Колдовской пояс Всеслава

— С чего ж это ворованное?

На нее сверкнули карие очи.

— А с того, что ты тать, а значит и серебро у тебя ворованное.

— Ну, знаешь, я же и обидеться могу, — Юрко встал.

— Обижайся, коли охота, а только честные люди не воруют. Думаешь, я не знаю, что ты этот пояс у князя нашего украл? — Дуня много раз представляла, как гордо бросит ему в лицо вот эти слова, но получилось как-то робко и тихо.

— Не украл, а добыл, — с достоинством ответил чернявый. — И не так-то просто это было сделать, други[26] мои полегли, один я в живых остался, а коли б не ты, так и меня бы Бог прибрал.

— Значит, если я у тебя с пояса кошель срежу, так не украду, а добуду? Много тут по лесу таких добытчиков с кистенями бродит.

— Ты по своей воле чужое добро возьмешь, а я волю князя своего исполнял.

— Князь сам у себя велел украсть? — фыркнула Дуняша.

— Простота ты деревенская, нешто не знаешь, что кроме полоцкого и другие князья на Руси есть? — Юрко презрительно сузил и без того не больно широкие глаза. — Светлого князя Константина Всеволодовича Ростовского я кметь[27]. Слыхала? — чернявый расправил плечи и одернул кольчугу.

— Про князя такого не слыхивала, а Ростов — то на восходе, — Дуняша совсем растерялась, пыл обличительницы начал спадать. — Неужто ты с самого Ростова сюда пешком пришел? — все же попыталась она в последний раз подловить Юрия.

— Почему ж с самого Ростова? Дружина у меня в граде стоит, коней стережет, дожидается. Лишних свидетелей к тебе наводить не хотел, вот один и явился.

«Все то у него складно, ведет, что вышивает».

— Лошадь ты тогда у мужа моего со двора увел. Да за это я тебя не виню, коли б за мной гнались, так может, и я бы так створила.

— Никаких я лошадей у вас не брал! — вдруг в конец рассердился Юрко. — Болотом я пешим ушел, и сейчас той же дорогой обратно пойду. Прощай.

Он развернулся к двери.

— Погоди! — встрепенулась Дуняша. — Прости меня, коли обидела, я не хотела, — как можно ласковей пропела она.

— Хотела, хотела, — усмехнулся чернявый. — Серебро-то возьмешь?

— Возьму, благодарствую, а в каком граде у тебя дружина стоит, в Полоцке?

— Вот ведь, настырная, все допытывается, тебя в княжью гоньбу надо, всех бы татей переловила, — Юрко скривил губы. — Не в Полоцке, конечно. Что ж я дурак в пасть лезть?

— Стало быть в Смоленске? — Дуня показывала, что она никакая не простота, а и другие города ведает.

— В граде, — неопределенно махнул рукой чернявый.

— Проводи меня до Смоленска, одной идти боязно, — выпалила Дуня, и сама подивилась своей смелости. Она заметила, как ехидно прищурил Юрко правый глаз, и, опережая готовую сорваться шутку, быстро затараторила. — Житья мне здесь нет, сам видел. Жениха нашли сущего ирода. Не хочу я больше замуж, в монастырь подамся. В Полоцке нельзя, найдут, назад воротят, серебро отнимут. А Смоленск далеко, туда им не дотянуться, да и не подумают там искать. А батюшка рассказывал — в Смоленской земле монастырей много. У меня вот теперь и вклад есть, и рукоделию обучена. Должны послушницей принять, а если ты еще от князя своего словечко за меня замолвишь, так любая игуменья возьмет. Там хорошо, тихо, в молитвах буду грехи замаливать, может даже дозволят святительские облачения вышивать.

Дуня замечталась о спокойной монастырской жизни.

— Дуреха, — вернул ее на землю насмешливый голос Юрко, — замужем-то лучше.

— Чего ж там хорошего, бьют по чем зря да губами слюнявыми тянутся? Тьфу.

Юрко зашелся звонким смехом.

— Идти далеко, болотом все. Устанешь, домой запросишься. Что тогда с тобой делать?

— Не запрошусь и ныть не буду, дорогой готовить стану. Да мне ведь только до Смоленска, — Дуняша умоляюще посмотрела на чернявого.

Юрко задумался, сильней сдвинул брови, от чего те оборотились единой извивающейся полосой.

— Ладно, голубоглазая, собирайся. Не боишься со мной по лесу идти? — раскосые очи светились хитрым блеском.

— Нешто ты меня обидеть сможешь? Я ведь тебе жизнь спасла, — растерянно посмотрела на него Дуняша.

— Не обижу, не бойся. Смотри, — он достал из-за пазухи небольшой медный крестик, — крещенный я. Вот, целую, что никому тебя в обиду не дам. Собирайся быстрей, а то боров наш очухается, шуметь станет.

