изогнутой, с широкой чашей. Эту трубку он очень любил, и чем-то она была на него похожа.

Беньямин жил в бухте Сан-Антонио в маленьком деревенском домике – доме Фраскито, окружённом индийскими опунциями. Перед домом стояла мельница со сломанными крыльями. В 1952 году в радиопередаче под названием «Ибица, тайны и мифы» я рассказывал историю Фраскито и его мельницы, внутрь которой никому не разрешалось заходить: мельницу он подарил сыну и тридцать пять лет подряд ждал того самого сына, пропавшего где-то в Южной Америке. Беньямин написал небольшую новеллу, навеянную историей семьи Фраскито, и отправил её, помнится, во «Франкфуртер цайтунг». Тогда он ещё сотрудничал с этой газетой и считался там выдающимся литературным критиком, но вскоре, когда влияние национал-социализма стало усиливаться, он из предосторожности перестал публиковать статьи под собст венным именем.

Ходить Беньямину было трудно, быстро передвигаться он не мог, но он был в состоянии проводить на ногах много времени. Наши продолжительные прогулки по холмистой сельской местности под сенью туй, миндальных и рожковых деревьев длились ещё дольше из-за разговоров, поскольку во время беседы Беньямин то и дело останавливался. Он признавался, что ходьба отрывает его от размышлений. Увлёкшись чем-нибудь, он всегда приговаривал: «Смотри-ка, смотри-ка!». И в этот момент я понимал, что он сейчас задумается и, следовательно, остановится. Иногда, словно подтверждая собственные слова, он произносил: «Так-так!». Но даже если он разговаривал с немцами по-немецки, он всё равно время от времени вставлял в речь французское «Смотри-ка, смотри– ка!». За это молодые, не слишком учтивые немцы и прозвали его «Смотри-ка». Гуляя по полям и деревням, мы заглядывались на красоту и внешнее благородство местных крестьянок – они двигались так, что их длинные плиссированные юбки как-то своеобразно колыхались, по-видимому, из-за того, что под подолом они носили восемь-десять нижних юбок. Мысль о количестве этих нижних юбок Беньямина очень занимала. Однажды он спросил у какого-то крестьянина, зачем они были нужны. Тот ответил: «Когда женщины работают в поле, им приходится наклоняться. И если кто-нибудь на них смотрит, то с нижними юбками гораздо удобнее». Беньямин сказал: «Смотри-ка, смотри-ка», – и сделал из разговора с крестьянином вывод. «Он прав, – заключил Беньямин, – относить целомудрие к категории удобства – это очень верный подход». Таким образом, его мысль отталкивалась от маленького наблюдения, от детали, уходя очень далеко и подпитывая разговор соображениями весьма личного характера.

Он очень любил строить всевозможные теории. Иногда меня это даже раздражало, поскольку складывалось впечатление, что эти теории ещё не совсем устоялись у него в уме и что он, если так можно выразиться, испытывал их на мне. Однажды он поведал мне об одной любопытной концепции, согласно которой все слова, независимо от того, на каком языке они написаны, по форме написания соответствуют тому, чтó они означают. Эта мысль звучала не слишком убедительно. Мне казалось, что некоторые слова в одном языке графически похожи на их антонимы в другом языке. Например, испанское слово mas («больше») скорее похоже на французское слово moins («меньше»), чем на слово plus («больше») – во всяком случае, гостиничный повар в Ибице, хвалясь своими знаниями французского, всегда говорил мне, подавая блюда: «Не желаете ли меньше?». «Если бы слово “кастрюля”, – объяснял я Беньямину, – означало в каком-нибудь другом языке “кошку”, Вы бы, скорее всего, стали утверждать, что оно похоже на кошку». Он задумался (переспорить его было нелегко). «Возможно, – согласился он, – но оно было бы похоже на кошку лишь настолько, насколько сама кошка похожа на кастрюлю».

Иногда он останавливался, чтобы обдумать какое-нибудь слово и изучить его, а затем обнаруживал в сочетании слогов очередное неожиданное значение. Однажды вечером, придя ко мне домой, он обратил внимание на один цвет, который по чистой случайности доминировал в комнате с белыми стенами. Этим цветом был красный. Множество букетов – розы, гвоздики, цветы граната – переливались всеми оттенками красного, и их дополнял багровый тон крестьянского платка, который казался ещё ярче при свете лампы. Беньямин тотчас же обозначил функцию этой комнаты: «Лаборатория, целью деятельности которой является исследование тайны красного цвета».

Затем он произнёс немецкое слово Rot («красный»): «Rot, – сказал он, – это слово, точно бабочка, садится на каждый оттенок красного цвета». Чуть позже он заметил тот самый красный платок: «Для меня он занимает место между “torche”455 и “torchon”456». Таким образом он объединил два слова, раздельное употребление которых отдалило их от общей этимологии (латинского слова torquere – «скручивать в жгут»). Эти рассуждения я привожу здесь потому, что они кажутся мне очень характерными для необычного мышления Вальтера Беньямина, и потому, что они лучше любых сомнительных цитат демонстрируют ход его мысли: поиск реальности, отражающий его пристрастие к исследованиям, благодаря которому он никогда не позволял себе пренебречь формой ради содержания, будь то в области литературной или же исторической критики. Одаривать слово крыльями, через столкновение двух слов выявлять их близкую связь, заставлять понятия раскрывать своё тайное значение – вот в чём заключалась для него одна из основных задач писателя.

