Полка. О главных книгах русской литературы

Харитон Платонов. Цыганка с бубном. 1877 год[234]

В беседе со стариком и Земфирой Алеко воспроизводит руссоистскую критику городской цивилизации: там люди не знают природной жизни, «стыдятся» естественной «любви», «гонят мысли», «торгуют волей», «просят денег да цепей». Вывод:

Что бросил я? Измен волненье, Предрассуждений приговор, Толпы безумное гоненье Или блистательный позор.

Здесь в Алеко проступают черты романтического героя-беглеца, противостоящего толпе. Однако бросающаяся в глаза близость процитированных строк стихотворению Пушкина «Дружба» (1824–1825) свидетельствует о более глубоком конфликте, заложенном в саму природу общества, в котором естественные чувства (дружба или любовь) немедленно искажаются и превращаются в пороки:

Что дружба? Лёгкий пыл похмелья Обиды вольный разговор, Обмен тщеславия, безделья Иль покровительства позор.

Почему Алеко не удаётся стать цыганом?

Это центральный вопрос пушкинской поэмы. Формально Алеко цыганом поначалу становится — два года он живёт и кочует с табором на лоне природы, он волен и любим, «с пеньем зверя водит» и «к бытью цыганскому привык». Однако проблема заключается в том, что человек — это не производная от той среды, в которой он находится. Алеко воплотил свои мечты в реальность, он — один из цыганов, однако счастливым, подобно им, он так и не становится.

Почему? Виною всему — страсти, т. е. внутренняя природа человека, которую невозможно изменить, его «судьба»: «И всюду страсти роковые, / И от судеб защиты нет». Фактор «страстей» подчёркивается Пушкиным неоднократно. Страсти проявляют себя на «бессознательном» уровне, как мы бы сейчас сказали. Сам герой не осознаёт причины разлада с цыганской жизнью. Алеко вспоминает о прежней жизни — «волшебной славе», «роскоши» и «забавах» (атрибуты цивилизованного мира), но они его до поры до времени не тревожат, он — «беспечен». И тем не менее порой его посещает неведомая тоска: «И грусти тайную причину / Истолковать себе не смел». Эта грусть — предчувствие «судьбы», следствие того, «как играли страсти его послушною душой!». «Они проснутся: погоди!»

И здесь философская линия вновь смыкается с любовной: проверку страстями Алеко проходит в процессе отношений с Земфирой. Полная свобода оказывается для Алеко неприемлемой — он поддаётся страстям, мстит и в этот момент перестаёт быть цыганом, теряя свою свободу[235]. Он «наслаждается мщеньем». В разговоре со стариком Алеко выступает в амплуа классического злодея: убийство спящего и беззащитного врага, «свирепый смех», немедленно усиленный повтором — «И долго мне его паденья / Смешон и сладок был бы гул». Итог подводит сама Земфира: «…мой муж ревнив и зол». От цыганской и человеческой добродетели не остаётся и следа. Причина — сама природа человека, управляющая им часто помимо его собственного желания.

Зачем старик рассказывает Алеко историю о римском изгнаннике — Овидии?

Прежде всего заметим, что изгнанный «полудня житель» выполняет важную функцию в сюжете поэмы — своеобразного двойника героя. Таких двойников в тексте несколько — помимо Овидия, это сам старик цыган в рассказе о его молодости и любви к Мариуле, а также повествователь в эпилоге поэмы. Двойники несут с собой альтернативные версии событий, показывают, как они могли бы развиваться. Это фон для действий Алеко. Сравнивая Алеко с «двойниками», мы можем лучше понять мотивировку поступков главного персонажа.

Что мы узнаём о «полудня жителе» из текста поэмы? Он оказался на берегах Дуная в изгнании по воле «царя», он был поэтом, не приспособленным к повседневной жизни («Чужие люди за него / Зверей и рыб ловили в сети») старцем и скитальцем. Более того, жизнь в Бессарабии его тяготила, он стремился вернуться домой и умер на чужбине, «и завещал он, умирая, / Чтобы на юг перенесли / Его тоскующие кости». Алеко уточняет, что речь идёт о римском поэте.

