Колдовской пояс Всеслава

— Не женат я, — вдруг как-то смущенно ответил Юрий.

— А уж не отрок, не хотят, стало быть, за тебя девки идти, — почувствовала чужую слабину Евдокия и тут же решила поквитаться.

— Княжий пес я, вот все по лесам бегаю. Не досуг мне семьей обзаводиться.

— Стало быть, ты в достойном целомудрии пребываешь? — наивно захлопала ресницами Дуня, теперь в ее голубых очах плясала насмешка.

— Ох, коза ты, Дунька. Я про то с тобой говорить не стану, дочери дьячка такое знать не положено.

— Грешишь. Ожениться некогда, а в блуд впадать завсегда время есть, — продолжала наступать Евдокия. — Отчего тебя отец за уши не выдерет да силком не женит?

— Померли мои родители, давно уж. Некому меня охальника уму разуму учить. Я ежели когда и женюсь, так на боярской дочке. Дед воем простым был, из Червоной Руси[30] его во Владимирскую землю занесло, отец гриднем[31] боярским ходил, а я уж княжий кметь. А сын мой внучком боярским станет. Как думаешь, Дуняха, отдадут за меня боярышню?

— Чего ж боярышню, сватайся уж сразу к княжне, — Евдокия отчего-то почувствовала обиду, словно Юрий опять неудачно над ней подшутил.

— Ну, так-то высоко я не летаю, а боярыньку бы под себя положил. Дунь, а ты чего губы-то надула?

— Ничего я не надула. Иду себе и иду, — Евдокия отвернулась к болоту. Тощие березки, утопая в липкой жиже, с жалобой протягивали к солнышку начинающие желтеть листочки. В лесу пахло приближающейся осенью. Ветер уныло шелестел кронами и навевал тоску.

— А ты красивая, даже в повое этом дурном, — мягко улыбнулся Юрий.

«На боярыне жениться собрался, а мне про красоту мою поет. Гусь!»

— У меня хороший повой, все говорили, что ладно вышит.

— Но косы краше.

— Боярышни своей косами будешь любоваться, — огрызнулась Дуня.

— Нешто ревнуешь? — опять эти очи карие, бесстыжие, так и сверлят.

— Я чернявых не люблю, мне белесые нравятся да голубоглазые.

— Гляди-ка на нее, — показно всплеснул руками Юрко, — в монастырь собирается, а сама о мужах голубоглазых мечтает. Вот так дочь дьякона, вдовица смиренная!

«Ну что с ним поделать? Он, насмешник, старше да хитрее. Его за пояс не заткнешь. Уж лучше помалкивать».

И оставшуюся до вечера дорогу Дуняша упорно отмалчивалась, лишь однозначно отвечая на вопросы чернявого. В конце концов он отстал, и они шли в тишине, наполненной только мягкими лесными звуками.

Для ночлега Юрий выбрал поляну у ручейка рядом с вековой дубравой. Суровые великаны на опушке украсили себя густой богатой листвой, под их могучие корни Юрко сбросил поклажу, взял топор и пошел в сторону болота за березовым сухостоем. Дуня начала обламывать ветки и рвать траву на поляне, чтобы соорудить два ложа благоразумно подальше друг от друга. Чернявый натащил березовых поленьев, как заправский охотник, разложил их так, чтобы костер давал жару много, а света — не очень. Да еще из тонких березовых жердей соорудил загородку, чтобы и с двух десятков шагов огня не было видно.

Дуняша освободила котел, варить кашу. Ей очень хотелось утереть нос Юрко за «дурную хозяйку». На дно шипящего котелка легли тонкие ломтики сала, потом колечки лука, с десяток лисичек, найденных дорогой, все это было присыпано шубкой из крупы. Евдокия не стала все сразу заливать водой, а как бабка учила, потихоньку подливала водицу, запаривая кашу.

— Ну, скоро там? — нетерпеливо сновал вкруг костра Юрко. — Живот уж сводит.

— Скоро, — улыбалась Евдокия.

Из бересты она умело свернула две ложечки, протянув одну их них чернявому:

— Откушай, Георгий, как тебя по батюшке?

— Андреич.

— Откушай, Георгий Андреич, — Дуня с поклоном поставила перед ним котелок.

