Осень призраков

Он бомбил, пока хватало краски. Время сочилось из пробоины в боку реальности, но Люк забил на часы. В конце концов, это война Берта! Большая часть стены покрылась липким беспорядочным узором. Цвет властвовал над подвалом. Люк победил! Свет был ему теперь ни к чему. Он и так видел призраков. С некоторыми он был неплохо знаком. Например, сестры Глейдс. Люк ненавидел этих пищащих дур! И чего только Шейла с ними водилась?

Запах краски рвал ноздри. Люк дышал жадно, хватал воздух ртом, точно искал лучшие куски. Голова шла кругом, но соображал Люк заметно быстрее обычного. Его движения, обычно порывистые, приобрели внезапную хирургическую точность.

Люк встал против стены с маркерами в обеих руках, и работа закипела.

Сначала связать призраков, чтобы не мешались под ногами. Путы дались легко – пара стежков, и руки жертв стянуты. Еще шов, и они вросли друг в друга, спина к спине. Люк обработал три пары, когда остальные дети убрались в глубь стены. Взрослые и не подумали отступить. Эти могли стать помехой. Бесполезные, ненужные, случайный мусор – их нужно вымести в глубь стены, в полнейший мрак. Люк колол их пунктирами-дротиками, и они бежали, прятались. Некоторые вставали против. Это его позабавило. Трусишки сбились в кучу? Люк надавал им рисованных оплеух. Из самого угла хмуро наблюдала обглоданная воронья тень, похожая на давешнего священника из комнаты с негритянкой. Люк приближался к нему, распаляясь все сильней. Ему нравилось чинить суд и побои. Призраки так смешно метались в своем аду! «Прежде чем учиться воздаянию, – поучал себя Люк, – отдай должное каре!»

Слова кипели в голове и выкатывались на язык обожженными. Люку хотел ругаться и проклинать. Святоша был самой подходящей жертвой.

В какой-то момент Люку перестало хватать краски. Он жаждал прикосновений. Личного, тактильного участия. Люк приложил к стене ладонь, растопырил пальцы, обвел их, затем повторил то же самое с другой. Маркеры остались в пыли. Бесполезные игрушки. Люк вделся в пару длинных, по локоть перчаток. Это стоило того!

Никогда еще Люк не чувствовал себя настолько крутым. Всемогущий в мире за стеной, он брал девчонок за длинные волосы и чувствовал, как вместе с прядями между его пальцев свивается страх, он отпихивал особо ретивых мальцов, они падали, роняли свои дурацкие свечки, но те почему-то не гасли, а разгорались лишь сильней. Некоторые дети сами кидались на него, пытались зацепить, порвать, выкрутить руки, сдернуть волшебные перчатки! Люк с легкостью отбивался. Призраки не хотели подпускать его к святоше. Люк шел вдоль стены миля за милей и видел, как с каждым шагом уходит все глубже в темноту. Дети со свечами остались где-то слева, сгрудились и провожали его непонятными взглядами. Жалели? Торжествовали? Он легко обходился без света. Люк смотрел руками. Наконец он добрался до священника, взял за подбородок, заставляя подняться на ноги, и поразился тому, какой он высокий.

– Ты был среди них! – обвинил Люк. – Ты тоже хотел моей смерти!

Душа, зябкая, как ноябрьский ветер, сбегала из священника едва заметными струями. Люк видел ее мельчайшие токи сквозь перчатки. Ворон не шевелился. Только челюсть едва подрагивала, слова стучали в нее, лезли наружу, но не могли пробиться.

Шкура призрака напоминала лохмотья. Плоть свисала с его костей длинными лоскутами. Внутри стены он мог больше не притворяться человеком. Будь это живым, оно корчилось бы на полу и наверняка отходило в мир иной, завывая от муки. Беспокоило другое. Взгляд. Остановившийся, оловянный, готовый ко всему и даже больше, он соглашался, чтобы его карали, разъяли на части, вылущили душу, как мозг из расколотой кости, насадили на вертел, бросили на жаровню, коптили, кусали и жрали, а после казнили еще каким-нибудь максимально варварским способом. Этот взгляд признавал все. Он цеплял, подтаскивал ближе, не давал отступить или сдрейфить. Люк обязан был ему помочь. Хотя бы в смерти.