В пушкинских строках современники без труда распознавали аллюзию на судьбу Овидия. Публий Овидий Назон был сослан Августом в 8 году нашей эры по непонятному до сих пор обвинению во время распри Юлиев и Клавдиев, боровшихся за влияние на императора. С точностью можно сказать, что поводом к ссылке стали именно литературные тексты Овидия. Место ссылки — город Томы (румынская Констанца) на Чёрном море, рядом с устьем Дуная, где поэт и скончался. Таким образом, Овидий был сослан не в Бессарабию, и Пушкин об этом знал.

Как бы то ни было, описание «бессарабских» страданий Овидия проецируется, во-первых, на сюжет поэмы, во-вторых, на биографический миф самого Пушкина. Овидий был свободен, но несчастлив, поскольку тосковал по отечеству. В сущности, то же происходит и с Алеко: цыганская вольность не привела его к счастью. Сначала кажется, что Алеко и Овидий принципиально по-разному воспринимают Бессарабию, однако затем выясняется, что они похожи: их прежняя жизнь имеет над ними большую власть. Сам же Пушкин проявлял в тот период особый интерес к Овидию (что, в частности, выразилось в стихотворении «К Овидию», 1821 года, посвящённом римскому поэту). Параллели в судьбе понятны — ссылка по воле императора в наказание за стихотворный текст в отдалённую провинцию. Впрочем, этим сходство и ограничивалось: «Суровый славянин, я слёз не проливал… ‹…› Изгнание твоё пленяло втайне очи, / Привыкшие к снегам угрюмой полуночи». В последних строках чувствуется даже ирония: одно и то же место ссылки было севером для Овидия и югом — для Пушкина.

Древнеримский поэт Овидий Назон. Гравюра Джеймса Годби по рисунку Джованни Баттисты Чиприани. 1815 год.

Описание бессарабских страданий Овидия проецируется на сюжет поэмы и на биографический миф самого Пушкина[236]

Почему о намерениях Земфиры изменить Алеко мы узнаем из её песни?

Песня — непременный атрибут цыганской жизни. Страсть этого народа к музыке была известна и за пределами Бессарабии. В частности, столичные цыгане, общество которых часто любили жившие в Петербурге и Москве русские дворяне, отличались именно ярко выраженными способностями к пению.

«Литературная» песня Земфиры — «Старый муж, грозный муж…» — основана на подлинной песне, но не цыганской, а молдавской[237]. На первый взгляд, её слова лишь косвенно относятся к Алеко. Герой — отнюдь не «седой» старик, которому Земфира противопоставляет «молодого» и «смелого» любовника из песни. Однако цыганка не скрывает, что прямым адресатом её высказывания служит именно Алеко: «Я песню про тебя пою».

Именно благодаря песне настоящее цыганской вольной жизни соединяется в поэме с прошлым. Песня выступает в функции предсказания. Старый цыган замечает Алеко, что она «во время наше сложена»: «Её, бывало, в зимню ночь / Моя певала Мариула, / Перед огнём качая дочь». Чем закончилась история старика и Мариулы, мы знаем. Знает это и Алеко. Однако случившееся прежде повторяется лишь наполовину. Цыганка изменяет мужу, но Алеко мстит, вопреки тому, что сделал в своё время цыган. Алеко сделан прозрачный намёк на измену и дана рекомендация, как поступить в этом случае, однако он решает иначе. Алеко нарушает привычный для цыган ход событий и тем самым порывает с природным миром вольного народа.

Что означают сны Алеко?

Сны важны в поэме, поскольку именно в этом состоянии обнаруживают себя «роковые страсти» человека, проявляется его истинная природа. Характерно, что «страсти» у Пушкина «просыпаются» именно в то время, когда человек засыпает.

Снов в «Цыганах» несколько. Сном заканчивается эпизод знакомства старика и Алеко. Герой остаётся в таборе, после чего Земфира говорит: «Но поздно… месяц молодой / Зашёл; поля покрыты мглой, / И сон меня невольно клонит…» Цыгане живут в соответствии с природным циклом — месяц указывает на время сна. Эта параллель вновь появится в поэме: старик будет объяснять Алеко суть цыганской «естественной» любви через сравнение женского сердца с луной.