Он знал, что я собираю сны, и потому делился со мной своими. Вот один из его снов, о котором у меня сохранились заметки, датированные июлем 1932 года: «Одна старуха обвинила Вильгельма II в том, что он её разорил, и суд присяжных собрался, чтобы вынести ему приговор. Эта одетая в лохмотья старуха пришла на заседание со своей внучкой, и, дабы показать, в какой нищете они жили, она принесла с собой два единственных принадлежавших им предмета: веник и человеческий череп, из которого им приходилось есть и пить».

В конце лета я тоже переехал в бухту Сан-Антонио и поселился в белом квадратном домике под названием Ла Казита, который располагался у самого берега моря, в двух шагах от дома Беньямина. Именно тогда, во время ежедневных встреч и бесконечных бесед жаркими сентябрьскими вечерами, завязалась наша с ним дружба, которой я очень дорожил, но которая в один прекрасный день самым загадочным образом оборвалась.

Эти разговоры – постепенно показывающие мне неординарность мышления Беньямина, его глубину в понимании вещей, его широкий кругозор, его восторженный интерес ко всем видам литературы, философии, лингвистики и народного творчества – происходили, как правило, по вечерам на балконе Ла Казиты. Мы редко обсуждали политику. Он знал, что я не разделяю его взглядов, которые отчасти основывались на марксизме (однако надо признать, что он категорически не принимал сталинизм и искренне восхищался Троцким). В основном мы с ним говорили о литературе, и многое о немецкой литературе я узнал именно от него. Он с радостью рассказывал мне о Гёте, о Стефане Георге, о Кафке – с последним он был когда-то знаком и даже хранил у себя его небольшой фотопортрет457.

Я читал Беньямину всё, что писал. Он поступал так же. Иногда он зачитывал мне свои заметки из маленьких блокнотов, исписанных таким мелким почерком, что он никогда не мог найти достаточно тонкого пера и поэтому поворачивал перо при письме обратной стороной. У него было множество блокнотов. В одном он отмечал все книги, которые читал. Ещё один был предназначен для записи отрывков из прочитанных произведений, которые могли пригодиться в качестве эпиграфов. Для рукописей он любил использовать оборотную сторону писем от близких друзей. Во всём, что касалось работы, он проявлял маниакальную скрупулёзность. Но разве существовало что-то, что его работы не касалось? Пожалуй, он был не в состоянии проявить интерес к чему-либо, что не оказалось бы полезным для его литературных трудов. В этом отношении Вальтера Беньямина можно считать интеллектуалом чистой воды. Если что-нибудь ему было не по душе – например, присутствие человека, которого он не любил – то он сильно краснел, становился похожим на большой непроницаемый шар, садился в своё кресло и сидел там, точно ёж, не произнося ни единого слова.

К осени на Ибицу обрушились проливные дожди, по вечерам стало холодать, и мы с удовольствием разжигали огонь. Целые деревья, разрубленные на огромные поленья, сжигали мы в большом камине моего домика. Однажды вечером я разводил огонь при помощи щепок для растопки под названием «экономные демоны» (demonios economicos), купленных в бакалейной лавке Сан-Антонио, а Беньямин с нескрываемым интересом наблюдал за процессом. Он внимательно смотрел, как строится в очаге это сооружение: сначала «экономный демон», затем несколько древесных углей, затем маленькие поленья и, наконец, большие. Когда огонь разгорелся и языки пламени начали лизать дрова, Беньямин мне сказал: «Вы работаете, как беллетрист». Я удивлённо поднял на него глаза. «Да, – подтвердил он, – ведь ничто не напоминает роман больше, чем сложенный из поленьев костёр. Это кропотливое выкладывание щепочки за щепочкой, где каждая поддерживает следующую, создавая идеальное равновесие – и какая участь всё это ожидает? – Разрушение. То же и с романом. Все персонажи поддерживают друг друга в состоянии идеального равновесия, но истинная цель романа – их уничтожение». В тот вечер Беньямин не объяснил, почему роман должен уничтожить своих персонажей. Зачем их уничтожать? Ответ на этот вопрос я нашёл двадцать лет спустя на удивительных страницах «Рассказчика»458, которые были опубликованы стараниями Адриенны Монье во «Французском Меркурии» в июле 1952 года459. В этой работе Вальтер Беньямин возвращается к сравнению с горящими в камине поленьями. Он подчёркивает одиночество читателя романов. «В своём одиночестве читатель романа стремится освоить свой материал более основательно, чем остальные. Он готов с жадностью проглотить его весь без остатка. Он хватает и поглощает материал, как огонь в камине уничтожает поленья. Напряжение, пронизывающее роман, очень напоминает сквозняк, который раздувает пламя в камине и заставляет его играть»460. Далее он добавляет, говоря о персонаже романа: «”Смысл” его жизни раскрывает только его смерть. Однако читателя романа интересуют только люди, по которым он может понять “смысл жизни”. Поэтому он должен так или иначе быть готовым к тому, чтобы пережить их смерть»461.

