На палачах крови нет. Типы и нравы Ленинградского НКВД

Видать, начальник контрразведывательного отдела УНКВД ЛО Яков Перельмутр в хамоватом подчиненном души не чаял: вот-вот с его благословения заблестят лейтенантские кубики на чоклинских петлицах. Сорвалось: как гром среди ясного неба прозвучал в конце 1937 года приказ об увольнении. Подкузьмили заграничные родственнички – дядюшка Лейба, бежавший от солдатчины в Америку в 1904 году, да тетушка Рахиль, жившая в Румынии. Как-никак, темные пятна в светлой биографии сержанта госбезопасности. К тому же в партию, как ни старался, а пролезть не сумел: числился Чоклин в сочувствующих и посему страстно заверял партийцев:

«Все мои усилия будут устремлены на то, чтобы своей активной и преданной работой в дальнейшем заслужить звание достойного члена ВКП(б)».

Но верный товарищ Перельмутр уволенного в беде не оставил: взял на внештатную работу. Тут приехал в Ленинград крупный чин из столицы – Михаил Иосифович Литвин. Объяснил уволенным беспартийным сотрудникам, что они «могут в силу изменившихся условий вернуться на работу в УГБ». Обрадовался Изя, настрочил рапорт на имя первого заместителя начальника Управления НКВД Шапиро-Дайховского:

«Прошу Вашего ходатайства о восстановлении меня в правах оперативного работника».

Пока читался рапорт, начальство поменялось: Ленинградское управление возглавил тот самый Литвин. Михаил Иосифович вместо рапорта подмахнул… постановление на арест Чоклина, которое услужливо принес на подпись верный товарищ Перельмутр. А допрашивал арестованного другой приятель – начальник отделения Аксельрод:

«Вопрос: Вам известно, за что вы арестованы?

Ответ: Да, мне следствием предъявлено обвинение в том, что я, являясь агентом иностранной разведки, вел шпионскую работу против СССР.

Вопрос: Вы признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Ответ: Нет, здесь какое-то недоразумение. Я категорически заявляю, что являюсь советским патриотом и никогда никакой антисоветской работы не вел.

Вопрос: Никакого недоразумения нет, да и с “категорическими” заявлениями не спешите. Мы сейчас разберем ваш “советский патриотизм”. Кто ваш отец?

Ответ: Мой отец служащий.

Вопрос: Это обще и неточно. Отвечайте конкретней и правдивей.

Ответ: Мой отец до 1920 года был владельцем небольшой гостиницы, в 1920 году он был осужден на три или на пять лет за соучастие во взяточничестве и в 1928 году был под следствием по обвинению в должностных преступлениях…

Вопрос: Где находится ваш брат Григорий?

Ответ: Мой брат Григорий находится на излечении в Одесском доме умалишенных.

Вопрос: На почве чего он заболел?

Ответ: Он – жертва интервенции.

Вопрос: В чем это выразилось?

Ответ: В 1918 или 1919 году брат Григорий был в Крыму мобилизован в Белую армию генерала Врангеля, в рядах которой он прослужил полтора года. На почве пережитых ужасов в процессе этой службы он сошел с ума.

Вопрос: Следовательно, ваш брат Григорий, “жертва интервенции”, был попросту врангелевским белогвардейцем?

Ответ: Да, это так. Однако я хочу подчеркнуть, что лично моя политическая биография совершенно безупречна.

Вопрос: Ваша хамелеоновская “безупречность” будет разоблачена. Следствию известно, что в своей биографии вы скрыли от органов НКВД факт своей шулерской деятельности.

Ответ: Да, это я признаю. До 1920 года я систематически занимался шулерством в картежной игре и на эти средства существовал, однако все остальное в сообщенной мною автобиографии полностью соответствует действительности…

Вопрос: Для каких целей вы вводили органы НКВД в заблуждение?

Ответ: Я это делал из карьеристских целей.

Вопрос: Неправда. Вы систематически обманывали наши органы не из карьеристских, а из антисоветских враждебных побуждений.

