Записки художника-архитектора. Труды, встречи, впечатления. Книга 2

Болонья. Палаццо Пубблико. Фото конца XIX в.

Все проникнуто старым романским искусством, в котором древние римские ворота не так нарушают художественную цельность, как ренессансные дворцы XV века — произведения совершенные, архитектуры Санмикеле, обнесшего город стенами.

Сколько былых легенд около этого города, и какая теперь здесь тихая провинциальная жизнь!

В стороне от больших городов Верона жила и живет своей маленькой жизнью 60 000 жителей. Свое искусство, своя живопись скромных учеников Джотто, свои скульпторы, чеканщики. Никакой специальной промышленности, вроде венецианских зеркал и стекол Мурано[219] или миланского шитья, но все есть только свое, провинциальное искусство, пленяющее искренностью, <и весь город поражает своей редкой живописностью>[220].

Венеция осталась в белом сиянии лагуны, и долго еще шпиль Сан-Джорджио[221] маячил в утреннем воздухе прозрачного ясного дня. И через полтора часа Падуя — померкший город с низкими аркадами, меркнущими так же, как померк некогда славный Падуанский университет[222].

Попутные станции — маленькие города, обязательная остановка в Мантуе[223]. Феррара[224], окруженная болотами и умершая настолько, что становится невероятным — была ли здесь пышная жизнь д’Эсте? Феррарские герцоги [за]давали тон даже французскому двору[225], а теперь все здесь мертво. Всего лишь два часа отделяют Феррару от Болоньи, а какая разительная разница: там уныние, здесь жизнь во всем. Кругом города виноградники, и дома улыбаются своими терракотовыми украшениями. Для знатока живописи здесь расцвет болонской школы (Карраччи, Гвидо Рени). Стендаль на пути из Милана во Флоренцию дал Болонье такие теплые строки![226] И в Болонье тоже старый университет XII в.[227]

Недалеко Равенна. Снова пахнуло византизмом[228] от мозаик церквей Виталия и «Нового» Аполлинария[229]. Ведь эти мозаики V века! Какое далекое время, и как чужд нам изображенный мир царицы Феодоры[230] и все эти окаменелые фрески сдержанно-угрюмого византизма. Мозаики Св[ятого] Марка казались радостней. Но здесь глубже искусство. Ранняя романская архитектура мавзолея Теодориха[231] так хорошо вяжется с голубовато-серым пейзажем! А в пустынном лесу пиний — тень Данте и его скромная гробница недалеко от церкви Св[ятого] Франциска[232]. На востоке уже брежжит свет Адриатики, всего в 8 километрах ее голые здесь берега.

Потянулись рощи оливок, фиговые жирные деревья, скоро Флоренция. <Но бывает такое чувство, что не хочется сразу войти в пышные чертоги, а замедляешь шаги в преддверии, предвкушая что-то интересное там, впереди, и вдруг в этом преддверии находишь очарованье>[233].

Не зря сделал крюк: попал в Сиену и Пизу. Город мрамора — серый, светлый с темно-зеленым, бурым, почти черным, — пестрели пизанские соборы на знаменитой площади. И всюду особый свет, смягченный, весь собравшийся в Campo Santo[234], где со стен глядят фрески примитивов, — целая поэма смерти, но не устрашающая[235]. Тихое, сосредоточенное настроение охватывает, глядя на эти примитивы, словно рожденные от утренних туманов, обволакивающих гору, на которой расположен город.

Пиза. Колокольня собора. Фото конца XIX в.

Флоренция. Набережная Арно. Вдали Старый мост (Понте Веккьо)

Симоне Мартини, Лоренцетти и другие мастера XIV в. дают в своих примитивах что-то родственное нашей Троице Рублева, только здесь фоном фрески служат особые синие сумерки…[236] Город весь в узких улицах, с постоянной тенью от высоких домов, с карнизами большого относа и зелеными ставнями-жалюзями окон.

Флоренцию следовало бы посещать после Рима и особенно после юга Италии.

