Мой адрес - Советский Союз!

Я скромно умолчал о бутылке самогона от бати. Пусть лучше полежит до лучших времён.

Согласился сбегать Витя Садовый, поинтересовавшись, сколько нужно взять.

— По бутылке на каждого хватит? — спросил Вадик, снова оглядывая собравшихся, и вновь не последовало возражений.

— Тогда с каждого по 35 копеек, — заявил Витя.

— За девчонок я заплачу, — сказал я, роясь в кошельке.

Витька вернулся через двадцать минут, притащив целую авоську «Жигулёвского». В 10 вечера, когда практически всё, выставленное на стол, было съедено, а пиво выпито, Вадим решительно отправил всех по комнатам. Завтра снова учиться, а значит, нужно как следует выспаться.

А ведь это первый учебный день для меня за полвека с лишним, думал я, подходя утром вместе с Вадимом к величественному фасаду УПИ. По пути закинул в почтовый ящик два письма с текстом и нотами «Ах, какая женщина!». Одно письмо я отправил в «Уральский рабочий», а второе — в редакцию молодёжной газеты «На смену!». На положительный результат я особо не наделся, хорошо если вообще пришлют ответное письмо с извинениями, в советские годы редакции ещё практиковали такую обратную связь.

Третье письмо я решил лично занести в редакцию литературно-художественного журнала «Урал», но не сегодня. Там кое-над чем нужно было поработать. К стихотворению «Ах, какая женщина!» в я собирался добавить произведение Виктора Бокова «Не руби берёзы!» и текст Николая Добронравова к песне «И вновь продолжается бой!». Бокова я мало читал, но строки «Не руби берёзы белой, не губи души лесной…» почему-то врезались в память на всю жизнь. Стихотворение было из сборника начала 80-х, а вот дату под ним я тоже запомнил — 1977-й. Так что в плагиате меня вряд ли обвинят. Что касается текста будущей песни Пахмутовой на стихи её супруга, то ни он, ни музыка ещё тоже не написаны. Я ради интереса с утра напел её как бы под нос себе при Вадике, так тот тут же навострил уши. Мол, что за песня? Мотив какой-то незнакомый. Ну я и сказал, что балуюсь на досуге стихосложением, а заодно иногда и мелодия получается. Так он возьми и предложи отнести стихотворение в «Урал». Ну или по почте отправить. Я же подумал, что и впрямь текст могут опубликовать на страницах журнала, тем более в этом году отмечается 100-летний юбилей Ленина. Естественно, тогда уж с нотами, в тексте как-никак имеется припев. А прицепом можно попробовать сунуть «Женщину». А поскольку Бог, как известно, любит троицу, то можно ещё что-нибудь лирическое подкинуть. Так и родился вариант с «Берёзами».

Правда, скорее всего, из этих трёх произведений захотят выбрать одно, и понятно какое. Но тут я пойду на принцип: либо всё — либо ничего! Согласен, по стилистике совершенно разные произведения, Добронравов стоял явно особняком. Как сочетать несочетаемое? Хрен его знает, отправлю письмо, а там будет видно. Где бы ещё второго Серёгу Зинченко найти, чтобы ноты написал… Знакомых музыкантов в Ебурге… то есть в Свердловске у меня на данный момент не имелось. Значит, надо поискать. Например, в какой-нибудь музыкальной школе. А лучше в музучилище, оно вроде на Первомайской находится. Наверняка там занятия допоздна идут, это ж не обычное ПТУ. Уральскую консерваторию я отмёл сразу, там такие деятели, что к ним на хромой кобыле небось не подкатишь, а в музучилище народ должен быть попроще.

В общем, решил вечером зайти. А пока на первом месте учёба!

Здание сталинской монументальности напоминало какой-нибудь греческий храм, чему способствовали колонны ионического типа, венчавшиеся двумя завитками. Перед фасадом располагался скверик с клумбами и фонтанами, а также гипсовый памятник Кирову, имя которого и носил институт. В 1982-м его памятник по причине плохого состояния заменят на бронзовый.

К главному входу стекаются ручейки студентов, что самое интересное, некоторые лица кажутся знакомыми. А некоторых даже вспоминаю по именам. Вон, к примеру, Антон. Этот со второго курса, он будет солистом в ансамбле, для которого Вадим выбьет аппаратуру. Идёт, обсуждая что-то с парнем, который в том же ансамбле будет играть на барабанах.

— Привет! — слышу сзади.