Ответ: Я прошу следствие мне верить, что разоблаченные вами факты обмана мною органов НКВД диктовались только моим личным карьеризмом, а не антисоветской враждебностью.

Вопрос: В Харькове вы когда-либо работали?

Ответ: Нет.

Вопрос: На каком основании вы в своих автобиографических документах пишете, что с ноября 1921 года и по июль 1922 года вы якобы работали в Харькове в ИНО ВУЧК?

Ответ: В 1921 году ко мне в Одессу приехал из Харькова работник ИНО для переговоров о посылке меня за рубеж. На этом основании я ошибочно считал себя секретным уполномоченным. Сейчас мне ясно, что в такой формулировке я о себе не имел права писать.

Вопрос: Не в формулировке дело, а в сущности вашего систематического обмана в антисоветских целях органов Наркомвнудела. В Киеве вы когда-либо работали?

Ответ: Нет.

Вопрос: Почему же вы в своих автобиографических документах пишете, что с июня 1922 года по март 1923 года вы якобы работали в Киеве в ИНО ПП ОГПУ?

Ответ: В 1922 году ко мне в Одессу приезжал из Киева работник ИНО для переговоров об организации систематических перебросок людей в Румынию, поэтому я написал, что являлся начальником переправ румграницы ИНО ПП ОГПУ – Киев.

Вопрос: Но ведь вы-то начальником переправ не были, в Киеве не работали, да и ПП ОГПУ было в то время не в Киеве, а в Харькове.

Ответ: Да, я, конечно, так писать о себе не имел права.

Вопрос: Значит, это ложь, обман?

Ответ: Да…

Вопрос: Обвиняемый Чоклин, легенда о вашем “советском патриотизме” разоблачена. Дайте следствию показания по существу предъявленного вам обвинения.

Ответ: Агентом иностранной разведки я никогда не был» [2].

Изя прекрасно понимал, что если «сознается» в шпионаже, то его расстреляют. Потому и стоял на своем до конца. Долго с ним возились – чуть не целый год. Наконец обвинили в том, что «он в 1921 году нелегально перешел госграницу из Румынии в СССР и сообщил органам б. ОГПУ ряд вымышленных фактов о военно-морском флоте Румынии, а также в систематическом обмане ОГПУ-НКВД (куда обвиняемый Чоклин в 1924 году проник на службу), в приписывании себе вымышленных революционных заслуг и сокрытии своего и своих родственников антисоветского прошлого» [3].

Особое совещание при НКВД СССР постановило заключить его в концлагерь на три года, поскольку он – шулер и социально опасный элемент…

Эх, не в той стране взялся играть в азартные игры Изя Чоклин: в конце концов его карта тоже оказалась битой.

Список источников

1. Автобиография, датированная 21.09.1927 г. (архивное личное дело Чоклина И.Я. № 2719).

2. Протокол допроса от 22.05.1938 г. (архивное следственное дело на Чоклина И.Я. № 32235).

3. Обвинительное заключение от 07.01.1939 г. (там же).

Впервые опубликовано в газете «Единство», 1990, август, № 14. С. 8.

Энтузиаст

Когда влюбленные сердца стучатся в блузы И страстно хочется распять их на кресте, Нет большей радости, нет лучших музык, Чем хруст ломаемых и жизней, и костей. Александр Эйдук, 1919 г.

Хоть и утонул Чапай в бурливой реке Урал, застигнутый казацкой пулей, хоть и изрубили на куски его штабных во Лбищенске, а слава про 25-ю стрелковую дивизию все ж была неувядаемой: вставали новые бойцы под легендарные знамена. Молодой комиссар хлебопекарен Туркестанского фронта Наум Голуб тоже запросился к чапаевцам: покидали они страшные уральские степи, шли с белополяками сражаться.

