Полусолнце

Рэйкен покачала головой.

– Больше? Черт возьми, сколько тебе лет?

– Не чертыхайся.

– Не учи меня. Так сколько?

– После ста перестала считать.

Теперь понятно, с чего вдруг я для нее «маленький» хого. Кацу тихо присвистнул.

– И что, такие, как ты, никогда не стареют?

– Стареют, когда захотят. Я пробовала, но ты помешал.

От такого заявления я поперхнулся и в недоумении уставился на нее:

– Хочешь сказать, что сидела в монашеской клетке по своей воле? Вот лгунья.

– Да, ты уже говорил, – парировала Рэйкен.

В ее голосе мелькнули задорные нотки, но глаза отстраненно смотрели в землю. И отчего-то меня это тревожило. Ее прежняя манера говорить – жеманная, высокомерная, слегка игривая, – нравилась мне куда больше и казалась безопасной. Мне даже захотелось потребовать, чтобы она вернула свой неприкосновенный меховой плащ, вновь облачилась в белое и стала загадочным демоном, которого я бы с радостью сторонился. Абсурдно, но рядом со вчерашней Рэйкен я чувствовал себя спокойнее, чем с этой угрюмой и растерянной женщиной.

– Отстань от меня, хого, и ложись спать.

– Ну уж нет, будем дежурить по очереди.

– Отдохни, – отозвался Коджи. – Я буду сторожить первым. А потом разбужу тебя, обещаю.

Мне не понравилось, каким взглядом он посмотрел на Рэйкен: я боялся, что мой глупый племянник без надзора сделает что-то неправильное.

– Ложись, – отозвалась Рэйкен. – Пока все спокойно. Но скоро нам может понадобиться твоя защита. Если не будешь спать – долго не продержишься.

И я уснул, отгоняя тревожные мысли о том, что эта полукровка задумала провернуть нечто коварное.

Рэйкен

Мне было страшно.

Даже хого заметил это… За прошедшие десятилетия я здорово поднатаскалась в умении контролировать свои лицо и тело, как самый искусный демон. Но его появление испугало меня не на шутку, и не потому, что я боялась смерти, а потому, что верила: раз уж брат Такимару Сугаши нашел меня спустя целых двадцать лет за много километров от родного дома, да еще и привел с собой Коджи, похоже, сама судьба направила его ко мне. Значит, то, что я сделала до заточения в храме, еще не закончилось.

Демонам не присущи сентиментальность и безоговорочная вера в судьбу. Но я же была полукровкой, и моя человеческая сущность следовала знакам.

Только вот что мне нужно сделать? Неужели просто найти Мидори?

Я выпрямилась во весь рост, разминая затекшие конечности, и, поймав взгляд Коджи, вздрогнула от мимолетного наваждения: глаза у него были голубые, в точности как у моего преследователя. Иногда мне казалось, что через это юное, красивое и благородное лицо на меня смотрит демон из прошлого.

Коджи нетерпеливо улыбнулся мне и уже открыл было рот, но я опередила его:

– Посидим на берегу.

Он едва совладал с собой и даже умудрился подняться спокойно, не наступая на головы своих спящих спутников. Мы сели на влажную землю. Закатав штаны, я с удовольствием погрузила ступни в прохладную воду и несколько минут молча смотрела на резвящихся прямо перед носом светлячков. Маленький уголок рая в мертвом лесу.

– Рэйкен, – шепотом позвал Коджи.

Я кивнула, давая понять, что слушаю.

– Я… я… боги, это так глупо, ты всего второй день с нами. Но я не понимаю, что со мной происходит… такого никогда раньше не было.

Я невольно улыбнулась, вспомнив историю из прошлого – с таким же спящим ханъё, как Коджи. Мне были понятны его чувства. Я сама была такой.

– Тебя влечет ко мне? – просто спросила я, поворачиваясь к нему. Светлячок вился у его лица, предательски освещая покрасневшие щеки. Он кивнул, поджав губы. – И влечение это настолько сильное, что ты даже не хочешь узнать больше о том, почему не чувствуешь лесного морока?

Коджи снова кивнул, робко опустив глаза. Я взяла его за руку:

– Сделай что хочешь. Я не против.

Коджи растерянно моргнул и нахмурился, словно не поверил. Чтобы убедить его, я придвинулась ближе. Он прикоснулся к моим волосам, робко провел по ним, взял за руку и наконец поцеловал. Губы у него были горячими и мягкими, дыхание сбивалось. Я не закрыла глаза и успела пересчитать бледные веснушки на его лбу. Даже уловила запах хого, который проснулся и теперь подсматривал за нами.

Коджи отстранился и, облизав губы, с поникшим видом уставился в воду.