Первый сон Алеко пугает Земфиру: «О мой отец! Алеко страшен. / Послушай: сквозь тяжёлый сон / И стонет, и рыдает он». Старик предполагает, что это «домашний дух», согласно русскому преданью, мучающий героя. Во сне Алеко произносит «другое имя» с «хриплым стоном» и «скрежетом ярым». Проснувшись, он помнит лишь «страшное» сновидение о Земфире, которому он, по совету цыганки, отказывается верить. Мы точно не знаем, чье имя произнёс Алеко, но можно предположить, что речь идёт о другой женщине из его тёмного прошлого. Таким образом, во сне проявляют себя «страшные» наклонности Алеко. Страсть к насилию, связанному с изменой, усилена намёком на прежнюю, «цивилизованную», жизнь героя.

Второй сон Алеко предшествует кровавой развязке поэмы. Здесь границы сна и реальности будто исчезают. Герой спит — и, пользуясь этим, Земфира встречается с молодым цыганом. Во сне Алеко является «смутное виденье», которое заставляет его проснуться и обнаружить, что Земфира исчезла. Он идёт на курган с могилами и застаёт там Земфиру и её возлюбленного. При этом Алеко не понимает, спит ли он или бодрствует: «Идёт… и вдруг… иль это сон?» Порочная страсть переходит из сна в реальность. Наконец, в финале основного текста поэмы сон как время, когда тайные страсти становятся явью, больше уже не нужен, он выполнил свою функцию. Именно поэтому Алеко не спит: «Настала ночь: в телеге тёмной / Огня никто не разложил, / Никто под крышею подъёмной / До утра сном не опочил».

Как жизнь старика связана с жизнью Алеко?

Старик рассказывает о своей любви к Мариуле в центральный с философской точки зрения момент поэмы — во время спора о ревности между Алеко и цыганом. В этой перспективе биография старика очень важна — она указывает Алеко на «правильный» любовный сценарий, который соответствует поведению свободного человека.

Старый цыган утешает Алеко, который осознал, что Земфира его не любит: «Здесь люди вольны, небо ясно, / И жёны славятся красой». В среде цыган социальные отношения не строятся в соответствии с «законами» и условностями, но лежат вне всяких правил, организованы «естественным образом» в полном соответствии с желаниями человека. Для пущей убедительности старый цыган сводит «теорию» и «жизнь» — рассказывает собственную историю. Любовь старика к Мариуле — история «старая», это свидетельство о традиции, давнем обыкновении. Мариула любила цыгана, тогда ещё молодого, «только год» (Земфира же любит Алеко два года). Поведение Мариулы подчёркивает её свободу от любых внешних обязательств: она оставила мужа ради, по сути, случайного увлечения (два цыганских табора «Две ночи вместе ночевали. / Они ушли на третью ночь»), при этом «бросив маленькую дочь». Последствия для старика оказались поистине ужасны: «…с этих пор / Постыли мне все девы мира». Тем не менее поведение Мариулы не вызывает у него особого удивления и порицания: «Кто в силах удержать любовь?» Практика полностью соответствует теории. Алеко ревнив — именно поэтому он не принимает цыганской свободы.

Почему Алеко изгоняют из табора?

Важно, что Алеко не казнят, а изгоняют. Он не несёт того наказания за убийство, которое предусмотрено гражданскими законами «городской» жизни. Собственно, именно это и сообщает Алеко отец Земфиры при прощании: «Мы дики, нет у нас законов». Однако эта «дикость» вполне в руссоистском духе трактуется Пушкиным как позитивное качество, отсутствие государственного насилия: «Мы не терзаем, не казним».

Старый цыган выносит приговор Алеко — это не авторское суждение, оно принадлежит одному из персонажей поэмы, носителю определённого мировоззрения. Судьба Алеко — это не цыганская «дикая доля», а страсти цивилизованного человека, который хочет «воли» «только для себя». Однако, как известно, «свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого». Когда оказывается, что Земфира, не скованная «законом», любит другого, Алеко вдруг вспоминает о «своих правах», т. е. о «законе», от которого он изначально бежал. Он воспринимает Земфиру («подругу») как свою «законную жену», если угодно, как «собственность». По наблюдению Юрия Лотмана, здесь Пушкин прямо следует за Руссо, который писал в трактате «О происхождении неравенства»: «Караибы — народ, менее других удалившийся от естественного состояния, — наиболее миролюбиво разрешают возникающие на этой почве столкновения: им почти не знакомо чувство ревности, хоть они и живут в жарком климате, где страсти эти всегда, по-видимому, бывают более деятельны»[238].