– Ты знал ее, девушку в зеленой вуали? – Смирение, с которым священник ждал приговора, невольно проняло Люка. Он разжал руку и сбавил тон. – Вы жили вместе. Она ушла в туман. Я знаю, она где-то здесь. Покажи мне ее.

Подвал услышал его слова. Стены, прежде подвижные, лукавые, окостенели и вытянулись, как стража перед лицом высокого лорда. Перчатки стиснули локти Люка, приковав к месту. Взгляд священника потек, как тушь, размытая слезами. Старый ворон начал светиться.

– Беги! – каркнул он, и Люк с ужасом понял: все, что он принял за смирение – не более чем маска. Приманка. Капканный карнавал! Священник пытался предупредить Люка, но не мог, пока тот не подошел вплотную. Слишком далеко!

Ворон вывалился из навязанной ему роли, кашлял и обдирал неподвижность с лица. Дети затопили собой все пространство и смяли его беснующейся массой. Во все стороны полетели клочья и перья. В прошлый раз они кое-что недоделали.

Стена вспыхнула, высветив свои внутренности громадным рентгеном. Священник был ее сердцем, обрывающимся, лихорадочным пульсом.

В одно мгновение Люк увидел сотни душ, замурованных в стену. Он стал с ними единым целым – частью посмертного архитектурного ансамбля. Он чуял дом над собой и истекал вместе с ним песком и солью из разрушенных перекрытий; слышал стоны умирающих тараканов и скорбел вместе с ними; ощущал коварство извилистых ходов, в которых шевелилось слишком самостоятельное, живое мясо, и понимал с горечью, что это его руки, совершенно необязательные здесь, чуждые отростки; на его крики отвечали тонкие голоса, но он не узнавал их, хотя понимал, что их издают слишком крошечные рты, чтобы принадлежать людям, но это были голоса разума; он трепетал перед туманом – тот в ужасе нашел Люка у самой вершины Ородруина и душил мгновения, обрываясь в подвал; но больше всего привлекала дыра в полу. Почему он сразу туда не полез? Вот где подлинная сокровищница. Невероятно! Сознание Люка не вмещало в себя всей карты, открывшейся его внутреннему лоцману. И он хотел восстать против этого?!

Смех прочистил горло, горячий и жестокий, как наждак. Люк хохотал, сжигая нервы. Вены набухли и рубились об стену. Люк не заметил, как в подвал ворвался туман, но тело встретило его по-своему. Аварийно сбросило балласт. От стыда перехватило горло. Организм плевал на совесть. Ему нужно было выжить.

Люк видел баллон с краской, он лежал у самой ноги. Поднять. Подкатить. Поддеть. Пустить в дело. «Давай, милый», – молила Шейла.

Туман обнял Люка пуховым одеялом. Вжал лицом в стену. Люк слышал знакомый звук. Из тех, что он предпочел бы забыть, даже если пришлось бы подвергнуться лоботомии. Скрип. Шорох. Скрежет. Так могли звучать только крохотные насекомые лапки.

Люк задергался, закричал.

Чья-то узкая опытная ладонь стиснула его запястье с той стороны. Этот кто-то не был врагом, он пытался помочь, хлопал Люка по руке и ногтем вывел на коже W_A_I_T. Ужас переплавил простое слово в дикий крик.

– Подожди! – заклинал Люк. – Подожди! Подожди!

Туман работал без грубости, опытный санитар из дурдома. Он просто не давал шансов. Голову Люка повернуло набок. Он услышал, как стреляют шейные позвонки.