– Не то? – улыбнулась я.

Он покачал головой.

– Я был уверен, что… не знаю… что влюбился в тебя. Вот так быстро и просто, как в сказке. А когда там, на поляне, ты сказала, что мы с тобой одинаковые, еще больше убедился в этом. Дело в том… – Он посмотрел на меня, и его голубые глаза вспыхнули. – Понимаешь, меня так влекло к тебе, словами не описать! Когда я увидел тебя в этом белом облике, то почувствовал, что… вот же она! Та, которой мне так не хватало в этой жизни. Только не смейся! Я знаю, что слишком юн и с женщинами толком дел не имел, но это чувство было необъяснимым и в то же время таким убедительным!

– Но ты поцеловал меня и понял, что влечение было не плотским? – подсказала я, предвкушая дальнейший разговор. До этого момента я считала, что не имею права задавать вопросы о том, что волновало меня больше всего.

– Именно. Не плотским.

– Не расстраивайся. – Я дружески потрепала его по плечу, и Коджи улыбнулся. – Скажи… Когда ты увидел их впервые? Шиноту ведь не было рядом?

– Да-да! Мне было лет пять. Мы с Мидори играли, и она сорвала с моей шеи амулет. – Рука Коджи нырнула под рубаху и вытащила веревку, на которой болталась змеевидная прядь каштановых локи. – Я тогда разозлился и убежал. Так злился, Рэйкен, словами не передать, и бежал поэтому долго. А потом, когда понял, что натворил, было уже поздно, вокруг стемнело, и это существо показалось прямо из ниоткуда! Я, дурак, испугался и припустил обратно.

Не спрашивая разрешения, я дотронулась до амулета – и поняла, как Мидори удалось пропасть.

– А откуда ты знаешь, что так было?

– Я и сама примерно в твоем возрасте начала видеть их. До этого мама считала, что мне посчастливилось родиться обычным человеком, несмотря на отца-ёкая. – Я зачерпнула ногой воду и вскинула ее вверх: капли окропили нам колени, и я отбросила тягостные воспоминания о детстве. – Эти демоны – они только со слабыми так себя ведут. Когда набираешь силу, уже не обращаешь на них внимания, да и они сами к тебе не приближаются, потому что боятся. Ты ханъё, и ты гораздо сильнее, как и я. Только меня не защищали силы хого, и выбраться я не смогла. А у тебя этот амулет наверняка с рождения? Ты же понимаешь, что его оставил Такимару?

– Не совсем. Это моя прядь.

Мы оба вздрогнули, повернув головы. Шиноту стоял позади нас, всего в нескольких шагах, а я так увлеклась разговором, что совсем позабыла о нем. Он смотрел на Коджи так, словно впервые увидел его: брови выгнулись дугами над округлившимися глазами, грудь прерывисто поднималась и опускалась. Что ж, нехорошо получилось.

Его племянник резко вскочил на ноги и отступил назад.

– Почему же ты мне никогда ничего не говорил? – В голосе хого было столько горечи, что мне даже стало жаль его.

– Да как же мне сказать, если я и сам не понимал, что это такое! Что бы ты сделал? Совет мне дал? Ты всегда твердил о своей ненависти к демонам. А тут я, твой любимый племянник, вижу их!

С этими словами Коджи бросился бежать. Шиноту растерянно смотрел ему вслед, потом хотел было отправиться за ним, но я успела схватить его за лодыжку.

– Оставь, глупый хого. Ничего с ним не случится.

– Чтоб тебя, Рэйкен! – зашипел он, со злостью дергая ногой. Я разжала пальцы. – Какого такого… ты полезла к нему с этими расспросами?

Сказать по правде, люди редко удивляли меня, но этому упертому барану удалось. Зачерпнув ладонью воду, я брызнула ему в лицо.

– Сядь, идиот.

Шиноту стиснул зубы и глубоко задышал – так, что затрепетали ноздри, – потом отер рукавом лицо и, бросив еще один взгляд на деревья, за которыми скрылся Коджи, молча сел рядом со мной.

– Так что ты там говорил?

– Вот скажи одно, – хого внезапно схватил меня за рукав и потянул на себя, – ты с самого начала знала про Коджи? В игры свои играла?

Он встряхнул меня, клацнув зубами, и мое терпение лопнуло. Я взмахнула пальцами, выпуская острые когти, и полоснула по руке, сжимавшей мою рубаху. Шиноту зашипел, наградив меня свирепым взглядом, но предпринять ничего не успел: я прыгнула на него, повалила на спину и, сев сверху, схватила рукой за горло и прижала к земле. Хого дернулся, но я приставила коготь к его глазу.