Весной 1920 года маршал Пилсудский возмечтал о границах древней Речи Посполитой: Антанта ему оружие подбросила, Петлюра в союзники записался. А большевикам подмоги ждать неоткуда – одна надежда на русских, каковых только вчера натравливали друг на друга. И возопили они:

«Стань на стражу, русский народ! Русский народ, прошли те времена, когда ты был чужим в своем собственном отечестве. Теперь ты хозяин в своем собственном доме, и всякий ущерб государственному интересу больно задевает тебя самого… Народ, спасай свое отечество, которому угрожает коварный и беспощадный враг! Сотри его с лица земли! И тогда ты вернешься к мирному труду!»

Это когда для нас Россия чужой была? На Куликовом поле, под Полтавой, при Бородине? Неправда. Однако так уж повелось в последнее время у нашего ненашего правительства: как враг у ворот, так стань на стражу, народ, а как мир да благодать, так пинков не сосчитать: мы-де и темны, и ленивы, и вкалывать задаром на чужого дядю не хотим. Ладно, все впереди.

Красная конница сокрушила войска Пилсудского: не выручили ни инструктора французские, ни пулеметы английские, ни обучение на немецкий манер. Из Житомира польский гарнизон едва-едва ноги унес. Под Киевом развернулся бой: Науму Голубу пришлось нюхнуть пороху, хоть и числился начальником экспедиции при политотделе Чапаевской дивизии – тыловиком то бишь. А захватили эшелоны вражеские – там и кони холеные, и обмундирование добротное, и оружие иностранное, маслом смазано. Драпал Пилсудский прытко.

Голуб после киевской баталии тяжко заболел. Отлежавшись в 838-м полевом запасном госпитале, подался новую власть в украинских селах устанавливать: драл на майданах глотку, из бедняков советы сколачивал. И чудилось: большевик он несгибаемый, железный – куда партия пошлет, туда и пойдет.

Его потом куда только не посылали. Демобилизовался из Красной армии – тут же Саратовский губком ВКП(б) направил в тракторный отряд комиссарить, затем – страховыми кассами заведовать, затем – на текстильно-ткацкую фабрику директорствовать. С любым поручением справлялся, нигде загвоздки не было.

А в 1930 году поехал на раскулачку в тот самый Пугачёвский район, откуда двинулась когда-то на колчаковцев буйная ватага, предводительствуемая Чапаем. И шмонал бывший чапаевец по избам, и объявлял принародно мужиков-трудолюбцев «внутренними врагами», и сажал ревущих баб с детишками на подводы – отправлял на край земли, на верную смерть от стыни и бескормицы.

Неужто ни разу не екнуло сердце? Неужто не вспомнились родная халупа на окраине Вилейки, жалкие отцовы копейки, ночевки на казенной скамейке? Сам ведь писал в автобиографии про нищую юность свою:

«Скитался я долгое время, ночуя на скамьях в садах и скверах г. Вильно. Единственным питанием были фунт черного хлеба и соленый огурец» [1].

А может, смотрел вослед печальному крестьянскому поезду и злорадствовал: вот я страдал при царизме три месяца – теперь и вы пострадайте. По крайней мере, эту раскулачку считал своей особой заслугой, хвастался:

«Под моим руководством было раскулачено и выслано в далекие края несколько сот кулацких семейств» [2].

Характерно: что ни делал Голуб в своей жизни, делал с какой-то одержимостью и уверенностью непоколебимой – всегда он прав, все ему позволяется, потому что нынче его власть пришла, его время настало, перед ним столбовая дорога раскинулась.

В Саратовский университет поступил – учился напористо: денно и нощно долбил «Технологию дерева» и «Ленинизм в связи с историей ВКП(б)». Готовился стать лесным инженером. Что ж, «топорная» наука ему после учебы пригодилась: вместо ленинградского завода «Пионер» распределили Наума Абрамовича Голуба в органы госбезопасности, а там тогда таким принципом руководствовались: «лес рубят – щепки летят». Не растекаясь мыслию по древу, засучил Голуб рукава и заработал с огоньком:

«Для этого экзекутора не было никаких законов, никаких святынь, никаких истин и ценностей. Понадобится пытка – готова пытка, понадобится издевательство – готово издевательство, арест, обман, шантаж, фокус – все средства годны, все хороши. Ничего не гнушался этот подлый человек. Утрируя приказы и законы, он по существу превращал их в атрибуты своего властолюбия, с тем чтобы только сохранить свой престиж. Он забывал, что работает не с манекенами, а с живыми людьми» [3].