Страх был такой, что Люк почти ничего не чувствовал, кроме жуткого зуда в ушах. Они словно готовили его к чему-то, и Люк даже благодарил эту жуткую чесотку, она отвлекала и занимала голову, ровно до того момента, когда по щеке, соблюдая строгий канон эскорта и конвоя, по одному заспешили тараканы. Остатки самообладания разлетелись вдребезги. Все, что произошло ранее, оказалось детской игрой.

– Только не они! – захлебывался Люк. – Нет-нет-нет!!! Брось! Погоди! Нет! Постой! Пусть уйдут! Пусть уйдут!

Тараканы уходили вглубь. Большая часть Люка билась в истерике, расшибала лицо в кровь, искала смерти, и только крохотный участок мозга, ледяная игла разума прикидывала, как глубоко смогут пробраться лазутчики и сколько их поместится у него в голове.

Душекрад за стеной продолжал стискивать руку парнишки и верил, что у того достанет сил пережить это в последний раз.

Half-boiled

Раз в пару лет, когда судьба решала побольнее цапнуть Слаповски за зад, у него начинали болеть зубы. Дантисты разводили руками: ни кариеса, ни проблем с челюстями. В сглаз и прочее мистическое дерьмо Слаповски не верил, никаких разумных причин, которые объяснили бы эти приступы, не нашлось. Оставалась гребаная интуиция. Судя по тому, как ныли зубы сейчас, Слаповски был в миллиметрах от конкретного дерьма.

– Все ниточки тянутся к дому, – в сотый раз повторил он и машинально потянулся за кофе. Слаповски делал это уже пятый раз. Кофе остыл, некрасивая молочная блямба плавала в смятом стакане. «Дерьмо», – повторил Слаповски про все сразу: настроение, кофе, дом на холме. Тело затекло и молило об увольнительной. Целый день на ногах, в плену формы и ботинок, а теперь новая угроза бессонной ночи. Слаповски потянулся. Кресло водителя скрипнуло, руль заерзал меж коленей, намекая, что не прочь порулить домой. Слаповски недовольно уставился на напарника. Финч тер глаза. – Ты меня вообще слушаешь?!

– Чувак, – обиделся тот. – Чего ты так вцепился в это дело? Мы взяли Доплера. И этого урода с головой – из больницы. Может, хватит?

– Мы должны проверить дом, – крючок на ладони чесался и натягивал кожу. Он тянул руку к рулю, переключателю скоростей, воткнись крючок в ногу, наверняка дергал бы давить на педаль.

– У нас нет ордера, – бубнил Финч. Изо рта у него несло тухлятиной, Финч маялся желудком, рубашку на груди пятнал кетчуп. – Забей. Почему не завтра?

«Потому что иначе я рехнусь от боли», – но что ответит ему Финч? Гони в больницу? Посети доктора? Выпей, мать твою, таблетку? Нет, Слаповски промолчал.

Он так и не понял, о чем конкретно предупреждает сучья примета. Запирался дома – и напустил полную квартиру газа, повезло, дико завыла собака соседа, Слаповски пошел надрать им обоим задницу и увидел открытый на плите вентиль. В другой раз решил слинять из города, на выезде зацепил старуху в инвалидной коляске, карга обещала не сдавать, взамен полгода он отдавал ей половину месячного заработка, пока старуха не двинула копыта. В школе примета предупреждала о разном: отберут завтрак, вышвырнут за дверь, оставят после уроков, влепят неуд, сломают нос. Заболели зубы – дрянь неизбежна. Чем старше он становился, тем ядреней накрывало неудачами.

– Какой, к черту, ордер? – опомнился Слаповски. – Ты видел, что там сделал бульдозер? Это не дом, а Гранд-Каньон.

– О’кей, – подозрительно легко согласился Финч, накинул ремень, хлопнул по коленям своими жуткими клешнями, но тут же опомнился. – Только, чур, уговор на берегу!

– Ммм?