– Не люблю людей за однобокость мышления. Вы, слабаки, всегда ищете виноватым кого-то третьего, хотя все ваши проблемы – от того, что вы боитесь говорить правду друг другу. Хочешь ты этого или нет, но твой племянник не человек и никогда им не станет. – Шиноту потянулся к моей руке, но я оказалась проворнее и, с силой сжав его шею, наклонилась так низко, что коснулась носом его носа. – Ты ищешь свои ответы, он – свои. Не смей винить меня в том, кто он такой! Никто из нас не выбирает свою сущность!

В этот момент мне хотелось сказать ему больше. Поведать о своем селении и людях, которые огнем выдворяли меня из родного дома, о том, кем на самом деле был Коджи, о том, что той Мидори, которую он знал и любил, скорее всего, уже нет ни в одном из существующих миров. Потому что мы, демоны, не выбираем, кем нам становиться. Если бы хого по-прежнему отбивался от моей хватки, я бы не выдержала и обрушила на него все, что знаю.

Но, видимо, мои последние слова достигли его разума. Шиноту перестал вертеться и, зажмурившись, развел руки в стороны ладонями вверх, показывая, что сдается.

– Ради всех твоих милостивых богов, слезь с меня, – прошептал он, тяжело вздохнув. – Твой запах сведет меня в могилу. Голова болит.

В другой ситуации я бы оценила юмор и даже удивилась, что у такого занудного существа он вообще присутствует, но сейчас меня это разозлило. Не отдавая себе отчета, я облизала ему нос и веки и с притворной улыбкой перевернулась на спину, разминая пальцы.

– Гадость, – бурчал Шиноту, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Не старайся, – подначивала я. – Моя слюна – ядовитая, она уже в твоей крови.

– Вот дура! Может, мне тоже облизать тебя, чтоб ты ушла на все четыре стороны с моей защитой?

– Ни в чем себе не отказывай. – Широко улыбнувшись, я оголила плечо и убрала волосы с шеи, а потом картинно нахмурилась. – Подожди, а ты умеешь?

Шиноту неожиданно испустил вздох.

– Ты ужасно развратная.

Я хмыкнула, натянув рубашку обратно. Игривое настроение улетучилось. Стало тоскливо.

Шин

Родителей я не знал. Мама умерла в родах. Такимару утверждал, что она успела прижать меня к груди и поцеловать в лоб, но мне было известно, что это не так. Не успела даже взглянуть. Когда меня вытащили, мама уже не дышала.

Отец был с нами еще три года. Спросите, как он выглядел, и я не смогу сказать ни слова. По пальцам пересчитать, сколько раз я видел его. Он с утра до ночи работал в полях с крестьянами. Может, ненавидел меня, а может, просто от горя не мог находиться в доме. Кто знает. Я рос на руках старшего брата, который воспитал меня. Когда отец умер, я плакал, но только оттого, что эта смерть подкосила Такимару.

Шесть лет мы с братом были одни против целого мира. Нет, он никогда не рассказывал мне об ужасах войны, не пугал демонами. Но мы жили уединенно, никого не подпускали к себе, ни разу не выезжали в другие города. Такимару всегда был со мной. Он привил мне любовь к полям, учил стрелять из лука, держать меч, рассказывал о кодексе самураев, хотя мы не имели к ним никакого отношения. С самого детства я знал только одну жизнь – с братом. Он был моим якорем, моей защитой и обещанием будущего, в котором больше не произойдет ничего внезапного.

Мы и вправду жили очень уединенно, даже несмотря на то, что на полях Сугаши работали десятки крестьян из соседних деревень. Но дорога до селений занимала не меньше часа, а из прислуги в нашем доме были только кухарка и горничная, да последняя и то по вечерам уходила навещать престарелую мать.

Дом наш стоял в центре полей – небольшой, с тремя спальнями, просторной кухней и уютным внутренним двориком, вымощенным обтесанными камнями. Вокруг даже не было забора – только поля с трех сторон и озеро с кристально чистой водой. На другом его берегу раскинулась одинокая сакура, по соцветиям и оттенку коры которой мы следили за сменой времен года. От дома к озеру вела желтая каменная тропинка, по бокам которой мама в молодости высадила сочные кусты можжевельника. Они все время разрастались вширь и ввысь, и Такимару неустанно срезал ветви.

– Никакой темноты, – бурчал он. – В темноте таятся кошмары.

В нашем доме даже по ночам горели свечи. Чтобы не случилось пожара, Такимару соорудил для каждой высокие каменные подсвечники.

Так мы и жили. Утром я ходил в школу, днем помогал брату в полях, а вечером Такимару учил меня сражаться. Нет – защищаться. «Не ищи боя, Шиноту. Если врага можно обойти – сделай это. Мы не воины, мы – защитники и используем свою силу только в крайнем случае».