От Голубовского энтузиазма порою даже начальство обалдевало. Сетовало:

«Несколько увлекающийся работник, иногда в мелочах видит большие дела, приходится одергивать».

Чекист Наум Голуб. Фотография 1930-х годов

Куда там! Будучи начальником восточного отделения контрразведывательного отдела в Ленинградском УНКВД, собирал подчиненных и устраивал раздрай с матерщинкой:

«Все, кого мы арестовываем, – это жуткие шпики и антисоветчики, а поэтому жмите из них, сволочей, всё, пусть у них кости трещат» [4].

И трещали косточки – русские, еврейские, латышские, корейские.

Нельзя сказать, что Голуб совсем каким-то дремучим зверем был. Иной раз и образованность университетскую демонстрировал. Как-то арестовал целую кучу китайцев, а они по-русски ни бельмеса: в протоколах чудными иероглифами подписываются. Непорядок – любая проверка уличит в несуразице, накрутит хвост! Кумекал Наум Абрамович, кумекал, да и решил тюремный ликбез организовать: даешь грамоту трудящимся Востока! Заделались палачи учителями – быстро обучили арестантов кириллице: твоя пиши хорошо, моя бью мало-мало…

Востоковед Николай Невский с дочерью и женой Ёродзуя Исо.

Фотография 1930-х годов

Еще Голуб страсть как любил с ученым человеком побеседовать, особенно по вопросам международных отношений. Залучил в Большой дом знаменитого востоковеда Николая Конрада: тот обвинялся в том, что шпионит на Страну восходящего солнца, якшается с чужеземцами и женат на японке. Конрад заспорил, что никакой он не шпион, общается с зарубежными гостями по научной и общественной надобности, жена у него еврейка, а японкой является супруга Николая Невского, единственного в России специалиста по расшифровке тангутской письменности, открытой в Харокото путешественником Козловым. Тогда оппонент, видя свою несостоятельность, пригрозил неуступчивому Конраду:

«Ежели не согласны со мной, то вздерну вас на веревках к потолку, отобью легкие и почки, поколочу так, что сможете только в крови ползать по полу» [5].

Ясно, в чью пользу сей ученый спор закончился. Подобным образом победил и в «дискуссии» с поэтом Николаем Олейниковым.

Востоковед Николай Конрад. Фотография 1960-х годов

Но порою терпел Голуб поражение: это когда такой же фанатик, как и он сам, попадался, вроде профессора Шами. По разумению нашего голубчика, за этим профессором много всяких грехов водилось. Во-первых, в 1913 году он слушал лекции в Сорбонне, жил у своего брата – художника Иосифа Тепера – и был завсегдатаем «Ротонды» и прочих забегаловок, где веселились парижские вольнодумцы. Во-вторых, в смутное время числился левым эсером и железным бойцом частей особого назначения, за что ненадолго арестовывался деникинцами. А дальше – еще аховей.

Когда на шестой части света пролетарская революция восторжествовала, ринулся таковую же в других частях устраивать, а поскольку мать и другой брат – Шая – обретались в Палестине, то перво-наперво замыслил их осчастливить. На земле обетованной Шами развернул весьма бурную деятельность, за что сиживал и в Яффской, и в Хайфской тюрьмах, не раз ездил в Египет к тамошним единомышленникам договариваться о бунте и даже участвовал в Сирийском восстании. Наконец в 1927 году его в Москву откомандировали – как члена ЦК Палестинской компартии. Здесь получил скромную должность референта в Коммунистическом Интернационале. Эту ущемку не простил: стал бороться с сановными «палестинскими мудрецами» Бергером и Хейдером, да так яро, что вскоре Исполком Коминтерна объявил Шами выговор за склочность и предупредил, что «вмешательство его в арабские и палестинские дела в дальнейшем вызовет необходимость поставить вопрос об его партположении» [6].