«Рассказчик» – это также единственная работа Беньямина – по крайней мере, из тех, что были опубликованы – в которой упоминается Ибица. Он повествует о суровом предостережении, предназначенном всякому, кто взглянет на куранты собора Ибицы (а не на циферблат солнечных часов, как ошибочно указывает Беньямин) и увидит там надпись: Ultima multis (Для многих – последний)462.

Мне помнится, что Беньямин уехал с Ибицы в конце осени. Сгущающиеся над Германией тучи очень беспокоили его. Я остался на Ибице до конца декабря и вернулся в Париж, прежде проведя некоторое время в диком уголке испанских Пиренеев неподалёку от Андорры, где я катался на лыжах. Задерживаться в Париже больше чем на три месяца я не собирался. Мне не терпелось вернуться на Ибицу.

В конце марта 1933 года я получил письмо от Феликса герата из Сан-Антонио, где тот провёл зиму. Нёггерат давно дружил с Беньямином – они и Райнер Мария Рильке вместе учились в Мюнхенском университете. В письме были следующие слова: «Вот уже несколько месяцев мы не находим себе места из-за событий, которые давно ожидались, но совсем недавно стали реальностью. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду Германию… Каждое сообщение оттуда приносит нам новые тревоги. Последнее письмо мы получили от нашего друга Беньямина, который сейчас почти перестал выходить из дома – и у него есть все основания на то, чтобы считать подобное приключение опасным».

Через несколько дней Вальтер Беньямин приехал из Берлина в Париж. Я принялся расспрашивать его о Германии. Он мне сказал, что в нынешние времена, когда какой-нибудь немец говорит о культуре, то хочется нащупать в кармане револьвер. Я предложил ему остановиться у меня, а 4 апреля мы вместе сели в поезд до Барселоны. Там мы провели несколько дней перед отъездом на Ибицу. Вечера мы коротали в Barrio chino463, который был тогда ещё тем незабываемым дореволюционным Barrio chino. Необузданный люд заполнял исчезнувшие сегодня кабаре: бары «Дю Маншо» с фламенко, «Сакристан» и «Ла Криолла» с невероятно красивыми мальчиками, переодетыми в вечерние платья, «Севилья» с обнажёнными певицами. На улицах и в грязных подворотнях дети нагло пытались продать «свеженькие часы» (только что украденные).

В Ибице я вновь въехал в мой дом на улице Конкиста, расположенный в верхней части города и окружённый садом, в котором росло вдоволь гранатов и табака. А Беньямин вернулся в свою бухту Сан-Антонио, куда и сам я нередко наведывался.

Именно той весной Беньямин прочитал мне свои детские воспоминания, которые представляли собой серию довольно коротких текстов, объединённых под заголовком «Берлинское детство»464. Он читал и сразу же переводил мне прочитанное. Его владение французским было достаточным для того, чтобы я мог следовать за ним по порой очень извилистым тропам его мысли. И всё же многие отрывки оставались неясными, потому что у него не получалось подобрать французские аналоги для некоторых выражений или слов. Именно тогда я и решил взяться за подготовку французской версии «Берлинского детства», над которой я стал трудиться, руководствуясь его тонкими, но требовательными замечаниями. Работа эта была длительной и сложной. Пьер Клоссовски, который позже тоже работал с Беньямином (над переводом его эссе о «Произведении искусства в эпоху его технической воспроизводимости»465), знает, через какие филологические препоны приходилось проходить переводчикам. Ибо Беньямин не допускал даже малейшего расхождения с его мыслью в выборе слов для перевода. А если приходилось признаваться, что какое-нибудь употреблённое им слово не существует во французском языке, то он так огорчался и переживал, что становилось совершенно не по себе. Поэтому мы часами обсуждали самые незначительные слова или даже запятые из его работ «Зимнее утро», «Мальчишкины книжки» и «Лоджии», а затем я ещё долго переписывал эти тексты, пытаясь придать им ту окончательную, одобренную Беньямином форму, в которой они и были впервые опубликованы.

То, о чём я расскажу далее, можно по-настоящему понять, лишь зная особенности атмосферы, царившей на Ибице летом 1933 года. Весной нам ещё удалось застать ту удивительно спокойную обстановку, к которой мы привыкли за предыдущий год, однако летом ситуация изменилась. Неожиданно на островок нахлынул поток людей. И некоторые из них были далеко не самыми приятными личностями. Под видом политических беженцев, среди коих число выходцев из Германии неуклонно росло, тайком проскальзывали и настоящие нацисты, которые, как мы узнали позже, приезжали шпионить по приказу гестапо (об этом стало известно во время гражданской войны, когда они выдали немецкому грузовому судну, стоявшему на рейде в Ибице, настроенных против Гитлера немцев, которые не успели бежать с острова). Также нередко попадались осколки всевозможных народов, смытые с континентов волной злоключений – причём не всегда благовидных – и разбросанные по всем островкам планеты. Говорили, например, что тот тщедушный «инженер-агроном», который поселился в деревушке Сан-Винсенте и которого в 1936 году, в первые же дни испанской революции, непонятно за что расстреляли правительственные войска, был тем самым Вилленом, убийцей Жореса. Не знаю, стоит ли связывать это витавшее в воздухе тревожное чувство с появлением слишком большого числа чересчур странных приезжих, но те невероятные факты, которые мы узнавали о самых малоприметных людях, или скандалы, которые разгорались во всех уголках острова, явственно свидетельствовали о том, что чарующему умиротворению Ибицы пришёл конец.