В сцене изгнания Алеко Пушкин дополнительно подчёркивает «добродетельность» цыган: «Мы робки и добры душою, / Ты зол и смел». «Доброта» и «робость» не синонимичны христианскому смирению. Они служат свойствами свободного естественного человека в доцивилизованный и дообщественный период его бытия, это этика анархии и тотальной свободы вне рамок морали.

Здесь уместно вспомнить и о расхождении между Пушкиным и Руссо по вопросу о первобытном состоянии человека. В изображении французского философа люди в естественном состоянии были принципиально одиноки. Это существенно, поскольку, по Руссо, как только возникает общество, союз между людьми, сразу же является и неравенство, а за ним и другие пороки, свойственные просвещению и цивилизации. У Пушкина мы видим иную картину: цыгане связаны между собой, но живут при этом по законам природы. Впрочем, выводы читатель должен делать сам.

В чём смысл эпилога к поэме?

В эпилоге Пушкин намеренно усложняет сюжет поэмы. На первый взгляд, мораль истории кажется понятной: Алеко не прошёл испытание цыганской вольностью, его погубили бушевавшие в нем «страсти». В итоге он оказался изгнан из счастливого «природного» мира табора. Однако выясняется, что естественная свобода цыган — вымысел, фикция. Поэма заканчивается следующими стихами:

Но счастья нет и между вами, Природы бедные сыны!.. И под издранными шатрами Живут мучительные сны. И ваши сени кочевые В пустынях не спаслись от бед, И всюду страсти роковые, И от судеб защиты нет.

Счастья нет не только в городах, но в мире цыган. Общество, не знающее пороков, — это всего-навсего поэтический вымысел.

Что именно наводит автора на эту печальную мысль, не вполне понятно, однако итоговый вывод заставляет иначе — в куда более трагическом свете — посмотреть на содержание поэмы: проблема состоит не только и не столько в личности Алеко, сколько в самом мироустройстве, где страсти не знают преград и способны проникнуть даже в самое простое и свободное сообщество людей.

Александр Грибоедов. «Горе от ума»

О чём эта книга?

В середине 1820-х годов Александр Чацкий — молодой остроумный дворянин и пылкий гражданин — после трёхлетнего отсутствия возвращается в Москву, где он вырос в доме крупного чиновника Фамусова, и спешит к любимой девушке — дочери Фамусова, Софье. Но культурная дистанция с прежним окружением оказывается непреодолимой: Софья полюбила лицемера и карьериста Молчалина, а самого Чацкого за неуместные проповеди объявляют сумасшедшим.

Спустя несколько лет после победы в Отечественной войне и московского пожара патриотический подъём сменяется ропотом против наступившей реакции («аракчеевщины»), а патриархальный московский уклад уходит в небытие — и напоследок оказывается запечатлён язвительным москвичом.

Когда она написана?

Грибоедов задумал свою главную пьесу в 1820 году в Персии, где служил по дипломатической линии (есть свидетельства, что замысел возник раньше, но они недостоверны). Первые два действия Грибоедов написал в Тифлисе, куда ему удалось перевестись осенью 1821 года и где он впоследствии сделал карьеру при генерале Ермолове. Оставив на время службу весной 1823 года и собрав на московских балах новый материал для комедии, Грибоедов пишет действия III и IV летом 1823 года в селе Дмитровском Тульской губернии, где гостит у своего старинного друга Степана Бегичева. В начале лета 1824 года, отправившись в Санкт-Петербург пробивать готовую комедию через цензуру, Грибоедов в дороге придумывает новую развязку и уже в Петербурге сильно перерабатывает комедию. Он просит Бегичева никому не читать оставшейся у него рукописи, потому что с тех пор Грибоедов «с лишком восемьдесят стихов, или, лучше сказать, рифм переменил, теперь гладко, как стекло». Работа над комедией продолжалась ещё долго — последней авторизованной версией считается так называемый Булгаринский список, который Грибоедов вручил своему издателю и другу Фаддею Булгарину 5 июня 1828 года, накануне своего возвращения на Восток.