— Да понял я уже, что не прав был. Хозяйка ты чудо как хороша, — Юрий спешно заработал берестяной ложкой.

Евдокия довольно улыбалась: «То-то же».

— Сама-то ешь, а то увлекусь, голодная останешься.

Вдвоем они быстро покончили с кашей. Спасть еще не хотелось. Оба сидели, глядя в костер. Юрко отодрал от палена кусок бересты и ножичком что-то нацарапал, улыбнувшись, показал Дуняше: человечек с узкими глазами и широкой улыбкой, обнимал толстопузый котелок. Евдокия прыснула от смеха. Юрий опять заводил ножом по бересте, но когда закончил работу, отчего-то не стал показывать. Дуня, сделав вид, что идет по своей надобности, зашла ему за спину, с любопытством заглянула через плечо. Мелкие буковки заплясали перед глазами. Евдокия резко отпрянула, спрятавшись по ту строну костра.

— Не понял? — Юрий изумленно вскинул голову. — Ты что же, простота деревенская, читать умеешь?

— С чего ты взял? — пытаясь унять смущение, пролепетала Дуня.

— А, так у тебя ж отец — дьякон, чай, обучил грамоте? Да по глазам вижу, что прочла.

Дуня молчала.

— Ну, прости, я же не знал, что ты грамоте обучена. Это я так, от безделья озорничаю.

— Прощу, коли перестанешь меня простотой деревенской обзывать, — насупилась Евдокия.

— Да не простота ты, то я уж понял. Ладно, не буду. Вот видишь, в огонь бросаю.

И он швырнул в костер обрывок бересты. В отблеске пламени девушка еще раз прочитала: «Хороша Дуняша, съел бы вместо каши».

Глава III. Упырь

Утро встретило путников легким туманом, обычным в это время года. Кутаясь в навершник, Дуня спешно собирала вещи в котел. Юрко промыл глаза ледяной родниковой водицей, сообщил: «Мне по нужде», и скрылся в дубраве. Евдокия, уже готовая к дороге, с поклажей за спиной уселась ждать его на березовое полено. От сонного болота поднимался белый пар, березки словно потягивались, разминая затекшие ручки-веточки. Прорезая туман, пролетела сварливая сорока, что-то гневно стрекоча на своем птичьем наречье.

— Бежим! — откуда-то сзади внезапно появился Юрий.

Девушка, ничего не спрашивая, бросилась за воем. Чернявый резко свернул к ручью.

— В воду! Вдруг с ними собаки.

Беглецы в брод пробежали с полверсты.

— А теперь по руслу назад, — за плечи развернул Дуняшу Юрко.

— Как назад? — не поняла она.

— Назад к дубраве, живей, с ручья не выходи!

Теперь они, разбрызгивая воду, бежали обратно. Евдокия не знала, что и думать: «Зачем назад, коли за нами гонятся, мы же на них выйдем? Господи, защити! Пресвятая Богородица, помоги!»

Вот и место ночевки. На поляне никого нет.

— На дерево, — Юрко сгреб Дуняшу в охапку и как пушинку закинул на ветку, — карабкайся выше, — приказал он.

И Дуня полезла, подгоняемая страхом; позади, подталкивая ее за округлые места, лез и чернявый.

— Не надо меня хватать, я и так залезу, — попыталась она отмахнуться.

— Потом от меня отбиваться станешь, сейчас надо быстрее. Вот ветка хорошая, здесь стой, держись крепче и молчи.

Дуня обхватила ствол. Сквозь листву внизу были видны только пепелище костра да палено, на котором еще совсем недавно она так блаженно-спокойненько сидела.

Юрко как белка ловко перескочил на соседний дуб, достал лук, приладил стрелу, подмигнул Дуняше. Он готовился к битве.

И тут раздались отчетливые мужские голоса. Люди приближались к поляне. Евдокия судорожно вцепилась в дерево, бросила взгляд на чернявого. Юрий нацелил стрелу куда-то вниз, он был сосредоточен и спокоен. Это немного успокоило и Дуню.

— Здесь они ночевали! Говорил же, правильно идем! — пролетел над поляной раскатистый мужской бас.

— Чего орешь, — шикнул сиплый голос откуда-то справа, — золу проверь.

Дуня увидела макушку в войлочном клобуке[32]. Мужчина склонился над кострищем.