В ту пору мой дом на улице Конкиста частенько был полон гостей. Ко мне приходили ужинать, работать, спать и даже воровать. Отваживать незваных гостей становилось день ото дня сложнее, но я всё же охотно общался с небольшой компанией писателей и художников. Проведённые с ними вечера смешались в моих воспоминаниях с разлитым по всему садику ароматом цветка под названием Dama de noche466 и с назойливыми мелодиями пластинок, привезённых из Перу сюрреалистом Андреа Гамбоа, который произвёл настоящий фурор на Ибице, приехав туда вместе со своей изящной чернокожей подругой. Мне также вспоминается молодой каталанский поэт Луис Франсес; скульптор Морис Гарнье, чьи чемоданы весили так много, что вызывали недоумение у носильщиков и таможенников: он битком набивал поклажу камнями, которые собирал на пляжах и использовал в своих произведениях; очаровательный, впоследствии трагически погибший Бравиг Имбс; ирландец О’Брайен, который вдвоём с женой совершил кругосветное путешествие на паруснике, похожем на галион XVII века. Дриё ла Рошель тоже бывал на улице Конкиста. Встречался ли он там с Вальтером Беньямином? Я не уверен. Но сейчас, оглядываясь назад и вспоминая, как оба они сидели на одном и том же месте у колодца, где тень деревьев казалась гуще, я начинаю понимать, насколько непохожесть их лиц, голосов и движений соответствовала радикальным идеологическим расхождениям в их взглядах, которые неминуемо должны были развести этих людей в разные стороны и однажды вновь соединить их в одном судьбоносном шаге – самоубийстве.

В порту Ибицы тогда только открылся новомодный бар, названный в честь южного ветра «Мигьорн». Он очень быстро стал излюбленным местом времяпрепровождения иностранцев. Именно в «Мигьорне» произошло нечто само по себе не примечательное, но в дальнейшем неожиданным образом отразившееся на моей дружбе с Беньямином. Обычно он очень мало пил, но в тот вечер, поддавшись какому-то внезапному порыву, он попросил бармена Тони приготовить ему «чёрный коктейль». Тони, не моргнув глазом, принялся за работу и подал ему большой бокал с чёрным напитком, подозрительный состав которого мне до сих пор неизвестен. Недолго думая, Беньямин выпил. Чуть позже к нам подошла полька, назовём её здесь Мария З. Она присела к нам и спросила, доводилось ли нам пробовать тот джин, которым славился «Мигьорн». В знаменитом джине было 74 градуса крепости. Проглотить этот адский напиток лично мне никогда не удавалось. Мария З. заказала себе две рюмки и решительно выпила залпом одну за другой. Затем она предложила нам последовать её примеру. Я это приглашение отклонил, а Беньямин принял вызов, заказал две рюмки джина и тоже выпил их залпом. Лицо его по-прежнему выглядело невозмутимым, но вскоре он встал и медленно направился к двери. Выйдя из бара, он рухнул на тротуар. Я подбежал к нему и с трудом поднял его на ноги. Он хотел пешком добраться до дома в Сан-Антонио. Но глядя на его неуверенную походку, я должен был ему напомнить, что от Ибицы до Сан-Антонио более пятнадцати километров пути. Я предложил ему пойти ко мне домой, где у меня была свободная комната. Он согласился, и мы отправились в верхнюю часть города. Очень скоро я осознал опрометчивость этого решения. Никогда ещё, вплоть до той самой ночи, верхняя часть города не казалась мне такой высокой. Я не стану рассказывать, как мы в итоге поднялись, как он требовал, чтобы я шёл в трёх метрах перед ним и одновременно в трёх метрах позади него, как мы взбирались по этим улочкам – таким крутым, что в некоторых местах они превращались в настоящие лестницы, как у подножия одной из этих лестниц он сел и мгновенно уснул…

Когда мы добрались до улицы Конкиста, уже занимался рассвет – тот удивительный зелёный рассвет, который будто бы возникает не в небе над Ибицей, а в углах старых домов, отбрасывая на белоснежные стены синеватые блики. Наш поход продлился всю ночь. Проснулся я, должно быть, около полудня. Я заглянул в комнату к Беньямину, чтобы узнать, как он себя чувствует. Но комната оказалась пустой! Беньямин исчез, а на столе лежала записка с благодарностью и извинениями.