Проведенные пять дней, хотя бы и пятьдесят дней во Флоренции — это только зачаровывающая прогулка <по огромным пространствам неистощимого мирового музея>[237]. Флоренция невелика — от Охотного Ряда до Белорусского вокзала — вот и вся длина или ширина ее. Но сколько на этом небольшом и тесном пространстве вековых сокровищ искусства! Прежде это была столица тосканских герцогов, теперь город в стороне [от] общего потока итальянской жизни. В Милане торгуют, служат бесконечные мессы в Риме, танцуют и поют в Неаполе, а здесь, во Флоренции, спокойно живут большей частью молчаливые коренные итальянцы. Словно все это сторожа старых зданий вечно юного искусства.

Флоренция. Дворик палаццо Подеста. Фото конца XIX в.

Из всех описаний Флоренции на русском языке останутся наиболее краткие, но и самые точные слова В. Розанова в его «Итальянских впечатлениях»: «Ну, так и есть! Цветущая, florens — Флоренция!»[238].

На темном фоне окрестных гор расцвел великолепный купол собора, изумительное творение Бруннелески, мраморный цветок рядом с одиноким стеблем, с кампанилой Джотто над всем городом[239]. <Потому-то и прекрасен купол Бруннелески, что он строил его не с нарочитой целью удивить, а строил только исходя из бьющей через край сочной крови народа. И вышло чудесно! Тут-то, во Флоренции>[240], видя ее дворцы, постигаешь, что архитектура — это, прежде всего, вдохновенное искусство.

За рекой Арно, на фоне большого пышного сада Боболи серая гранитная масса дворца Питти[241], здесь уже почти конец города и начало мощной дворцовой архитектуры.

Только это скорее крепостная постройка, да оно так и было, отсюда смотрел герцог XV века на город и площадь Синьории, где в Палаццо Веккьо[242] совершалось правосудие.

В музыкальной литературе нет лучшей иллюстрации этого замка, древнего и выразительного по монументальной простоте, как небольшая характеристика, данная Мусоргским в его фортепьянных «Картинках с выставки», где архитектор В. Гартман дал серию своих акварелей, в числе их лучшей была изображающая Castello Vecchio[243]. Мусоргский передал в звуках мрачные, старые залы замка, где когда-то раздавалась песнь трубадура. Так и не выходит из памяти эта песнь… И вся Флоренция — это запечатленная мрамором песнь торжествующего зодчества. Глубокое очарование! И вспомнился другой наш музыкальный гений — Глинка, давший нам романс «Бедный певец» с проникновенными словами Жуковского: «Что жизнь, когда в ней нет очарованья?»[244].

Впервые приезжая в Рим, теряешься в обширном океане искусства, но вместе с тем приобретаешь особое чувство осознанной удовлетворенности, ощущая силу и мощь окружающего, и сам как-то становишься крепче и увереннее. Изучать Рим нужно годами и для этого нужно жить в этом удивительном городе. Как малозначаще слово «город» в отношении Рима. Это вековое собрание человеческого гения, ибо только гениальные зодчие, художники могли создать Форум, Пантеон, Колизей, собор Петра. <Насыщенные, глубоко ушедшие в землю, на многие метры, все еще лежат остатки зданий Рима цезарей. Решительно нет никакой надобности сразу охватывать Рим, да это и невозможно! Приезжая в немецкий Ротенбург, к обеду можно зорко охватить и воспринять весь его средневековый, чисто немецкий облик; любой город северной Италии или юга поддается такому зрительному охвату, и целостное получается впечатление>[245].

Здесь достаточно любого угла, чтобы замереть на месте и быть охваченным новым, совершенно неожиданным. Гравюры, фото, описания совершенно не передают сущности Рима, величайшего животворного источника искусства. Архитектору понятен масштаб зданий только здесь. Сравнения излишни, но абсолютное понятие о масштабности можно усвоить только здесь. <Рассуждать, сравнивать не приходится, только смотришь>[246] и наслаждаешься. Ежеминутное ощущение радости жизни даже в дни, когда потоки дождя струями бегут со ступеней Испанской лестницы, прогоняя девочек и мальчишек с их пучками разнообразных цветов.

Миновать Рим нельзя, если вступаешь в Италию, но его нужно осматривать последним, <оставлять последней частью всей поэмы, которая теперь, за давностью лет, может назваться поездкой по былой Италии, той Италии, еще не знающей ужасов войны. Говорят, теперь все изменилось в Италии, и, особенно, в Риме>[247]. Теперь отчасти изменилось архитектурное лицо Рима. Уже и тогда прокладывали новые улицы и застраивали старые кварталы за Тибром новыми доходными домами. <Но вечные красоты остаются за пределами современных условий жизни>[248].