Иван Крамской. Портрет писателя Александра Сергеевича Грибоедова. 1875 год[239]

Как она написана?

Дмитрий Кардовский. Иллюстрация к комедии «Горе от ума». 1912 год[240]

Разговорным языком и вольным ямбом. То и другое в русской комедии было абсолютным новшеством. До Грибоедова вольный ямб, то есть ямб с чередующимися стихами разной длины, использовался, как правило, в маленьких стихотворных формах, например в баснях Крылова, иногда в поэмах с «несерьёзным содержанием», таких как «Душенька» Ипполита Богдановича. Такой размер позволяет наилучшим образом использовать и привлекательность стихотворных средств (метр, рифму), и интонационную свободу прозы. Строки разной длины делают стих более свободным, близким к естественной речи; язык «Горя от ума» со множеством неправильностей, архаизмов и просторечий воспроизводит московский выговор эпохи даже фонетически: например, не «Алексей Степанович», а «Алексей Степаноч». Благодаря афористичному слогу пьеса сразу после появления разошлась на пословицы.

Как она была опубликована?

Закончив первый вариант комедии, которая сразу же была запрещена цензурой, Грибоедов в июне 1824 года отправился в Петербург, надеясь там благодаря своим связям провести пьесу на сцену и в печать. Тем временем «Горе от ума» уже широко ходило по рукам в списках.

Потеряв надежду издать комедию целиком, 15 декабря 1824 года драматург опубликовал фрагменты (явления 7–10 действия I и всё действие III) в булгаринском театральном альманахе «Русская Талия», где текст подвергся цензурной правке и сокращениям. Последовавшее за публикацией обсуждение в печати ещё стимулировало читательский интерес и тиражирование рукописных копий. Драматург и переводчик Андрей Жандр рассказывал, что у него «была под руками целая канцелярия: она списала „Горе от ума“ и обогатилась, потому что требовали множество списков»[241]. Отдельным изданием комедия впервые была напечатана уже после смерти автора, в 1833 году — полностью, но с цензурными купюрами. Ни это издание, ни последующее, 1839 года, не остановило изготовление списков — писатель и критик Ксенофонт Полевой писал позднее: «Много ли отыщете примеров, чтобы сочинение листов в двенадцать печатных было переписываемо тысячи раз, ибо где и у кого нет рукописного „Горя от ума“? Бывал ли у нас пример ещё более разительный, чтобы рукописное сочинение сделалось достоянием словесности, чтобы о нём судили как о сочинении известном всякому, знали его наизусть, приводили в пример, ссылались на него и только в отношении к нему не имели надобности в изобретении Гуттенберговом?»[242]

Таким образом, «Горе от ума» стало первым произведением, массово тиражировавшимся в самиздате. Полностью и без купюр комедия была напечатана только в 1862 году.

Что на неё повлияло?

В «Горе от ума» очевидно влияние французской салонной комедии, которая царила в то время на сцене. Грибоедов в начале литературной карьеры и сам отдал дань этой традиции — спародировал её в пьесе «Молодые супруги» и вместе с Андреем Жандром написал комедию «Притворная неверность» — переработку пьесы Никола Барта. Повлияла на Грибоедова и русская стиховая комедия 1810-х годов, в частности Александр Шаховской, который разрабатывал приёмы вольного стиха ещё в «Липецких водах» и в комедии «Не любо — не слушай, а лгать не мешай», с которой «Горе от ума» местами совпадает и словесно, и сюжетно.

Современная Грибоедову критика указывала на сюжетное сходство «Горя от ума» с «Мизантропом» Мольера и с романом Кристофа Виланда «История абдеритов», в котором древнегреческий философ Демокрит возвращается после странствий в родной город; глупые и невежественные сограждане Демокрита считают его естественнонаучные опыты колдовством и объявляют его безумным.

Сам Грибоедов во многом ориентировался на ренессансную драматургию — в первую очередь на Шекспира, которого (хорошо зная английский язык) читал в оригинале и ценил за свободу от жанровых канонов и ограничений: «Шекспир писал очень просто: немного думал о завязке, об интриге и брал первый сюжет, но обрабатывал его по-своему. В этой работе он был велик»[243].