Он вернулся в Сан-Антонио, и несколько дней я его не видел. Но от одного из его друзей я узнал, что он был очень подавлен произошедшим. Он не решался больше видеться со мной и хотел уехать с Ибицы. Я, естественно, передал ему, что не придаю таким вещам никакого значения и что я ничуть не обижаюсь на него за бессонную ночь – в конце концов, ночь выдалась весьма примечательная. Но когда я вновь с ним встретился, то заметил в нём какую-то перемену. Он не мог себе простить того, что предстал передо мной в таком виде, который он несомненно считал позорным, и, как ни странно, казалось, будто он винил в этом меня. Ни моя привязанность к нему, ни уважение не могли убедить его в том, что злосчастное действие 74-градусного джина ни в коей мере не изменило моего к нему отношения. Сначала я очень расстроился, но затем досада перешла в своего рода раздражение. Несмотря ни на что, мы снова принялись за перевод его «Берлинского детства», однако ко мне он приходить перестал. Однажды я пригласил его на ужин, а он прислал мне записку с отказом: «Мне будет очень тяжело подниматься в гору по такой жаре. Боюсь, что я совершенно вымотаюсь, пока доберусь». Так что работу мы продолжили в Сан-Антонио, причём с большими перерывами. Впрочем, вскоре нам и вовсе пришлось прекратить эти занятия. Страдая от приступов средиземноморской лихорадки, я часами лежал на циновке и не мог ничего делать. А у Беньямина начали проявляться первые признаки малярии. Характер Беньямина по-прежнему был полон странностей, и со временем он становился только жёстче и язвительнее – по крайней мере, так думали наши знакомые. Но теперь, перебирая в памяти события тех лет и стараясь более объективно оценить окружавшую нас обстановку, я никак не могу избавиться от ощущения, что какой-то злой дух втайне пытался разлучить нас с Беньямином.

Тем не менее, никаких конкретных инцидентов, которые превратили бы эту мнимую ссору в настоящую, не последовало. А в октябре, когда Беньямин уехал с Ибицы, наша дружба, как бы нелепо это ни звучало, заметно охладилась. И хотя я получил от него дружеское письмо, но письмо это было единственным. В конце года я вернулся в Париж.

Мне довелось встретиться с ним лишь однажды – в марте 1934 года в кафе де Флор. Он тогда жил в отеле «Палас» на Сен– Жермен-де-Пре. Мне хотелось завершить начатую работу, и мы написали друг другу ещё несколько писем в связи с двумя новыми текстами его «Берлинского детства», перевод которых я как раз заканчивал: «Два духовых оркестра» и «Ловля бабочек». Мы договорились увидеться 20 апреля. Накануне намеченного дня я получил от него записку, сообщающую об отмене встречи. «Не без горечи, – писал он, – я вынужден подчиниться воле несчастливых звёзд, которые в последнее время светят над нашими головами. Я пишу Вам это письмо за час до срочного отъезда».

Причину такого скоропалительного отъезда он мне не объяснил, и с тех пор никаких известий я от него не получал. Больше я никогда его не видел. Наша дружба исчезла в тумане тайны, которым он любил окружать некоторые явления жизни и философской мысли, и за этой завесой я так и не смог разглядеть ничего, кроме отдалённого мерцания «несчастливых звёзд». Даже обстоятельства его смерти долгое время оставались для меня загадкой. И вплоть до сегодняшнего дня узнать все подробности не представляется мне возможным. Вот что написал мне профессор Теодор В. Адорно, один из самых близких друзей Беньямина и исполнитель завещания, управляющий его литературным наследием: «С точностью установить день смерти Вальтера Беньямина не удалось, но мы полагаем, что это произошло 26 сентября 1940 года: вместе с небольшой группой эмигрантов Беньямин перешёл через Пиренеи, рассчитывая получить убежище в Испании. В Порт-Боу эту группу задержала испанская полиция и сообщила им, что на следующий день их отправят в Виши. Ночью Беньямин принял колоссальную дозу снотворного и утром изо всех сил сопротивлялся оказанию помощи».

Вальтер Беньямин – один из самых умных людей, которых я только встречал в жизни. Он был, пожалуй, единственным, кто заставил меня почувствовать такую глубину мысли, в которой точные исторические и научные факты выстраиваются под влиянием строгой логики в единую структуру, позволяющую им сосуществовать со своими поэтическими двойниками, в структуру, где поэзия перестаёт восприниматься как форма литературного мышления и становится выражением действительности, открывающим все тайны взаимоотношений между человеком и миром.

Примечания

Ссылки на основные работы В. Беньямина, изданные на немецком языке, даются по семитомному Собранию сочинений (W. Benjamin. Gesammelte Schriften. Frankfurt a. M.: Suhrkamp Verlag, 1972–1989) под аббревиатурой GS с указанием тома (и части) и страниц.

Внутри текста Г. Шолема в угловых скобках приведены уточнения редакции, а в квадратных скобках – текст самого Г. Шолема.

Соблюдено написание имён и названий на французском языке.

Краткую информацию о персоналиях, не вошедших в примечания, см. в «Указателе имён».

1 Лацис Ася, Анна Эрнестовна (1891–1979) – актриса, театр. режиссёр. Окончила гимназию в Риге, училась в психоневрологическом институте в Петербурге, в театр. студии Ф. Комиссаржевского, была ассистентом Б. Брехта в Германии. Познакомилась с Беньямином в 1924 г. на Капри. Способствовала его интересу к большевистским идеям. Лацис приехала в Москву в 1926 г., работала в «Сов кино». Зимой 1926–1927 гг. Беньямин приехал в Москву (см. прим. 91), и одной из причин этой поездки была встреча с Лацис. В 1928 г. Беньямин посвятил ей книгу «Улица с односторонним движением» (см. прим. 247). В 1928–1930 гг. они вновь встретились в Берлине, где Лацис была референтом по вопросам культуры в торгпредстве СССР. В 1930 г. Лацис возвращается в СССР, и отношения с Беньямином прерываются. В 1938–1948 гг. была в заключении и ссылке. С 1948 г. жила в Латвии.