– Мы там не больше четверти часа. Приехали, разошлись. Улики-шмулики. Все четко. Ни черта не нашли – перестали ползать по развалинам и совать увеличительный член в каждую дырку, а добропорядочно отряхнули руки и разъехались по домам. Кстати, отвезешь меня.

Зубы. Это невыносимо! Слаповски не удержался, полез в рот и пошатал их пальцами. Крепкие, целые, они не ныли, а выли. Полет валькирий, мать их!

Что бы он сегодня ни сделал, все будет ошибкой.

Чтобы хоть как-то собраться с киселем, который кипел у него в голове, Слаповски хрустнул всеми по отдельности пальцами и медленно, все еще сомневаясь, повернул ключ зажигания. «Бьюик» замурлыкал. Слаповски с ненавистью вцепился в руль.

– Пятнадцать минут, – повторил Финч, и колеса расшаркались с асфальтом. Краем глаза Слаповски уловил несуразную тень, ступившую на крыльцо участка, крючок натянул леску так, что он даже вильнул рулем, но вовремя опомнился. Финч нипочем не позволит ему развернуться, а уже потом ехать в дом. Да и незачем. Хватит цепляться к любой подозрительной мелочи. Интуиция у него. Дерьмо! Дежурный разберется.

– Какой компании принадлежит бульдозер? – тень на крыльце продолжала мучить Слаповски. С каждой секундой в нем пребывало уверенности, что они едут не туда, но невидимый напильник продолжал стачивать зубы, свою кучу проблем они получат по полной программе. Какая разница, где?

– «Хард Локер», а что?

– Забрали машину? Не видел ее сегодня.

– Конечно. Со всеми отпечатками, без экспертизы. Прям сразу и забрали… Стоит на заднем дворе участка. Часа три пытались отогнать. Ох, и намучились ребята, пока подобрали ключ.

– А что с обычным?

– Водитель досрочно вышел на пенсию. Кладбище сторожить. А больше спрашивать некого. – Порой шутки Финча казались ему смешными. Сегодня вызывали только изжогу.

Кривой Нос вряд ли обрадовался гостям.

Погода располагала к прогулкам только долбанутых фриков. Тучи, огромные косматые псы, стряхивали на землю серую густую морось. Ветер свистел сквозь зубы. Слаповски наткнулся на это сравнение в своей голове и застонал от бессилия. Боль делала из него тряпку.

– Фонарь! – Финч вылез первым и ежился на ветру. Поднятый воротник и руки, едва не по локоть засунутые в карманы, делали его похожим на облезлого копа из грошовых детективов в бумажной обложке. Никакой нуарной романтики.

– Это называется стиль, – пробормотал Слаповски, стараясь языком и губами не касаться саднящих зубов. Финч нетерпеливо замотал головой. Слаповски показал на багажник и открыл его из салона.

Дом стал жалок. Унылая, отжившая свое развалина. Лужайку перед ним размесили в болото десятки следов. Колея, оставленная бульдозером, наполнилась водой и превратилась в настоящую проблему. Не приведи господь навернуться в эту желтую липкую жижу.

Сквозь шум дождя и шелест мусора, перебрасываемого ветром с руки на руку, из дома донесся стук и сдавленные крики.

– Там… – начал Слаповски, дергая онемевшими пальцами кобуру.

– Кто-то есть, – Финч уже обнажил ствол.

– Какого черта? – Желтые ленты полоскали оборванными хвостами. Пролом в стене чадил слабыми языками пламени, дождь почти прибил их. Огонь горел совсем недавно.

– В лоб или в жопу? – не удержался Финч от их коронной шутки. Слаповски туго соображал. Зубы, стук, дом, лоб. А, Финч спрашивает, откуда он пойдет. – Давай уже! Тут-там?

Скинулись на пальцах. Слаповски выпало давить с тыла.