Обидчивый Шами уехал в Северную столицу и, имея одесское сельскохозяйственное образование, возглавил Ленинградский Восточный институт при Академии наук. Ректорствуя, радел за близких своих, чем нажил врагов. Видать, они и способничали аресту пламенного интернационалиста. А в застенках его другой интернационалист – Голуб – дожидался.

Они сошлись, честолюбивые энтузиасты одного всемирного дела, и каждый из них был уверен, что только он – непримиримый борец за счастливое будущее, а сидящий напротив – негодяй и изменник.

«Шами с первого же дня был взят на “конвейер” и свыше 36 суток денно и нощно, отпускаясь только на ужин и обед, в общей сумме на 1 час, стоял в кабинете допроса, подвергаясь адским избиениям… 36 суток простоявший на ногах человек почти полностью стал разлагаться. Ботинки и брюки его лопались от ужасных опухолей и отеков, зубы расшатались, в кабинете и коридоре, где он проходил еле передвигающейся походкой, оставался столб удушающего смрада. За эти 36 суток он научился стоя спать с открытыми глазами, на ходу обедать, часами стоять на одной ноге и т. п.» [3].

Но ни одного наветного словечка не вымолвил Шами. Пришлось Голубу других узников драконить, дабы оклеветать невинного: оставлять-то его в живых было опасливо, и вот почему. После своего эсерства – с 1919 по 1922-й – состоял Шами в партии «Поалей Сион». Может, для кого другого это и казалось пустячным, но не для Наума Абрамовича: он сам когда-то членом этой партии был, посему и боялся попрека в потворстве давнишним соратникам. И впрямь: выбирали Голуба партийным вожаком отдела – кто-то съязвил насчет его «темного прошлого», и наш хитрован на замученного Шами сослался: во какой я принципиальный!

А вот с другим соплеменником – Иосифом Луловым – он все же жестоко просчитался. Дельце вроде плевое было: ну служил Лулов директором гостинички, ну гуляли у него в номерах чекисты Альбицкий, Клейман, Чаплин, ну оказался чекист Сергей Чаплин (на пару с братом Николаем) вроде как контриком, а Лулов – японским шпионом: в процессе мордобития самолично признался. Так ни с того ни с сего начальник отдела Лернер вызывает к себе да как заорет: «А вы знаете, что в НКВД СССР работает брат Лулова?» Голуб опешил, стал оправдываться: «Так при чем здесь Лулов – враг народа, и его брат Лулов – честный человек?»

Экий недотепа! Ему, наверно, был неведом строгий литвиновский приказ по арестам:

«Показательна в данном случае цифра – так давайте цифру. Единственно нужно самым тщательным образом следить за тем, чтобы в этой неразберихе не получить показаний на близких кому-либо из нас людей. В таком котле можешь оказаться, что сам на себя возьмешь показания».

Сию негласную указивку и нарушил Голуб. Потому что чекист Лулов – не просто чекист: когда-то он под началом Литвина служил! Да арестуют этого Лулова как брата «японского шпиона», да почует он, что ветерок с берегов Невы дует, – не задумываясь, в мгновение ока заложит всю честную компанию: заявит, что в агенты черт знает какой разведки его начальник Ленинградского Управления НКВД Литвин завербовал. А вслед за Михаилом Иосифовичем и остальные дружки загремят на Лубянку, где с них три шкуры сдерут… Вот как дельце-то оборачивалось.

Но Голуб ничегошеньки не понял: привык разоблачать без ума и без удержу. Вон чекист Яша Беленький перед ним на коленях ползал, открещивался от своего кровного родственничка из троцкистского отребья, но он и глазом не моргнул – умытарил беднягу. А Яша – ого-го! – дверь ногой открывал к сильным мира сего. А тут какой-то Лулов, козявка… Тьфу!