Антология. Последний полицейский

— Простите, как вас зовут?

— Неважно. Это не имеет значения. Неважно.

* * *

В штаб-квартире я решительным шагом прохожу мимо троицы «ежиков», которые болтаются в комнате отдыха у автомата с колой и хихикают как ненормальные. Никто из них мне незнаком, и они меня не узнают. Ручаюсь, никто из них не сумеет по памяти процитировать «Фарли и Леонарда», не говоря уж об уголовном кодексе Нью-Гэмпшира или конституции Соединенных Штатов.

В отделе я выкладываю все, что собрал, детективу Калверсону. Рассказываю о доме, о записке «дорогой Софи», о заключении доктора Фентон. Он терпеливо слушает, переплетя пальцы, и потом еще долго молчит.

— Ну ты понимаешь, Генри… — медленно начинает он, и этого более чем достаточно. Я не хочу слышать продолжения.

— Я знаю, как это выглядит, — перебиваю я. — Знаю.

— Нет, ты послушай. Это не мое дело. — Калверсон чуть откидывает голову. — Если тебе приспичило его раскрыть, раскрывай.

— Приспичило, детектив. Правда.

— Ну и ладно.

Я сижу перед ним еще секунду, потом возвращаюсь к своему столу, снимаю трубку стационарного телефона и начинаю поиски бестолкового Дерека Скива. Начинаю с того, что уже проделала Нико, — обзваниваю бары и больницы. Добираюсь до мужской тюрьмы и ее филиала, а также до шерифа в Мерримаке. Дозваниваюсь до приемного покоя конкордской и Нью-гемпширской больниц и до всех известных мне больниц в соседних округах. Дерека нигде нет. Никто не подходит под описание.

Снаружи на площади плотная стайка «божьих людей», которые суют брошюрки прохожим, голосят нараспев, де, нам только и осталось, что молиться. В молитве единственное спасение. Я равнодушно киваю и прохожу мимо.

* * *

И вот теперь я лежу без сна, потому что уже ночь на среду, а в глаза мертвому Питеру Зеллу я взглянул во вторник утром. Это означает, что его убили поздно вечером в понедельник, и, может быть, с его смерти уже прошло почти сорок восемь часов. Так или иначе, срок истекает, а я ничуть не ближе к установлению и задержанию преступника.

Поэтому я лежу в постели и гляжу в потолок, сжимаю и разжимаю кулаки, а потом встаю и открываю жалюзи, выглядываю в окно, в пасмурную темноту с горсткой звезд в прорывах туч.

— Знаешь, что я тебе скажу? — шепчу я, поднимая палец и тыча им в небо. — Пошел ты!..

Часть II

Не-пренебрежимая вероятность

Вторник, 22 марта

Прямое восхождение 19 05 26.5

Склонение –34 18 33

Элонгация 79.4

Дельта 3.146 а. е.

Глава 6

— Просыпайся, сладенький! Проснись-проснись-проснись!

— Алло?

Вчера вечером, ложась в постель, я выключил домашний телефон из розетки, а сотовый перевел в режим вибрации, поэтому сегодня приятный сон об Элис Кечнер прерывается не тревожным звонком, в котором визжит, врываясь в окно и поджигая мир, Майя, а мягкой дрожью тумбочки, проникшей в сон мурлыканьем кота, разлегшегося на коленях у Элис.

А теперь в ухо воркует Виктор Франс:

— Открывай глазки, милок. Разлепи сонные гляделки, Усатик Макги!

Я с трудом разлепляю глаза. Снаружи темно. Голос Франса нелепо и настойчиво шепчет в трубку. Я смаргиваю сон и успеваю напоследок поймать образ Элисон, сияющий в ореховой комнате домика в бухте Каско-бей.

— Извините, что разбудил, Пэлас. Нет, постойте. Не буду извиняться, — в голосе Франса прорывается придурковатое хихиканье. Он явно под кайфом, накурился марихуаны или еще чем-то накачался. «Летает выше спутника», как говаривал мой отец. — Нет, извиняться мне не приходится.