Оборачиваюсь, вижу невысокого и улыбчивого Лёшку Мордасова. Жмёт нам с Вадимом руки. Из моей группы парнишка, сам свердловский, поэтому живёт, естественно, с родителями. На позавчерашней демонстрации нёс портрет Косыгина.

— Гляди-ка, к первой паре пришёл, — весело удивляется Вадим. — Ты ж вроде любитель поспать.

— Ага, поспишь тут… Первая пара — полупроводники, — тяжко вздыхает одногруппник.

— Точно, с Ляхом лучше не шутить, — вспоминаю я прозвище препода завкафедрой Оптики полупроводников и радиоспектроскопии Бронислава Брониславовича Вишневского.

Он перед войной закончил Варшавский университет, дипломированный физик, был интернирован в СССР, сидел в лагере, но вскоре был освобождён, когда дал согласие воевать в составе Армии Андерса[2]. Прошёл всю войну, был награждён каким-то польским крестом и советскими медалями. Это я уже позже узнал, на последнем курсе, когда Вишневский умер от последствий полученного на фронте тяжёлого ранения, и мы, пятикурсники, провожали его в последний путь. Там-то, на Восточном кладбище, во время прощания и были озвучены биографические данные.

Так-то мы уже на первом курсе знали, что Вишневский вроде как воевал, но без подробностей. Зато Бронислав Брониславович славился своим вредным характером. Получить у него зачёт стоило немалых трудов, студенты толпами ходили к нему пересдавать экзамены, и костерили преподавателя на чём свет стоит. Мне тоже на первом и втором курсах довелось походить на пересдачу, на третьем и четвёртом я умудрился сдать с первого раза.

Мы не доходим до главного входа, сворачиваем налево — в прошлом году РТФ переехал в новый учебный корпус № 6 на углу улиц Малышева и Мира. Этакая кирпичная «хрущёвка» в пять этажей, только с большими окнами. Как же давно я тут не был…

Всё-таки рано я пел самому себе дифирамбы. Мол, хоть сейчас готов сдать зачёты не то что за первый, а и за пятый курс. Ко второй половине дня, покидая аудиторию, я чувствовал, как гудит голова, и мне больше всего хотелось прогуляться по свежему воздуху, сходить в кино или театр, в общем, полностью очистить мозг от всех этих закладываемых в него знаний.

Но на вторую половину дня было запланировано сразу несколько дел. И первоочередное — зайти к Казакову, уточнить график тренировок. Так-то я помнил, что вроде как занимались по вторникам, четвергам и субботам, но кто его знает, может, в этой реальности что-то поменялось на уровне тех же тренировок.

Кафедра физического воспитания УПИ располагалась в отдельном здании, при ней действовало несколько отделений, в том числе отделение спортивных видов единоборств. Семён Лукич помимо бокса ещё и самбо преподавал, в прошлом он занимался и тем, и другим, а потом умудрился стать дипломированным тренером по этим видам единоборств. То есть в УПИ на соответствующей кафедре имелись и свои боксёры, Лукич и меня переманивал, но я для себя решил, что уж лучше выбрать нормальную, как говорили родители, профессию, а бокс они считали баловством, которое с годами сойдёт на нет.

— Станешь тренером потом, — говорил мне Лукич, когда я предъявлял ему эти аргументы.

— А если у меня нет способности других тренировать? — возражал я. — Это ж нужны педагогические наклонности. А я в себе их не чувствую.

Вот, кстати, сейчас-то я мог бы сказать, что во мне эти самые наклонности, пожалуй, что и имеются, так как за свою долгую жизнь, в которой пришлось также не один год руководить персоналом компьютерной фирмы, волей-неволей приходилось включать педагога. Но всё равно диплом выпускника факультета радиотехнического факультета УПИ мне был дороже диплома физвоса. Если с благоволения высших сил задержусь в этой жизни подольше, то, конечно же, свяжу её с радиоэлектроникой и компьютерами. Зная многое наперёд, можно избежать целого вороха ошибок, совершённых в прошлой жизни. Только вот почему-то сразу вспоминается пресловутый «эффект бабочки». А вдруг получится ещё хуже?