Дворцы и виллы Рима неповторимы и далеки от уютных простеньких окраинных вилл Флоренции, или насыщенных роскошью вилл Генуи, или безликих дворцов Неаполя, <куда, к сожалению, не попадешь из Рима, а следовало бы обратно совершать поездку. В Риме искусство серьезно, цельно и дает неизмеримую школу>[249]. Приходится сожалеть, что не было тогда достаточной подготовки к восприятию античного мира, хотя бы и полуразрушенных фрагментов Форума, терм и прочих элементов классической архитектуры, <такой мощной, глубоко продуманной и так удивительно мастерски выполненной>[250].

Рим. Мемориал Виктора Эммануила. Открытка конца XIX в.

Утомительны были дни созерцания. Ночью, изможденный, задавленный колоссальностью и впечатлениями, с отяжелевшей головой долго возишься в неуютной постели, чтобы заснуть. О Риме написано много и все же, прочтя это многое, неудовлетворенность появляется: непередав[аемое чувство] блаженства истинного созерцания ощутимого воочию Рима. <Разве это не счастье, видеть и осязать всю эту жизнь иного народа в ином городе. Рим совсем иной из итальянских городов. И тип народа иной, он резко очерчен, особенно в женщинах, не говоря об их костюме, особенно в бедном классе. Войлочная шляпа и баранья куртка не редкость. Нередко с цветистыми передниками темно-синих юбок из толстой холстины и белыми покрывалами, плоским концом заканчивающими головной убор. У неаполитанок встречаешь и темное платье богатой римлянки. Свой покрой и своя южная речь, крикливая, с неизбежным дополнением жестикуляций. Я часто думал, что было бы с неаполитанцем, если бы ему при разговоре связать руки? Вероятно, он замолчал бы!>[251]

На крыше собора Св[ятого] Петра хорошо посидеть, наблюдая расстилающуюся площадь, охваченную берниниевской колоннадой[252] с двумя взлетающими струями неумолчного фонтана. За площадью весь город с его дворцами и церквами. За городом виллы тонут в садах, охраняемые ожерельем гор. Внизу шумный людской муравейник, а здесь, на крыше, своя жизнь: сторожа настроили здесь шалаши, натаскали земли целые ящики и посадили лук и салат. Здесь же держат даже и козу. Белье сушится, дети возятся, грязь и попрошайничество неизбежное, <как только увидят путешественника>[253]. Нужда снаружи храма, а внутри раззолоченные карнизы обрамляют роскошную громаду соборного интерьера. Св[ятой] Петр — это точка, куда сходились радиусы мировой власти католицизма.

Рим. Дворец Выставок на виа Национале. Открытка начала XX в.

Рим. Въезд в тоннель под Квиринальским холмом. Открытка начала XX в.

Неаполь. Панорама города и Везувия от могилы Вергилия. Открытка начала XX в.

Театральное зрелище католической обрядности в Риме доведено до совершенства. <(Вена копирует Рим в большей степени, чем Зальцбург, Мюнхен, и, тем более, упрощено богослужение в парижской Notre-Dame.) Только одна русская церковная служба способна была также зачаровывать народ в торжественном, но не понятном ему песнопении и чтении шестопсалмий на славянском языке>[254].

Уехал я в Неаполь. Беззаботность какая-то, видимо, среди богатой природы. Неприхотливость до нищеты. Необычайность пейзажа с вечно дымящимся Везувием. <Портичи. Узкие улицы Помпей с миниатюрными домами. Обломки колонн, остатки стен с росписью>[255].

Неаполь. Порт. Фото начала XX в.

Сладостное безделье, на берегу сидеть можно, не считаясь со временем, смотреть на Сорренто, на голубой флером окутанный Капри — это разнеживало и вливало чувство покоя.

Врубель писал свой замечательный занавес в театре Мамонтова[256], исключительно охваченный впечатлением Неаполя, когда смотришь на него с плоской крыши какого-нибудь дома с нагорной стороны.

Везувий — вечный магнит, к нему тянутся все, не только любознательные путешественники, чтобы взглянуть в пасть этого чудовища, извергающего дымящуюся лаву, но и жители, лепящие хижины у подножья, среди самого сочного, сладкого винограда. Дома без окон, одна дверь освещает каменный ящик для спанья, только дверь дает свет и его довольно под жгучим солнцем.