Я снова зеваю, разминаю шею и смотрю на часы: 3:47. Ночь.

— Не знаю, как вам спалось, детектив, а мне не слишком. Мне, лично мне. Только начну отрубаться, как что-то мне твердит: Вик, малыш, это же мертвый час. Золото льется по трубам. Я сажусь в кровати, нашариваю выключатель, хватаюсь за тетрадку и ручку с мыслью: «У него на меня что-то есть. Он не стал бы звонить, если бы не нарыл на меня чего-то». Представляете, я веду счет, верите? Повесил на стену тот большой постер с оставшимися деньками и каждый день вычеркиваю один.

Сквозь рваный монолог Франса прорывается барабанная дробь и электрическое пианино, завывания и пение огромной толпы. Виктор веселится на каком-то складе. Возможно, на Шип-Дэвис-роуд, к востоку от города.

— Это как рождественский, знаете такие, дружище? — Он съезжает на угрожающий бас профундо, голос рассказчика из фильма ужасов. — Календарь… рока!

Виктор хихикает, откашливается и продолжает хихикать. Нет, не марихуана. Экстази, хотя страшно подумать, каким образом Франс раздобыл денег на экстази при нынешних-то ценах.

— У вас для меня информация, Виктор?

— Ага, Пэлас… — Кашель и смешок. — Вот чем вы мне нравитесь: не ходите вокруг да около.

— Так что у вас для меня?

— О, боже милостивый, — он смеется, потом замолкает. Я так и вижу его подрагивающие тощие руки, издевательскую усмешку. Слабо, отдаленно в повисшей тишине слышатся басы и барабан. — Да, — наконец отзывается Франс, — есть кое-что. Я узнал насчет вашего грузовичка. Узнал-то еще вчера, но не спешил, хотел вас наверняка разбудить. — А знаете почему?

— Потому что вы меня ненавидите.

— Да! — орет он и хихикает. — Ненавижу! Ручка есть, красавчик?

Если верить Виктору Франсу, мотор красного пикапа с флажком переделывал под растительное горючее хорват-механик Джемик. В маленькой мастерской у сгоревшего автомагазина «Ниссан» на Манчестер-стрит. Место, которое он описывает, мне незнакомо, тем не менее найти будет легко.

— Спасибо, сэр. — Я уже совсем проснулся и быстро пишу. Это отлично, просто здорово, и я от радостного волнения добрею к Виктору. — Спасибо, приятель, это здорово. Большое тебе спасибо. Продолжай веселиться.

— Нет, ты погоди! Ты меня послушай.

— Да? — У меня сердце вздрагивает в груди, я уже вижу очертания следующей стадии расследования, вижу, как прослеживаю каждую ниточку от начала до конца. — Что еще?

— Просто сказать хотел… хотел сказать… — Голос становится невнятным, затихает.

Виктор будто стоит передо мной, сгорбившись над платным телефоном, тыча пальцем в пустоту. — Я хотел сказать, что на этом все, парень.

— Договорились, — соглашаюсь я.

Я не обманываю: он сделал все, о чем я просил, и даже больше, так что придется отпустить его с крючка. Пусть себе пляшет на пустом складе, пока мир не сгорит дотла.

— Ты… — Дыхание у него перехватывает, в голосе слышатся слезы. Это уже не крутой парень, а малыш, упрашивающий его не наказывать. — Обещаешь?

— Да, Виктор, обещаю.

— Вот и хорошо, — радуется он, — потому что я, между прочим, знаю, чей это грузовик.

* * *

Я, между прочим, знаю, о чем этот сон. Я же не идиот. Что за дела — детектив, который не умеет разобраться в себе?

Сон о школьной любви на самом деле, если покопаться, не о школьной любви. Мне снится не Элисон Кечнер, не наши позабытые уже встречи, не прекрасный дом на три спальни, который мы с ней выстроили бы в Мэйне, сложись все иначе. Мне снятся не беленькие садовые заборчики, не воскресные кроссворды и не теплый чай.