Искусству построения сюжета Грибоедов учился у Бомарше. Наконец, в истории любви Софьи к Молчалину исследователи усматривают балладный сюжет — своеобразную пародию на балладу Жуковского «Эолова арфа»; видимо, небезосновательно, потому что Жуковский был для Грибоедова важным эстетическим противником.

Наиболее ранняя из рукописей комедии, 1823–1824 годы. Принадлежала другу Грибоедова Степану Бегичеву[244]

Как её приняли?

Едва закончив комедию в июне 1824 года в Петербурге, Грибоедов читал её в знакомых домах — и, по собственному его свидетельству, с неизменным успехом: «Грому, шуму, восхищению, любопытству конца нет». После публикации отрывков из комедии в «Русской Талии» обсуждение переместилось в печать — откликнулись все важные русские журналы: «Сын отечества», «Московский телеграф», «Полярная звезда» и так далее. Здесь наряду с похвалами живой картине московских нравов, верности типажей и новому языку комедии раздались первые критические голоса. Споры вызвала прежде всего фигура Чацкого, которого такие разные по масштабу критики, как Александр Пушкин и позабытый теперь Михаил Дмитриев, упрекали в недостатке ума. Последний ещё ставил Грибоедову на вид неестественность развития сюжета и «жёсткий, неровный и неправильный» язык. Хотя претензии Дмитриева дали жизнь многолетней дискуссии, сам он сделался предметом осмеяния, например в эпиграмме пушкинского друга Сергея Соболевского:

«Собрались школьники, и вскоре / Мих<айло> Дм<итриев> рецензию скропал, / В которой ясно доказал, / Что „Горе от ума“ не Мишенькино горе». Влиятельный критик Николай Надеждин, ценивший «Горе от ума» высоко, при этом отмечал, что пьеса лишена действия и написана не для сцены, а Пётр Вяземский назвал комедию «поклёпом на нравы».

Язык Грибоедова удивил многих современников Грибоедова, но удивление это было чаще всего радостным. Бестужев-Марлинский хвалил «невиданную доселе беглость и природу разговорного русского языка в стихах», Одоевский называл Грибоедова «единственным писателем, который постиг тайну перевести на бумагу наш разговорный язык» и у которого «одного в слоге находим мы колорит русский».

В общем и целом, за исключением одного Белинского, в 1839 году написавшего разгромную критику на «Горе от ума», самобытность, талантливость и новаторство комедии ни у кого больше не вызывали сомнений. Что до политической подоплёки «Горя от ума», то её, по понятным цензурным соображениям, прямо не обсуждали до 1860-х годов, когда Чацкого всё чаще стали сближать с декабристами — сперва Николай Огарёв, за ним Аполлон Григорьев и, наконец, Герцен; именно эта трактовка образа Чацкого впоследствии воцарилась в советском литературоведении.

Что было дальше?

«О стихах я не говорю, половина — должны войти в пословицу», — сказал Пушкин сразу после появления «Горя от ума» и оказался прав. По частоте цитирования Грибоедов опередил, наверное, всех русских классиков, включая даже прежнего чемпиона Крылова. «Счастливые часов не наблюдают», «Свежо предание, а верится с трудом» — множить примеры бессмысленно; даже строка «И дым Отечества нам сладок и приятен!» воспринимается теперь как грибоедовский афоризм, хотя Чацкий в этом случае цитирует Державина.

Фамусовское общество стало нарицательным понятием, как и отдельные его представители — «все эти Фамусовы, Молчалины, Скалозубы, Загорецкие». В определённом смысле нарицательной стала и сама «грибоедовская Москва» — так озаглавил книгу Михаил Гершензон, описавший типичный московский барский уклад на примере конкретного семейства Римских-Корсаковых, причём во всех домочадцах он прямо увидел грибоедовских персонажей, а цитаты из документов подкрепил цитатами из комедии.

Из грибоедовской традиции выросла классическая русская драма XIX века: «Маскарад» Лермонтова, в чьём разочарованном герое Арбенине легко узнать черты Чацкого, «Ревизор» Гоголя — «общественная комедия», где уездный город с галереей карикатур воплощает собой всё российское общество, социальная драма Александра Сухово-Кобылина и Александра Островского. С этого времени обсуждение драматических общественных конфликтов комическими средствами, когда-то поразившее современников Грибоедова, стало общим местом, а жанровые рамки размылись. Более того, пьеса задала своеобразный новый канон. Долгое время театральные труппы набирались под «Горе от ума»: считалось, что состав актёров, между которыми хорошо распределяются грибоедовские роли, может играть весь театральный репертуар[245].