Палермо. Городской собор. Фото XX в.

Палермо. И страж ее Monte Pellegrino[257], молчащая под городом гора[258].

Сор на улицах, экзотика в природе и архитектуре, переходящей в дурной вкус сгущенного украшательства. Стиля нет, и не может быть на этом необычайном острове, где вечно зеленые олеандры, пальмы стелются к морю, а над ним ярко-ярко белеет снеговая вершина Этны[259]. Общественный сад у рейда[260] с необычайной зеленью диковинных растений. Запах морских испарений, горячий юг — все это осталось там позади парохода, тихо отплывающего в Ливорно[261].

Но время так незаметно летит! Уже нужно домой, где соскучились обо мне мои постройки. Сладостная грусть охватывает, когда прощаешься с этими прелестными малыми городками Тосканы, тихо дремлющими, покрываясь провинциальной пылью, заволакиваясь вечерним туманом, со звоном кампанил. Но «Ave Maria»[262] заставит остановиться на минуту только бредущего с работы бедняка, да машинально перебирающего четки в рукаве сутаны аббата, направляющегося выпить рюмку вермута от своих «трудов».

Пора домой!

Обычно, едучи за границу, я никогда не занимался специальной подготовкой по описаниям их и путеводителям, а всегда отдавался непосредственному чувству зрительных восприятий. Еще меньше было охоты педантично штудировать перед поездкой историю архитектуры и искусства стран зарубежных, а Италии особенно. Проверять по «натуре» книжное знание хорошо, но непосредственные и неожиданные впечатления всегда острее и глубже.

А вот разобраться в этих впечатлениях необходимо, и делаешь кратковременную остановку на обратном пути на тихих итальянских озерах, <где-нибудь в Комо или Белладжио>[263].

Нужно сожалеть, что в период увлечения модерном мы сгоряча отбросили Виньолу, <без канонов, без ордера и без знания классического искусства (архитектуры) жили мы в те годы>[264]. А как бы эти знания помогли уяснить много.

Глава 20

Старообрядцы

Поездка в Италию растрясла мой карман! Как было кстати, когда я вернулся в Москву, выиграть дело с Иерусалимским патриаршим подворьем[265]. На Пречистенском бульваре был огромный участок земли, выходящий в Филипповский пер[еулок] с небольшой церковью Филиппа и старым небольшим домом. Богатые и скаредные монахи-греки, владевшие этим участком, решили строить большой доходный дом. <Фанатик, славянофил старик Н. Н. Дурново, постоянно имевший дела с сербами, греками, монахами и Иерусалимом, порекомендовал настоятелю этого Иерусалимского подворья архитектором меня>[266].

Заказан был проект мне.

В срок я выполнил заказ и отправил чертежи и смету настоятелю архимандриту Афанасию, взял расписку в получении материалов. <На всякий случай! Уж очень жуликоваты были эти монахи-греки>[267].

Когда наступило время приступить к постройке, я получил смету обратно с предложением так ее пересоставить, чтобы цены вздуть. (Надо же подкормиться и настоятелю, и, главное, эконому, тогдашнему завхозу.) Я отказался и потребовал ввести на строительстве строгий учет материалов, рабсилы и сдать постройку подрядчикам с торгов.

Такое ведение дела было неприемлемым для этих жуликоватых монахов.

За проекты, рабочие чертежи и сметы платить мне отказались, аванса же (задатка) я в своих работах обычно не брал, да и вообще в архитектурной практике тогда это не применялось.

Знакомому моему известному присяжному поверенному М. Ф. Ходасевичу я поручил это дело.

Опытный адвокат, он сумел выиграть дело, причем монахи обнаглели до того, что в окружном суде защитник их Метакса заявил: «Никакого проекта подворье не поручало, иск неосновательный и т. д., словом, я не я, ничего не знаем!»

Ходасевич в ответ молча предъявляет председателю суда визитную карточку архимандрита Афанасия, где написано его рукой, что чертежи и смету заказанного проекта от такого-то получил. Суд, конечно, присудил мне заплатить полностью, согласно расценке экспертизы. О таком скандальном поведении греков была помещена пространная заметка в газетах.