Ну, если такими мыслями забивать себе голову, то лучше вообще спрятать её в песок и не дёргаться. В конце концов, я же не собираюсь изобретать оружие массового поражения такой мощности, что оно за несколько минут уничтожит Землю. Его и так изобрели до меня всякие оппенгеймеры и курчатовы. Может, я просто пешка в игре каких-нибудь вселенских гроссмейстеров? Может, они экспериментируют с вариантами развития горизонта событий или как это правильно называется? А то вспомнилось почему-то выражение из «Интерстеллара»…

В общем, как говорили римляне, «Audaces fortuna juvat», то бишь «Счастье сопутствует смелым». Без оглядки на прошлое и с верой в светлое будущее. Одну жизнь я уже прожил, и если мне будет в этой отпущено достаточно времени, то я постараюсь использовать его с максимальной эффективностью. Вопрос в том, для себя или для кого-то ещё? Или вообще для целого государства под названием СССР?

Что ни говори, а мне при всех недостатках советского строя нравилась эта страна. Понятно, что время, в котором прошли наше детство и юность, в общем, лучшие годы жизни, мы всегда считаем самым прекрасным. Но, объективно глядя на то, что происходило после развала Советского Союза, начиная, как говаривала Наина Ельцина, со «святых 90-х», и заканчивая открытым боестолкновением с Украиной и валом западных санкций, я могу сам себе признаться, что жалею о развале такой могучей страны, которая могла на равных разговаривать с теми же Соединёнными Штатами. Но которые нашу политическую верхушку вчистую переиграли. Устроили нам такую гонку вооружений, что наша экономика этого просто не выдержала. Лично моё мнение — надо было дать ход косыгинским реформам, и тогда можно было бы на что-то надеяться. Я, конечно, не экономист, но, начитавшись в своём будущем умных статей от умных людей, пришёл в кое-каким выводам. Есть немало причин, приведших к развалу СССР, но хаотичные перестроченные реформы только ускорили процесс распада. Реформаторы знали, что нужно что-то делать, но как именно — не до конца понимали. Примером метаний из стороны в сторону стала объявленная в мае 1986 года масштабная кампания по борьбе с «нетрудовыми доходами». По всей стране кинулись отлавливать «бомбил», в свободное время за плату подвозивших людей на личных авто. За это полагалось пять лет лишения свободы с конфискацией имущества. А ровно через полгода, в ноябре 1986 года, репрессии обернулись полной легализацией. В соответствии с законом «Об индивидуальной трудовой деятельности» многие виды бытовых услуг, ранее считавшиеся нелегальными, стали не только законными, но и поощрялись. Я уж молчу про антиалкогольную кампанию. А самое, может быть, главное — СССР де-факто проспал состоявшуюся в западных странах научно-техническую революцию, обеспечившую мощный рост производительности труда.

— Здорово, Женька! — встретил меня своей широкой улыбкой Казаков, став тут же чем-то похожим на актёра Евгения Леонова. — Ты чего это заявился? У тебя по расписанию тренировка завтра.

— Да я уточнить расписание…

— Чего его уточнять? У нас как были занятия по вторникам, четвергам и субботам, так и остались. Так что завтра к 7 вечера я тебя жду. Кстати, мне тут дали на время почитать один журнальчик, американский, «Ринг» называется. Но там всё не по-русски. Ты случайно не шаришь в английском?

21-летний Евгений Покровский если и шарил, то самую малость, а вот пенсионер Евгений Платонович Покровский английским владел вполне сносно. В том числе и техническим, так как приходилось иметь дело с документацией на поставляемые из-за рубежа компьютеры. Изучать помогала и языковая практика, в тех же Штатах я как-то жил почти месяц, приезжал по делам фирмы, да и по миру поколесил, а везде же английский — язык международного общения.

— Ну так, более-менее. — уклончиво сказал я.

— Это… Может, переведёшь хотя бы статью про бой Фрезера и Эллиса? — немного заискивающе попросил он.

— Можно.

— Вот выручил! А за сколько управишься?

— Ну, одну статью к завтрашней тренировке могу перевести, — пообещал я, хотя мог бы перевести её в пределах часа. — Кстати, вам привет от Бориса Яновича Лихтера. Вчера вернулся из Асбеста, по старой памяти заходил к своему первому тренеру.

— Знаю его, неплохой специалист. Ну и от меня ему при случае привет передавай.

Минуту спустя я держал в руках мартовский «The Ring». Сунув его в портфель, рванул на Первомайскую. От УПИ до музучилища идти пешком три с половиной квартала, так что на дорогу ушло меньше пятнадцати минут.

— Вы к кому, молодой человек? — увидев, как я застыл, озираясь, поинтересовалась сидевшая сбоку от входа за обшарпанным столом немолодая женщина, строго сдвинув брови.

— Добрый вечер! А кто у вас из преподавателей сейчас более-менее свободен?