— Я сейчас, я быстро! — радостно заулыбалась Дуняша.

«Хороша», — тихо прошептал чернявый.

— Что? — не расслышала Евдокия.

— Темнеет уж, говорю.

— А-а.

Дуня заметалась по клети, в медный бабкин котел она кинула кусок сала, припрятанный под тулупом от вездесущей Новицы, горсть сухарей, мешочек с крупой, совсем крохотный узелочек соли и четыре луковицы. «Маловато еды на двоих до Смоленска дойти, так пора грибная, опять же ягоды. Протянем». В котел также легла сменная рубаха и рушник. На себя Дуняша поверх рубахи и поневы натянула шерстяной навершник[28], осень на пороге, ночи холодные. «Кожух бы еще из избы прихватить да тяжело с ним по болотам будет идти. Серебра много, к зиме в Смоленске куплю». Евдокия обернула котелок большим платком, из концов которого сделала заплечные ремни. Забросив поклажу за спину, девушка подошла к спутнику:

— Я готова.

— Быстра, — похвалил Юрко.

Они вышли на двор. День стремительно угасал. Из козлятника доносились злобные вопли. Пасынок ругал мачеху распоследними словами, грозил, когда выберется, свернуть ей шею. Дверь тряслась под ударами большого тела.

— А говорила — убил, живехонький, — подмигнул Юрко притихшей Дуняше, — Эй, муж почтенный! Не заткнешься, я тебе самому шею сверну!

В козлятнике сразу благоразумно притихли.

Дойдя до калитки, Дуня вспомнила, что забыла сапожки:

— Я вернусь, обувку поменяю, — виновато попросила она. — В лыченицах по болоту топко.

— Куда! — поймал ее за руку Юрко. — Вот твои сапоги, обувай.

Он протянул ей сафьяновые сапожки. «Ловко как прихватил, а может он действительно тать, а про князя все враки, — мелькнула тревожная мысль, — а хоть и так. Мне ж с ним детей не крестить, а только до Смоленска дойти».

Чернявый поднял откуда-то из травы щит, кожаный мешок и тул[29] с луком и стрелами. Все это он лихо закинул за спину и лукаво улыбнулся Дуняше:

— Не тать я, а без сапог в лесу тяжко.

«Мысли он что ли читать умеет?»

— Чего тут читать, простота деревенская, у тебя все на лице написано, — Юрко сверкнул хищным оскалом.

Дуня поджала губы:

— Мы не в деревне, а в селе живем, нешто церковь Божию не заметил?

— Очи твои голубые заметил, а до церкви вашей не добрел.

— Всю дорогу так-то поддевать станешь? — Дуня натянула повой пониже к глазам.

— Как кормить дорогой станешь, ежели вкусно, так язык прикушу.

Они побежали в объятья дремучего леса, быстро растворяясь в сумерках.

Глава II. Вместо каши

Лесная дорожка, едва приметная в сгустившемся мраке, уводила Дуняшу все дальше и дальше от родного села. Позади в спину вздыхала красная августовская луна. «Что я делаю? Куда я иду?» — пришло запоздалое раскаяние. Теперь, остыв от столкновения с Кривко и потрясения от появления чернявого, Евдокия посмотрела на все со стороны: «Ушла из дому с незнакомым человеком, положившись только на его слово. Дура наивная! Ведь я в его власти, что угодно может со мной сотворить. Ну и что, что я ему жизнь спасла, кто сейчас добро помнит? А как прознают, что я с мужем чужим по лесу брела, да любой меня гулящей назовет. Уж не отмыться… А могилки? Кто ухаживать станет без меня? В небрежении останутся, травой порастут». Слезы навернулись на глаза. Не увидеть ей больше: ни родную церковь, ни погост, ни лесные тропинки, косогоры, старый дуб у развилки. Никогда — страшное слово.

Впереди уверенной походкой, расправив плечи и что-то насвистывая себе под нос, шел Юрко.

— Что приуныла? Только вышли — уж домой захотелось? — кинул он ей не оборачиваясь.

«Все то он чует, по-звериному».

— Что же мне и взгрустнуть нельзя? Ведь навсегда ухожу.

— Грусти, коли охота, — пожал он плечами.

— А зачем нам болотом идти? — решила отвлечься разговором Дуняша, — Нешто по дороге нельзя, и короче вдвое. Никто тебя все равно не признает, много воды утекло.

— Не болотом, а по краю. Я так прошлый раз утекал. В трясину не полез, утопнуть боялся, а бочком к броду вышел. Спокойней лесом. Показалось мне кое-что, как сюда шел, может лишь почудилось, да береженного Бог бережет.

— А что почудилось?