Деньги получились вовремя, можно было работать в более спокойных условиях. А подобный случай научил меня не всегда быть доверчивым. Нужно отдать справедливость московским купцам, с которыми мне вскоре пришлось иметь дела, — они всегда рядились, прося уступить хотя бы немного, но всегда аккуратно платили. В моей практике подобных случаев более не было.

Однажды ко мне явился молодой человек Н. П. Ануфриев, пожелал познакомиться, так как он был горячим поклонником русского народного искусства и русской старины; оказался симпатичным типом русского человека. Из старообрядческой[268] семьи Ануфриевых, его отец П[етр] И[ванович] был в то время председателем правления т[оварищест]ва М. С. Кузнецова (фабрики фарфора)[269]. С ним я тоже познакомился. Любопытный тип чисто русского самородка. Сторож при фабрике, бедняга, безграмотный, нигде не учившийся, он выбился [в люди], сам научился грамоте и, в конце концов, писал вполне грамотно. Уже будучи во главе огромного фабричного предприятия, написал две книги о производстве фарфора[270]. Своим детям дал отличное образование, и новый мой знакомый Н. П. Ануфриев после Московского университета некоторое время учился за границей. Крепкий в своем старообрядчестве он стал секретарем второй Московской общины старообрядцев-поморцев, проводил их съезды и был неутомимым работником. После революции стал профессором по текстилю, области ему знакомой, чем он давно занимался. Стал бывать у меня. Привел ко мне какого-то румяного лысого молодого человека, откормленного, кругленького. Это был Елисей Поляков, сын известного И. К. Полякова фабриканта, стоящего во главе правления мануфактуры Викулы Морозова. <Окончив коммерческую академию, Елисей Поляков стал продолжать свое образование.

Вид Богородска. Фото начала XX в.

Его отец предложил ему на выбор: университет или кругосветное путешествие. Е. Поляков выбрал последнее и поехал в Америку с каким-то бывалым инженером.

Удачно съездил и в Японию, и Китай, где были торговые связи у отца. Это путешествие, конечно, образовало Елисея, и еще более он воспитал себя самообразованием.

Его жена была музыкантшей, сменила рояль на арфу, истерически кидалась из стороны в сторону. Пожелала отделать свой дом, находившийся при фабрике в Обираловке>[271].

Наше знакомство укрепилось. Елисей часто бывал у меня, он увлекательно говорил, рассказывая о своей поездке вокруг света, интересовался многим и проявлял поверхностное тяготение к искусству. Дом ему я отделал, где интерьеры были решены просто, и лишь кабинет ему я сделал по типу русского теремка, с искусственным подшивным коробовым сводом, с окнами в оправе из слюды, изразчатой печью из абрамцевской майолики и большим резным панно с раскраской на тему «Корабли Садко в синем море»[272].

С увлечением все это я рисовал, наблюдал за выполнением всякой мельчайшей детали и часто посещал этот дом, где стал находить для себя отдых с вечера субботы и в воскресенье. Кругом был лес, пруд, все виды спорта, тогда входил в моду теннис, и увлекались игрой в русские «городки». Вскоре я перешел и к более крупной работе. Намечена была постройка старообрядческой церкви[273].

<После кошмарных дней декабря 1905 г. революция сделала свое дело. Жизнь встряхнулась>[274].

Пресловутые «свободы» 1905 г.[275] коснулись и свободы вероисповеданий.

Еще в 1903 году появился царский манифест, где «предоставлялось всем подданным нашим и православных, и иноверных исповеданий свободное отправление их веры и богослужение по обрядам оной» (манифест 26 февраля 1903 г.)[276].

Но этому манифесту не верили, хотя и распечатаны были старообрядческие храмы в Рогожской, до того времени закрытые правительством[277]. <Под натиском народного недовольства, под силой сложившихся обстоятельств после позорной Русско-японской войны 1904 г., когда Россия трещала по всем швам, вспыхнула неизбежная революция. Никакие кровавые меры царского правительства не могли остановить роста общественности, и «обновление» стало логически закономерным>[278].

Портрет Арсения Ивановича Морозова (1850–1932) — владельца Богородско-Глуховской мануфактуры

В 1905 г. Комитет министров разработал «действительные (!) меры к устранению стеснений в области религии».