2 Lacis A. Revolutionär im Beruf: Berichte über proletarisches Theater, über Meyerhold, Brecht, Benjamin und Piscator. Hrsg. H. Brenner. Münich: Rogner & Bernhard, 1971, 1976. Вариант воспоминаний на рус. яз.: Лацис А. Алая гвоздика. Рига, 1984.

3 Benjamin Walter. Briefe / Hrsg. und mit Anmerkungen versehen von Gershom Scholem und Theodor W. Adorno. Frankfurt a. M.: kamp Verlag, 1966.

4 См. с. 316–317 наст. издания и прим. 380.

5 Наст. изд. также воспроизводит своеобразие знаков В. Беньямина. Например, сохранён знак «слэш» (/).

6 В угловых скобках приведены уточнения от редакции.

Jung-Juda [Младоиудея] – немногочисленная группа старшеклассников и студентов (около 30 чел.), чей радикальный сионизм имел влияние на евр. молодёжь Берлина периода Первой мировой войны и начала 1920-х гг. Почти все члены группы (как и Шолем) были из ассимилированных нем. евреев. Молодые люди основательно изучали иврит, серьёзно относились к духовному наследию евр. народа. Г. Шолем был одним из самых активных членов «Младоиудеи».

7 Винекен Густав (1875–1964) – нем. педагог. Основал в 1906 г. в поселке Виккерсдорф (Тюрингия) «Свободную школьную общину» – интернат, где обучались и воспитывались мальчики и девочки. Наряду с традиц. предметами в общине много внимания уделялось труду, творческим занятиям. Учащиеся совместно с учителями управляли интернатом. Винекен входил в состав руководителей общины. Защищал идею самоценности юности. Считал, что только педагоги на лоне природы, а не семья, могут способствовать развитию культуры юности.

Когда В. Беньямину было 14 лет, то его, по соображениям здоровья, отправили в интернат в Тюрингии, где он познакомился с Г. Винекеном.

Jugendbewegung [Молодёжноe движениe] – движение первой трети XX в., возникшее под влиянием идей Винекена. Его члены, молодые люди из семей среднего класса, стремились уйти от жизни в промышленных центрах к естественной жизни на природе.

8 Книга написана в 1932 г. и вскоре издана. В 1933, 1934 и в 1938 гг. Беньямин сам переработал этот текст в другой, под названием «Berliner Kindheit um Neunzehnhundert (1932–1934/1938)» [Берлинское детство на рубеже веков], который при жизни автора не был издан. В 1950-е гг. Т. Адорно на основе сохранившихся рукописей и публикаций в периодике составил первое издание. В 1981 г. в Парижской национальной библиотеке были обнаружены рукописи Беньямина, которые он, убегая от фашистской оккупации, оставил для хранения Ж. Батаю. Среди этих рукописей был полный текст «Берлинского детства» в последней авторской редакции. Книга была издана с послесловием Т. Адорно (Frankfurt a. M.: Suhrkamp Verlag, 1987). На рус. яз.: Беньямин В. Берлинское детство на рубеже веков / Пер. с нем. Г. Снежинской. М.: Ad Marginem; Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2012.

9 Der Anfang [Начало] – ежемесячный молодёжный журнал, выходивший с мая 1913 г. по июль 1914 г. Девиз журнала: «От молодёжи, для молодёжи!». Г. Винекен был членом редакции (см. прим. 7). Журнал просуществовал только один год.

10 См.: Gesammelte Briefe: B. I: 1910–1918. Frankfurt a. M.: Suhrkamp Verlag, 1995.

11 В. Беньямин был председателем «Свободного студенчества» в 1914 г.

12 Hiller K. Die Weisheit der Langeweile. Eine Zeit – und Streitschrift. 2 Bde. Leipzig: Kurt Wolff Verlag, 1913. Reprint: Nendeln: Kraus Reprints, 1973.

13 «Geschlecht» можно понимать и как «пол», особенно если учитывать, что Курт Хиллер был одним из первых активистов гомосексуального движения в Германии.

14 К сути дела (лат.).

15 Монументальный многотомный труд «История евреев от древнейших времён до современности» (Geschichte der Juden von den ältesten Zeiten bis auf die Gegenwart. 11 Bde, 1853–1876). В издании отражены все важнейшие события евр. истории до середины XIX в. «Популярная история евреев» (1888–1891) – сокращённая версия этой работы.