— Да так, — отмахнулся Юрко, явно не собираясь объяснять.

«Мутный он какой-то, все то у него загадки. Может домой поворотить, пока далеко не отошли? Кривко при Новице меня не тронет, а по утру к отцу Онуфрию побегу, расскажу, все как было, заступничества попрошу. Он отца любил, может поможет в Спасо-Евфросиньевский монастырь пристроиться. Знатная обитель. Вот, где бы душа спокойна была… А как чернявому сказать, что передумала? Ведь обещала домой не проситься, что же я своему слову не хозяйка? Господи, не дай пропасть!» Дуня перекрестилась, стиснула зубы и пошла вслед за воином. Будь, что будет.

Юрко резко остановился, так, что девушка от неожиданности врезалась в широкую спину.

— А это что? — чернявый пригнулся, словно кот перед броском. — Костер горит. Слушай, ты постой тут, а я пойду — разведаю.

— Чего тут разведывать, знахарь там живет Сновид, ведовством кормится. Ему в селе жить не дозволяют.

— Знахарь, говоришь? — опять расслабился Юрко, снимая ладонь с рукояти меча. — Ну, пошли посмотрим, каков у вас там знахарь.

— Давай не пойдем, — взмолилась Евдокия, от волнения хватая парня за рукав, — видишь, луна в полноте. Колдует небось, силы леса призывает, нежить всякую. Недоброе это. Стороной обойти надобно.

— Вот еще, у нас кресты на шеях, чего бояться? Поспим под крышей последнюю ночку в сухости да тепле. Опять же, может покормит. Он у вас нрава какого?

— Сварливого. Не даст он тебе ничего. Пойдем мимо.

— Мне, да не даст? — хмыкнул чернявый. — Куда он денется?

И Юрко пошел на огонь, за ним, от досады прикусив губу, побрела и Дуня.

— А что же ты, дочь дьяка, к волхву поганому хаживала? — поддел Евдокию попутчик.

— Муж заставлял за зельями да травками ходить, а сама я не в жизнь не пошла бы. Да я об том на исповеди каялась.

— Не ты одна, глянь, как здесь тропинка-то притоптана. Много вас христиан до волхования охочих.

У старой вросшей в землю избы горел небольшой костерок, над ним на деревянной жерди висел котел, в безветренный воздух белым столбом поднимался густой пар. Сухой маленький старичок сидел рядом на березовой колоде, уставившись в огонь. На его высоком уходившем в плешь лбу играли отблески пламени. Время от времени старик вскакивал и кидался помешивать варево огромным черпаком, потом опять умиротворенно усаживался, оправляя жиденькую бороденку. Все было обыденно и совсем не зловеще: ни тебе толпившейся вкруг поляны нечисти, ни диких завываний лесных духов, как рисовало Евдокии живое воображение.

— О, дед уж кашу варит, видать, нас поджидает, — подмигнул Дуняше Юрко и вышел в круг света. — Здрав буде, старче! — издали громко крикнул он.

Старик вздрогнул и резко вскочил, закрываясь деревянной рукоятью черпака.

— Чего надобно? — ворчливо проскрипел он, разглядывая нагрудник брони чернявого. — Добрые люди ночью по лесу не шастают.

— Это ты точно подметил, — ухватился за чужие слова Юрий, — нам, людям добрым, спать уж пора, прими на постой до утра. Заплатим, не обидим.

Вой двинулся к огню.

— Нам? А много ли вас? — старик с опаской попятился к двери хижины.

— Я да баба, нешто места не найдешь? — чернявый, очевидно опасаясь, что дед юркнет в дверь и закроется изнутри, в два прыжка обогнул костер с другой стороны, отрезая знахарю пути к отступлению.

И тут старик, забыв про воина, уставился острыми не по годам глазами на испуганно жавшуюся у опушки Евдокию.

— Наконец-то! — радостно взвизгнул знахарь. — Привела? Четыре дня уж жду.

— Кого привела? — растерялась Дуняша.

— Как кого?! — Сновид сердито махнул черпаком. — Бычка годовалого. Муж твой за снадобье обещался на следующий день привести, а нет и нет. Впредь наперед давать не стану! Где бычок?

— Нет у меня бычка, у меня-то и мужа больше нет… Умер он, вчера похоронили, — срывающимся голосом стала объяснять Евдокия.

— Мне-то какое дело?! — свирепея, кинулся к ней старик. — Зелье дал, давай бычка!

— Да ведь всем теперь Кривко распоряжается, с него и…

— Эй, бабу мою не тронь! — между ними вырос Юрий. — Не от зелья ли твоего муж ее загнулся? Поутру выпил, а вечером уж на погост неси, твоя работа, а?

— А ты что ж, полюбовник? — дед ехидно сморщил нос.