— Горячо, только-что здесь были.

Сквозь листву замелькали люди. Много людей! Сосчитать не давали ветки.

— Эй, где он там, сюда веди? Брод у вас в какой стороне? — окликнул кого-то сиплый.

— На полудень вдоль ручья — самая ближняя дорога, два дня пути отсюда, — Евдокия с удивлением узнала дрожащий от страха голос Кривко.

— А ежели он к броду не пойдет? Хитер, ведь, лис, — пробасил войлочный клобук.

— Куда ему деваться? В Витебск они не сунутся, опасно, а плавает он как топор, а здесь глубоко везде. Глубоко же?

— Глубоко, глубоко, — поддакнул Кривко.

— Только к броду идти.

— С чего ты взял, что он плавать не умеет?

— А с того, — сиплый сел на березовую колоду, теперь его можно было рассмотреть. Это был муж лет тридцати, с вытянутым рубленным лицом, длинноносый, с жидкими русыми волосами и небольшой, такой же редкой бородкой клинышком. На довольно крепком теле красовалась богато расшитая свита, серебряное узорочье поблескивало в лучах восходящего над болотом солнышка.

— По весне через Которосль по мосту переезжали. Так у Юрки Половчанина конь взбрыкнул да его в реку скинул. Горыня Твердятич за волосы его еле живого вытащил.

— Так может броня на дно потянула?

— Без брони он был, а потом признался, мол, плавать невмоготу, воды боюсь.

На поляне раздался дружный смех. Евдокия с удивлением подняла голову на Юрия, у того от злости ходили желваки.

— Поганая кровь, очищающей водицы святой избегает, — философски изрек войлочный клобук.

— Одно не пойму, — продолжил сиплый, — зачем он бабу с собой потащил? Не похоже на него, да и идти медленнее будут. Нам-то, конечно, на руку, но все равно чудно.

— Красоты ее для, — вклинился Кривко, — баба красна больно.

— Красна, говоришь, — сиплый встал с колоды, — попробуем.

Опять неведомые люди засмеялись. От этого смеха у Евдокии все похолодело.

— К броду! — приказал сиплый. Вскоре и топот ног, и хруст веток, и сдавленные голоса смолкли в отдалении.

Евдокия с Юрием еще довольно долго молча простояли на ветвях. И только когда птицы, рассевшись в кронах, умиротворенно замолчали, чернявый махнул — слезать. Ноги затекли и плохо слушались хозяйку, руки по-прежнему тряслись от пережитого страха. Дуня с трудом спустилась на последнюю ветку, дальше было довольно высоко.

— Прыгай, я поймаю, — Юрко уже ждал внизу.

— Я сама, — попыталась отказаться девушка.

— Я сама, — попыталась отказаться девушка.

— Прыгай! — гаркнул на нее чернявый, и она тут же скатилась в его объятья. Он сразу поставил ее на траву. — Сама, сама, — передразнил Юрий, — сейчас сама через болото нас поведешь. К Десне сможешь вывести?

«Смогу ли?» С отцом они за ягодой не раз забредали в эти места, но то было с отцом. Батюшка уверенно вел, а Евдокия, не задумываясь, послушно брела следом, а теперь нужно вспомнить.

— Я попробую, — промямлила девушка.

— Да уж попробуй.

Юрко начал рубить тонкую березку:

— Прощупывать впереди слягой[33] станем, ежели тебя память подведет. На полуночь немного завернем, нам Витебск стороной обойти нужно, реку перейдем, а уж потом к Смоленску спустимся. Поняла?

— Да как же мы реку перейдем, коли ты плавать не умеешь?

— А ты умеешь? — хитро прищурился чернявый.

— Конечно, — с гордостью сказала Евдокия, — у нас в Корче все умеют.

— Вот ты меня и перетащишь.

— Да ты что? — испуганно отмахнулась Дуня. — Я тебя не выволоку, оба сгинем.

— Авось как-нибудь, — отмахнулся Юрий.

— Да как же это — как-нибудь? — обомлела Дуняша.

— С Божьей помощью. Все, вот тебе посох, пошли.

«Утонем, ох, утонем! — продолжала переживать Дуня. — Хотя лучше на дно пойти, чем к этим в лапы попасть». Это немного успокоило.