16 Шолем Вернер (1895–1940) – брат Г. Шолема, один из лидеров германской компартии. Вместе с Гершомом был членом сионистского молодёжного движения «Младоиудея». В 1917 г. присоединился к Независимой социал-демократической партии. Тогда же увлёкся журналистикой. В 1920 г. вступил в Коммун. партию. В 1921 г. стал редактором газеты «Красный флаг» [Red Flag]. С 1924 г. член Политбюро ЦК Компартии Германии. В 1924–1928 гг. – депутат Рейхстага. Был соавтором декларации, написанной против преследования левой оппозиции в СССР, за что исключён из КПГ в 1926 г. В 1933 г. арестован по обвинению в поджоге Рейхстага. Отправлен в концлагерь Торгау, оттуда был переведён в Дахау (1937), затем в Бухенвальд (1938). Погиб в Бухенвальде в 1940 г.

17 Nettlau M. Michael Bakunin. Eine biographische Skizze. Berlin, 1901 . На рус. яз.: Неттлау М. Жизнь и деятельность Михаила Бакунина. Пер. с нем. Пг.; М.: Голос труда, 1920.

18 Buber M. Drei Reden über das Judentum. Frankfurt. a. M.: Rütten & Loening, 1916. Cлово «Judentum» можно понимать не только как «иудаизм», но и как «еврейство».

19 Jüdische Rundschau [Еврейское обозрение] – один из самых популярных немецкояз. евр. еженедельников; выходил с 1902 г., сначала один раз в неделю, затем – два. Издатель – Генрих Лёве. После массовых погромов Хрустальной ночи (с 9-го на 10 ноября 1938 г.) журнал вынужден был закрыться. Роберт Вельч был главным редактором газеты с 1919 г. до её закрытия. Во время нацизма Вельч опубликовал цикл статей, поддерживающих евр. национальный дух в условиях нового режима.

20 Речь идёт о гимназии, находящейся в одном из центральных кварталов Берлина, Луизенштадте.

21 Матрикул – зачисление в списки принятых в высшее учебное заведение.

22 Нойкёльн – район в юго-восточной части Берлина, до 1920 г. – пригород Берлина.

23 Фройнд Жизель (Гизела) (1908–2000) – франц. фотограф и историк фотографии нем. происхождения. В 1933 г. из Германии перебралась в Париж, где познакомилась с А. Монье (см. прим. 419), С. Бич, Дж. Джойсом, В. Беньямином. Активно обсуждала в ту пору с Беньямином роль фотографии. Ж. Фройнд написала диссертацию о франц. фотографии XIX в., где попыталась объяснить природу фотопортрета. Монье всячески способствовала этой работе и опубликовала её в своём небольшом издательстве. В Германии работа вышла под названием «Фотография и гражданское общество» в 1968 г. Жизель Фройнд является создателем фотопортретов и интервьюером интеллектуальной элиты XX в. Ей принадлежит один из лучших фотопортретов В. Беньямина, который она сделала за два года до его гибели (см. с. 27 наст. изд.).

24 Альт-Берлин – квартал в берлинском районе Митте, являющемся историч. центром города.

25 Фридрихсграхт – набережная левого рукава Шпрее в центре Берлина.

26 Меркишен Фиртель – квартал в центральном районе Берлина Рейникендорф.

27 Здесь и далее в квадратных скобках вставки Г. Шолема.

Речь идёт об изд., указанном в прим. 3 наст. изд.

28 Оба молодых человека были из ассимилированных семей нем. евреев.

В. Беньямин вырос в семье состоятельного торговца антиквариатом. Атмосфера дома описана В. Беньямином в миниатюрах «Берлинского детства на рубеже веков» (см. прим. 8).

Отец Герхарда Шолема, Артур Шолем, владел типографией. В семье поддерживалось разумное уважение к собственным корням, но, по мнению отца, интерес Г. Шолема к иудаизму превышал допустимые пределы. Отец не сразу понял, что решение поменять имя Герхард на Гершом – окончательный выбор сына. См. прим. 85.

29 Голубой и белый цвета впоследствии стали цветами израильского флага, где белый символизирует чистоту иудейского религиозного учения, а голубой – голубизну неба.

30 Landauer G. Die Revolution. Essay. Frankfurt a. M.: Rütten & ning, 1907. Переизд.: Münster: Unrast Verlag, 2003.

31 «Циммервальдская левая» – группа во главе с В.И. Лениным, сформировавшаяся на Первой международной социалистической конференции в Циммервальде (Швейцария, 5–8 сент. 1915 г.). Выступала за «превращение империалистической войны в войну гражданскую».

32 См.: Poincaré A. La valeur de la science. Paris: Flammarion, 1905. На рус. яз.: Пуанкаре А. Ценность науки. М. 1906.

33 См. прим. 8 и с. 308–310 наст. изд.

34 Для умного достаточно (лат.).

35 Buber M. Daniel. Gespräche von der Verwirklichung. Leipzig: Insel Verlag, 1913.

36 Buber M. Reden und Gleichnisse des Tschuang Tse. Leipzig : Insel Verlag, 1910.

37 Baudelaire Ch. Les Fleurs du mal. Leipzig: Ernst Rowohlt Verlag, 1911 . На рус. яз.: Бодлер Ш. Цветы зла. М.: Водолей, 2012.

38 Издательство «Insel Verlag» [Остров] создано в Лейпциге в 1901 г. на основе одноимённого художественного журнала, выходившего в 1899–1902 гг. Сыграло значительную роль в становлении искусства книги. Славу издательству принесли серийные издания и трудничащие с ним художники. «Библиотечка Инзель» – самая известная серия издательства, созданная в 1912 г., выходит и по сей день. В 1963 г. «Insel Verlag» объединилось с издательством «Suhrkamp Verlag».