– Иди через чердак, – инструктировал Финч. У него горели глаза, вонь изо рта оказалась почти кстати – мелкий падальщик в засаде. Финч излазил руины вдоль и поперек, когда фиксировал бульдозерное дело. – Крыша лежит на земле, поднимешься по скату, дальше в дыру, береги голову. С чердака вниз – лестница. Нескольких ступенек нет. Да, не натопчи там. Парни еще не закончили с вещичками.

– Вещички?

– Тебе не сказали? – хлопнул по плечу Финч. – В доме кто-то жил. И не один день.

Разбежались, как на учениях. Адреналин заткнул Слаповски пасть. Он спешил, отчаянно хлюпая размокшими туфлями, и невольно клацал челюстью, радуясь временному перемирию.

Крыша выкатила на землю длинный язык. Слаповски топнул по нему – надежно делали, рухнула, но держит, вскарабкался наверх, спотыкаясь и обдирая ногти, нырнул в дом. Дождь приглядывал за копом с опаской. Крючку в ладони категорически нравилось происходящее.

На чердаке пряталась тень.

Слаповски сперва опознал ее – человек, преступник, надо брать! – приготовился гаркнуть, сбить с толку, подсечь, навернуть об пол, одной рукой вкатать в наручники, другой – угрожать стволом… Пока не разглядел сквозь человека провал, в котором исчезали обглоданные ступени.

Зубы ударили ему в челюсть церковным органом.

«Мама, мне привет!» – оскалился Слаповски, пытаясь дышать сквозь зубы. Холодный воздух ненадолго остудил их агонию. Слаповски переступил туфлями, пытаясь не скользить. Он стоял в пяти, может быть, шести футах от прозрачного существа. Оно не походило на галлюцинацию. Слаповски видел перед собой женщину. По крайней мере, это носило платье. Она напряженно вслушивалась в грохот внизу. Ничто не выдало, что она заметила Слаповски.

Он шагнул вперед, половицы едва скрипнули, шепнули Слаповски, все о’кей, дружище, бери эту сучку! Дыхание съежилось глубоко в груди. Слаповски слышал, как хрустят его колени, закаменевшие от напряжения. Еще шаг. Он позволил себе вдох. Женщина почуяла недоброе, начала оборачиваться, и Слаповски прыгнул на нее.

Они столкнулись, как две газеты, несомые ветром. Слаповски ощутил что-то еще менее предметное, чем паутина, рвущаяся о лицо. Зато его «глок» собрал неожиданно щедрую жатву. Призрак напоролся на ствол, как рыцарь на турнире, который влетел шлемом прямиком в чужое копье. Женщина закричала, стекла на пол и начала биться в корчах. Слаповски включил фонарь. Тот вырывал из мрака дикие кадры. Слаповски видел, что у женщины всего одна рука, и ею она пытается заслониться. Но он же ничего не сделал? Чего она орет? Он ее пальцем не тронул.

– Тссссссссссссс, – правая рука Слаповски самовольно начала закрывать ему рот, подавая пример, что даме тоже стоит заткнуться. Голос ушел в сбивчивый шепот. – Я вас не трону. Кто вы? И что, черт подери, вы тут делаете?

С первого этажа доносились истошные крики. Женщина на полу взяла себя в руки. У нее действительно отсутствовала одна ладонь.

– Мое имя ничего вам не скажет. Я много лет мертва. – Спесь, с которой она декламировала, вызвала мгновенную неприязнь. Не зря Слаповски про себя звал ее сучкой. – Но если вы дорожите жизнью, немедленно убирайтесь отсюда.

– Дамочка, – распоясался внутренний хам Слаповски. Мало ему Доплера, наркомана из магазинчика Мо, Финча, в конце концов. Теперь еще эта долбанутая будет ему указывать. – Я из полиции. Представитель закона. В ваших интересах помогать мне и способствовать расследованию. Ваше имя, и кто орет там внизу?

– Меня зовут Мириам, – женщина поднялась с пола и смотрела на копа без тени уважения. – В мои времена ваша порода более почтительно относилась к юным леди.