В моем сне нет астероида. Во сне жизнь продолжается. Простая жизнь, счастливая, будь она огорожена былым заборчиком или еще чем. Просто жизнь. Продолжается. Сон об Элисон Кечнер — это сон, в котором я не умираю.

Вот так, видите? Я разобрался.

* * *

— Я просто хотел кое-что обсудить, мистер Дотсет. Просто чтобы вы знали: то дело, с висельником, оно не такое простое. Правда.

— Мам, это ты?

— Что? Нет… это детектив Пэлас.

Пауза и тихий смешок.

— Я тебя узнал, сынок. Шутка.

— А… конечно.

Я слышу, как он шуршит газетой. Я словно чую горьковатый аромат, поднимающийся над чашкой кофе в руках у Денни Дотсета.

— Слыхал, что творится в Иерусалиме?

— Нет.

— Ну как же это? Хочешь, расскажу?

— Нет, сэр, не сейчас. Так вот, то дело, мистер Дотсет…

— Извини, не напомнишь, о каком деле речь?

Глоток кофе, перевернутая газетная страница. Он меня дразнит! Меня, сидящего за кухонным столом над голубой тетрадкой и барабанящего по листку тонкими пальцами. На листке я в четыре часа ночи записал имя и домашний адрес последнего свидетеля, видевшего живым моего страховщика.

— О деле Зелла, сэр. Вчерашнего висельника.

— Ах, да. Покушение на убийство. Он покончил с собой, а ты покушаешься сделать из него…

— Да, сэр. Но послушайте, я нашел надежную зацепку. Грузовик.

— Какой еще грузовик, малыш?

Пальцы мои барабанят все быстрее: тук-тук-тук. Ну же, Дотсет!..

— Я вчера рассказывал вам про грузовик. Красный пикап, работающий на растительном топливе. В котором последний раз видели пострадавшего.

Снова долгая пауза. Дотсет хочет свести меня с ума.

— Алло, Денни?

— А, да, так ты ухватился за грузовик?

— Да, а вы велели сообщить, если появится реальный шанс, что это не самоубийство.

— Неужели я велел?

— Да. И, мне кажется, шанс появился, сэр. Я с утра смотаюсь туда, поговорю с водителем. И если там что-то есть, приеду к вам, и мы сможем взять ордер, да? — Я сбиваюсь. — Мистер Дотсет?

Он прокашливается:

— Детектив Пэлас, кто у тебя нынче сержант?

— Сэр?

Я жду, рука зависла над тетрадкой, пальцы тянутся к адресу: Боу-Бог-роуд, 77. Это недалеко от нас, на юг, первый пригород за городской чертой.

— В отделе кому ты подчинен?

— Э… по-моему, никому. Теоретически, главконстеблю Ордлеру. Сержант Стассен попал в списки «бегунов», кажется, еще в ноябре, раньше, чем меня повысили. А новое назначение задерживается.

— Да, — вздыхает Дотсет, — так и есть. Задерживается. Не хочу тебя обидеть, дружок, но, коль охота тебе копать это дело, так и копай, черт возьми.

Глава 7

— Питти живой.

— Нет.

— Да я же недавно с ним виделся. Всего пару дней назад. Вроде бы во вторник вечером.

— Нет, сэр, не виделись.

— А по-моему, виделся.

— Это был вечер понедельника, сэр.

Я стою под раздвижной металлической лесенкой, прислоненной к стене приземистого каркасного домика с острой крышей из мягкой черепицы. Я запрокинул голову, сложил ладони рупором и ору сквозь легкий снежок. Дж. Т. Туссен, безработный строитель и каменщик, настоящий великан, уперся тяжелыми башмаками в верхнюю ступеньку лестницы, навис основательным брюхом над водостоком крыши. Я пока не вижу полностью его лица — только нижнюю четверть с правой стороны, обращенную ко мне и отороченную воротом синего свитера.

— Вы заезжали к нему на работу в понедельник утром.