Мне было шесть, когда Такимару впервые пропустил наши вечерние занятия. Помню, я прождал его несколько часов на берегу озера, погрузив ступни в воду. Стояла поздняя осень, и меня трясло от холода, но я упрямо терпел, высматривая брата. А потом заметил его на другом берегу. Не одного, а с Андой. Конечно, я тогда не знал ее имени. Да и не все ли равно? Главное – я впервые увидел искреннюю улыбку брата, услышал его смех. И заплакал.

Такимару нашел меня у озера, продрогшего до костей, отнес домой и, закутав в одеяло, долго ругал. А я и слова сказать не мог от необъяснимой обиды. Так и провалился в сон и мучительную затяжную простуду. Наша кухарка будила меня, чтобы насильно напоить горячим бульоном, прикладывала полотенца, чтобы остудить жар. Несколько дней я жил между сном и реальностью, одержимый бредом, в котором незнакомка на берегу озера превращалась в чудовище и пыталась отнять у меня брата. И когда однажды я с трудом разлепил глаза и увидел ее возле своего футона[11], то закричал от страха.

– Тише-тише, – ласково шептала она, прикладывая теплую ладонь к моему лбу. – Все будет хорошо. Верь мне, все будет хорошо.

Ее голос парализовал меня. Лучистые светло-карие глаза, наполненные любовью и состраданием, до сих пор иногда снятся мне.

– Вы пришли, чтобы отнять у меня брата?

Анда рассмеялась и ласково погладила меня по щеке.

– Верь мне, все будет хорошо.

С ее появлением наше одинокое мужское существование наполнилось теплотой. Я и подумать не мог, что так бывает. Смех, который смущал, а иногда и пугал меня в полях, теперь ежедневно звучал в нашем внутреннем дворике, и я со всех ног бежал по коридору, чтобы увидеть ее улыбку. Ревность к этой женщине быстро сменилась безграничной любовью. Такимару растил из меня мужчину – уверенного, но закрытого, а Анда учила быть чутким. Ее безграничные доброта и забота заставляли мое маленькое сердце, никогда не знавшее материнской любви, потихоньку расцветать.

То был чудесный год – год, когда я впервые обрел полноценную семью. А потом, в утро, когда родились близнецы, все изменилось. Кажется, в момент, когда стены поместья сотряс безудержный плач этих существ, на крышу впервые опустились тени. Я помню, как мерк блеск в глазах Анды, помню, как она вымученно улыбалась, прижимая к себе маленькие орущие комочки, что-то шептала им, глотая слезы. Такимару ушел. Исчез, не сказав никому ни слова. В следующие два года раз в несколько дней я приходил к спальне Анды, прижимался к дверям и шептал: «Все будет хорошо. Верь мне, все будет хорошо».

Но ни моя детская бескорыстная любовь, ни чудесные близнецы, о рождении которых так мечтала Анда, не смогли удержать ее на этом свете. Она угасала медленно и, казалось, без видимых причин. Но я наблюдал, как день за днем тоска по мужу забирала по капле ее жизнь. Через два года исхудавшая и изможденная Анда заснула и больше не проснулась.

Подобно моему отцу, эта женщина сгорела от тоски по любимому человеку.

Так я остался один на один с наследством Сугаши: светлым безжизненным поместьем и рисовыми полями, двухгодовалыми близнецами со странными голубыми глазами – и загадочным бременем хого, о значении которого ничего не знал. Мне было девять лет. Если бы не заботливые крестьянские женщины и дедушка Кацу, с которым мы познакомились спустя год, я бы попросту не выжил.

Я верил, что Анда могла стать той самой женщиной, которая изменила бы мое отношение к людям и жизни в целом. Я бы научился у нее мягкости, научился принимать и отдавать любовь. Я бы смог вырасти совсем другим человеком и воспитать близнецов правильно. Но единственное, чему я научился, был контроль. Закаленный потерями, я стал одержим сохранить то, что было, беспрекословно отвергая все новое и непонятное.

Из сна меня вырвал крик. Я рывком поднялся на ноги и начал озираться по сторонам, часто моргая. Белоснежные волосы Рэйкен мелькнули перед носом, полоснув по щекам.

– Хватай стрелы, хого! – приказала она, и воздух слева от меня заискрился золотом ее когтей.

Не тратя время на изучение обстановки, я потянулся к месту, где только что спал, но колчана не обнаружил. И вдруг понял, что уснул на берегу озера, а оружие осталось на одеяле возле деревьев. Я бросился туда, пригнувшись и накрыв голову руками.