– О’кей, Мириам, кто еще есть в доме?

– Живые – только вы и те двое, что пришли после заката.

– Двое?

– Мальчишка, наверняка не жилец. А вот семя Райта еще брыкается, – восхищение боролось в ее голосе с отвращением.

– Притормозите, прошу вас, – Слаповски приложил холодный металл пистолета к зубам. Стало только хуже. – Какие двое? Что за мальчишка? Почему живые?

– Этот дом завещан смерти, – привстала на цыпочки Мириам. Ее взгляд метался по лицу Слаповски, поминутно срываясь на стены, убегая ему за спину, точно она искала подтверждение своим словам. Чушь, которую она порола, явно доставляла ей большое удовольствие. – Здесь правит бал тлен и увядание. Стоит вам спуститься…

Тупой удар в основание черепа Слаповски притушил ему свет, чердак начал заваливаться куда-то вверх и налево.

– Не мог поспешить? – напустилась на кого-то призрачная сука, Слаповски увидел мужские сапоги, сквозь которые отчетливо проступали обои, он даже сумел различить рисунок… и обмяк.

В сознание его привел ветер и несколько мокрых оплеух дождя.

Слаповски лежал на животе, руки ему завернули за спину. Что-то держало его на полу, что-то реально тяжелое. Слаповски пошевелил пальцами и понял, что вдет в браслеты. «Ну и дела, – Слаповски хотел мужественно скрипнуть зубами и едва не заорал, предчувствуя боль, но она ушла. Он стиснул челюсти. Обычные зубы. Постучал ими друг о друга. Все прошло. Боль сбежала. Она сидела на корточках прямо у его лица – Слаповски без удивления понял, что видит ее, у боли есть тело, дерьмовый подросток, девчонка, она издевательски разинула пасть, боже, какие у нее страшные зубы! Боль курила, пускала в стропила пузыри дыма и поглядывала на Слаповски одним глазом, зубы ее больше не интересовали, вот запястья – это да. Слаповски дернул руками, и боль практически оторвала ему кисти. – Неужели все?»

– Тебе мало, что ли? – Слаповски не сразу понял, но вес, прижимавший его к полу, оказался живым и изрядно разговорчивым.

– Слезь с меня! – рявкнул Слаповски, но вышло крайне неубедительно.

– Не вопрос, только пусть этот уберет пушку.

Слаповски повернул голову набок. В затылке копошились огненные черви. Фонарик валялся на полу и светил в скат крыши, но Слаповски все равно разглядел темную фигуру, засевшую возле прохода вниз. Фигура никак не походила на призрака. Скорее уж на патрульного Финча.

– Друган, – удивился Слаповски. – Ты что творишь?

– Считай, ключевой вопрос философии, – обернулся Финч. Ровно половина его лица, четко, как по линейке, утонула в грязи. Даже сквозь темноту и дождь Слаповски видел, что Финча колотит нервная дрожь. – На кой черт я сковал тебя наручниками и заставил этого урода сесть сверху?

– Пфффффффффф, – фыркнул Слаповски, как лошадь. – Не дури. Хочешь домой, так бы и сказал. Ну его в задницу, этот дом! Приедем с утра. С собаками…

– Господи, – Финч подставил ладонь под дождь и стал стирать грязь с лица. – Может, ты ему скажешь, что ночь закончится в морге?

– Морг?! – они крикнули хором, Слаповски и тот, что ерзал сверху. Где-то он его слышал. Знакомый голос.

– Ну, печь, – пожал плечами Финч. – Могила. Хрен знает, как вас решат упокоить.

– Братан! – задохнулся Слаповски от искренней любви к Финчу. Он боготворил его. Чистое, неземное существо. Ему казалось, что у Финча изо рта плохо пахнет?! Да он целыми днями готов его нюхать. – Я все понял! Мне пробили голову. У меня глюки. Ты во всем прав. Уходим. Бери меня под руки – и погнали отсюда!