В кризисные моменты общественной мысли русская интеллигенция неизменно возвращалась к образу Чацкого, который всё больше сливался в культурном сознании с самим Грибоедовым: от Юрия Тынянова, в 1928 году исследовавшего в «Смерти Вазир-Мухтара» вечный вопрос о том, можно ли в России служить «делу, а не лицам» и не превратиться из Чацкого в Молчалина, — до Виктора Цоя, певшего «Горе ты моё от ума» («Красно-жёлтые дни») в 1990 году.

Как «Горе от ума» пробивало себе путь на сцену?

Первую попытку поставить комедию предприняли в мае 1825 года студенты Петербургского театрального училища при живом участии самого Грибоедова, мечтавшего увидеть свою непроходную пьесу «хоть на домашней сцене» (на большую сцену комедию не пускали как «пасквиль на Москву»). Однако накануне представления спектакль был запрещён петербургским генерал-губернатором графом Милорадовичем, который счёл, что пьесу, не одобренную цензурой, нельзя ставить и в театральном училище.

Следующую попытку предприняли в октябре 1827 года в Ереване, в здании Сардарского дворца, офицеры Кавказского корпуса, среди которых были и ссыльные декабристы. Театральный кружок был вскоре строго запрещён, поскольку повальное увлечение театром отвлекало офицеров от службы.

По некоторым сведениям, любительские постановки делались в Тифлисе при участии автора, а в 1830 году несколько молодых людей «разъезжали по Петербургу в каретах, засылали в знакомые дома карточку, на которой было написано „III акт Горя от ума“, входили в дом и разыгрывали там отдельные сцены из комедии»[246].

Грибоедов при жизни так и не увидел своей комедии на большой сцене, в профессиональной постановке. Начиная с 1829 года, когда отрывок был поставлен в Большом театре, пьеса постепенно пробивала себе дорогу в театр — сперва отдельными сценами, которые игрались в интермедии-дивертисменте среди «декламаций, пения и плясок». Полностью (хотя и с купюрами) «Горе от ума» было впервые представлено в Санкт-Петербурге, в Александринском театре, в 1831 году. Первым профессиональным исполнителем роли Чацкого стал актёр-трагик Василий Андреевич Каратыгин, брат Петра Каратыгина, по чьей инициативе студенты Петербургского театрального училища с энтузиазмом ставили пьесу пятью годами раньше. Сам Пётр Каратыгин, впоследствии известный драматург, в том же году дебютировал в литературе с двумя водевилями — второй из них назывался «Горе без ума».

Были ли у героев комедии реальные прототипы?

Критик Катенин в письме Грибоедову заметил, что в его комедии «характеры портретны», на что драматург возразил, что хотя у героев комедии и были прототипы, однако черты их свойственны «многим другим людям, а иные всему роду человеческому… Карикатур ненавижу, в моей картине ни одной не найдёшь». Тем не менее слухи и догадки о том, кто именно выведен в той или иной роли, стали распространяться уже зимой 1823/24 года, как только Грибоедов начал читать ещё не завершённую пьесу в знакомых домах. Сестра его тревожилась, что Грибоедов наживёт себе врагов — а ещё больше ей, «потому что станут говорить, что злая Грибоедова указывала брату на оригиналы»[247].