39 Мюллер Георг (1877–1917) – нем. книгопечатник, издатель, основатель «Verlag Georg Müller» (1903).

«Verlag Georg Müller» повлияло на развитие европ. книжного искусства, содействовало высокой культуре книги на массовом рынке. Г. Мюллер, имея широкие интересы, издавал нем. классиков, произведения мировой литературы, совр. авторов. Среди его авторов: Гёльдерлин Ф. (см. прим. 40), Шеербарт П. (см. прим. 93), Фридлендер С. (см. прим. 106), Кубин А. (см. прим. 108).

40 Hölderlin Friedrich. Gedichte 1800–1806, besorgt durch Norbert von Hellingrath. München; Leipzig: Verlag Georg Müller, 1916.

41 Вероятно, речь идёт о кн.: Crépieux-Jamin J. Les bases tales de la graphologie et de l’expertise en écritures. Paris: Alcan, 1921 [Фундаментальные основы графологии и экспертизы почерка].

42 Вероятно, речь идёт о книге: Zunz L. Die vier und zwanzig Bücher der Heiligen Schrift. Berlin: Veit, 1838.

43 Речь идёт о сборнике: Das Ziel. Aufrufe zu tätigem Geist [Цель. Призыв к деятельному духу]. München; Berlin: Verlag Georg Müller, 1916. Сборник вышел в серии под общим названием: Das Ziel. Jahrbuch für geistige Politik [Цель. Ежегодник интеллектуальной политики].

44 Бад-Арендзее – курорт в Германии, в земле Саксония-Ангальт.

45 Benjamin W. Zwei Gedichte von Friedrich Hölderlin («Dichtermut» und «Blödigkeit»), издано только в 1955 г. (Frankfurt a. M.: Suhrkamp Verlag).

46 Курфюрстендамм – знаменитый бульвар Берлина. В начале ХХ в. был окружён дорогими кварталами и являлся центром развлечений, покупок, общения. Славился обилием кафе, в которых встречались артисты, художники, писатели и их меценаты.

Café des Westens было одним из таких кафе. Представители литер. и худож. авангарда любили встречаться в нём в начале ХХ в. Среди завсегдатаев кафе были А. Жид, Т.С. Элиот, В. Набоков, Б. Брехт, Х. Вальден, П. Шеербарт. Первоначально кафе находилось по адресу Курфюрстендамм, 18/19 (1898–1915 гг.). В 1913 г. то же кафе открылось ещё по одному адресу: Курфюрстендамм, 26 (см. открытку на с. 42 наст. изд.). Об этом новом кафе в тексте и идёт речь.

12 сентября 1931 г. на Курфюрстендамм произошёл первый евр. погром. С приходом нацистов к власти артистичный дух улицы был уничтожен. В наст. время – главная торговая улица западной части Берлина.

47 Благоразумие, осторожность (лат.).

48 Мимоходом (франц.).

49 Зеесхаупт – муниципалитет в Баварии, в 25 км к югу от Мюнхена.

Озеро Штарнбергзее (Вюрмзее, Фюрстензее) – второе по величине озеро в Баварии. Среди прочего прославилось тем, что на его берегу в 1886 г. нашли мёртвым Людвига II Баварского. Озеро фигурирует в поэме Т.С. Элиота «Бесплодная земля».

50 См.: Theodor Herzl’s Zionistische Schriften. Hrsg. L. Kellner. Berlin; Charlottenburg: Jüdischer Verlag, 1905. А также: Leon Kellner. Theodor Herzls Lehrjahre 1860–1895. Nach den handschriftlichen Quellen [Леон Кельнер. Годы учения Теодора Герцля. 1860–1895. По материалам рукописных источников]. Wien; Berlin: Löwit, 1920 (первый том из двух запланированных томов биографии. Вторая часть так и не была опубликована).

51 Stumpf на нем. яз. означает «пень», а фамилия Riehl каламбурно рифмуется со словом Stiel – «стебель». Существует выражение «mit Stumpf und Stiel ausrotten» [выкорчевать до основания].

52 Rickert Heinrich John. Der Gegenstand der Erkenntnis: Ein Beitrag zum Problem der philosophischen Transcendenz. Freiburg, 1892.

53 Первое изд.: von Baader F. Vorlesungen und Erläuterungen zu Jaсob Böhmes Lehre. Leipzig, 1855. Оригинальный текст 1855 г. перепечатан в собрании сочинений Баадера: Sämtliche Werke: Band 13: Vorlesungen und Erläuterungen zu Jacob Böhmes Lehre. Hrsg. J. Hamberger. Neudruck der Ausgabe. Leipzig, 1855. Aalen: Scientia-Verlag, 1963.

54 Совр. изд.: Schelling F. Vorlesungen über die Methode des akademischen Studiums. Hamburg: Meiner, 1974.

55 Die Sprachphilosophischen Werke Wilhelm von Humboldts / Hrsg. H. Steinthal. Berlin: F. Dümmler, 1833.