Так, прототипом Софьи Фамусовой многие считают Софью Алексеевну Грибоедову, двоюродную сестру драматурга, — при этом мужа её, Сергея Римского-Корсакова, считали возможным прототипом Скалозуба, а за домом её свекрови, Марьи Ивановны Римской-Корсаковой, в Москве на Страстной площади закрепилось название «дома Фамусова», его парадная лестница была воспроизведена в спектакле по пьесе Грибоедова в Малом театре. Прототипом самого Фамусова называют дядю Грибоедова, основываясь на одном отрывке у драматурга: «Историку предоставляю объяснить, отчего в тогдашнем поколении развита была повсюду какая-то смесь пороков и любезности; извне рыцарство в нравах, а в сердцах отсутствие всякого чувства. ‹…› Объяснимся круглее: у всякого была в душе бесчестность и лживость на языке. Кажется, нынче этого нет, а может быть, и есть; но дядя мой принадлежит к той эпохе. Он как лев дрался с турками при Суворове, потом пресмыкался в передних всех случайных людей в Петербурге, в отставке жил сплетнями. Образ его поучений: „я, брат!..“»

В знаменитой Татьяне Юрьевне, которой «Чиновные и должностные — / Все ей друзья и все родные», современники узнавали Прасковью Юрьевну Кологривову, муж которой «спрошенный на бале одним высоким лицом, кто он такой, до того растерялся, что сказал, что он муж Прасковьи Юрьевны, полагая, вероятно, что это звание важнее всех его титулов». Особого упоминания заслуживает старуха Хлёстова — портрет Настасьи Дмитриевны Офросимовой, известной законодательницы московских гостиных, которая оставила заметный след в русской литературе: её же в лице грубоватой, но безусловно симпатичной Марьи Дмитриевны Ахросимовой вывел в «Войне и мире» Лев Толстой.

В друге Чацкого, Платоне Михайловиче Гориче, часто видят черты Степана Бегичева, близкого друга Грибоедова по Иркутскому гусарскому полку, а также его брата Дмитрия Бегичева, некогда члена Союза благоденствия[248], офицера, а ко времени создания комедии (которую Грибоедов писал непосредственно в имении Бегичевых) в отставке и счастливо женатого.

Такое множество прототипов у самых проходных героев «Горя от ума» действительно можно считать доказательством благонамеренности Грибоедова, который высмеивал не конкретных людей, а типические черты. Наверное, единственный абсолютно безошибочно узнаваемый персонаж Грибоедова — внесценический. В «ночном разбойнике, дуэлисте», которого, по словам Репетилова, «не надо называть, узнаешь по портрету», все действительно сразу узнали графа Фёдора Толстого-Американца, который не обиделся — только предложил внести несколько исправлений. Специалист по творчеству Грибоедова Николай Пиксанов изучал в 1910 году список «Горя от ума», принадлежавший в своё время декабристу князю Фёдору Шаховскому, где рукой Толстого-Американца против слов «в Камчатку сослан был, вернулся алеутом и крепко на руку нечист» была предложена правка: «в Камчатку чорт носил» («ибо сослан никогда не был») и «в картишках на руку нечист» («для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола; по крайней мере, я думал отгадать намерение автора»)[249].

Ну уж Чацкий-то — это Чаадаев?

Современники, конечно, сразу так и подумали. В декабре 1823 года Пушкин писал из Одессы Вяземскому: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чедаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны». Этим сарказмом Пушкин намекал на вынужденную отставку и отъезд за границу Чаадаева, пострадавшего от клеветы; высмеивать жертву политического преследования было не очень-то красиво. Вероятно, в окончательном варианте Грибоедов переименовал Чадского в Чацкого в том числе и затем, чтобы избежать подобных подозрений. Любопытно, что, если Чацкий в самом деле списан с Чаадаева, комедия стала самосбывающимся пророчеством: через 12 лет после создания комедии Пётр Чаадаев был формально объявлен сумасшедшим по распоряжению правительства после публикации своего первого «Письма»[250] в журнале «Телескоп». Журнал был закрыт, редактор его Николай Надеждин сослан, а самого Чаадаева московский полицмейстер поместил под домашний арест и принудительный врачебный надзор, снятый через год при условии больше ничего не писать.

Пётр Чаадаев. Литография Мари-Александра Алофа. 1830-е годы[251]

Есть не меньше оснований утверждать, что в Чацком Грибоедов вывел своего друга, декабриста Вильгельма Кюхельбекера, который был оклеветан — а именно ославлен в обществе сумасшедшим — с целью политической дискредитации. Когда старуха Хлёстова сетует на «пансионы, школы, лицеи… ланкартачные взаимные обучения» — это прямая биография Кюхельбекера, воспитанника Царскосельского лицея, преподавателя Главного педагогического института и секретаря Общества взаимных обучений по системе Ланкастера[252].