— В смысле более-менее? Они у нас все заняты, у всех уроки. Вот перемена будет — тогда и подойдёте, к ому нужно. А к кому вам нужно?

— Тут такое дело, — вполне натурально засмущался я. — Я текст сочинил и мелодию, а вот нот не знаю, чтобы её записать. Мне посоветовали зайти в музыкальное училище и попросить какого-нибудь педагога набросать ноты.

Вообще-то никто меня не просил, но вахтёрше об этом знать необязательно.

— Ох ты, композитор, что ли? — с плохо скрываемой насмешкой спросила она. — Ладно, так уж и быть, подскажу… Ступайте в 115-ю аудиторию, это на третьем этаже, там преподаёт Натан Ефремович Козырев. Натан Ефремович мужчина хороший, обходительный, безотказный… В общем, попробуйте с ним договориться.

— Спасибо большое!

— Сразу-то не ломитесь, постойте у двери, у него последнее занятие не закончилось, — добавила она, бросив взгляд на циферблат висевших напротив входа часов.

Натан Ефремович Козырев оказался мужчиной лет сорока, невысоким, узкоплечим и с блестящей залысиной и венчиком тёмных волос. На увесистом таком носу сидели очки в круглой оправе. Выслушав меня внимательно, особого удивления не выказал, лишь чуть заметно приподняв густые брови.

— Так вот прямо и сочинили? — спросил он без всякого намёка на какую-то язвительность.

— Так вот взял и сочинил, — подтвердил я.

В этот раз на щеках снова появился румянец, но зато уши уже не полыхали багрянцем. Наверное, привыкаю понемногу врать.

— Натан Ефремович, я готов возместить вам потраченное время.

— Молодой человек! — он аж засопел от возмущения. — Вы что, предлагаете мне деньги?!

— Да я не то что…

— Чтобы я подобного больше не слышал!

Надо же, обычно люди этой национальности куда сговорчивее в таких вопросах, и своего никогда не упустят. Хотя, конечно, встречались в моей жизни исключения, и вот, кажется, передо мной сейчас одно из них.

— Вы меня не так поняли, — пробормотал я, не зная, что ещё сказать в своё оправдание.

— Ладно, ладно, — примирительно махнул рукой Натан Ефремович. — Время действительно для меня дорого, так как не позднее 8 часов я обещал быть на дне рождения у товарища. Итак… Вы владеете какими-нибудь инструментами? Мне нужно услышать мелодию, прежде чем мы начнём подбирать ноты.

— Разве что акустической гитарой, но вообще-то я эту песню ещё не подбирал, только про себя напевал.

— Ещё лучше, — устало вздохнул Натан Ефремович. — Ну напойте, что ли, тогда.

Я и напел. Как мог, стараясь как можно более точно попадать в ноты, которых не знал. Пел вполголоса, так как не слишком надеялся, что смогу вытянуть в некоторых местах, как Кобзон или Лещенко.

— Та-да-дам, дам, дам, та-да-дам, дам-дам, — изображал я переход от куплета к припеву.

И в финале:

И Лен-и-ин такой молодой

И юный Октябрь впереди!

Та-да-дам, та-да-дам, та-да-дам!

Натан Ефремович стоически выслушал песню до конца, после чего сел за видавший виды рояль «Эстония».

— Текст на бумаге есть?

— Да, конечно!

Он расправил сложенный вчетверо листок и поставил его перед собой на пюпитр.

— Попробуем такое вступление, — пробормотал он себе под нос и наиграл довольно бодрую мелодию.

Честно сказать, оригинал я не помнил, хотя наверняка Пахмутова какое-то intro сочинила. Просто давно не слышал саму песню, в последнее время всё больше в исполнении струнного трио сексапильных девушек «Silenzium». Но в целом то, что предложил сейчас глядящий на меня с вопросом в глазах Козырев, меня вполне устраивало. О чём я ему и сообщил.

— Прекрасно! — констатировал педагог. — Теперь идём по куплету.

Минут через десять вчерне при моём непосредственном участии набросок мелодии был готов. В целом, как мне показалось, эта версия почти ничем не отличалась от оригинала Пахмутовой. Но Натан Ефремович не был столь уверен в окончательной победе.

— Над аранжировкой ещё нужно поработать, — сказал он, опуская крышку рояля и бросая взгляд на часы. — Дайте мне пару дней, и я вам сделаю конфетку. Вы же никуда не спешите?

— Да в общем-то нет…

— Кстати, произведение получается весьма задорным, да и текст в тему, страна как раз празднует 100-летний юбилей Владимира Ильича Ленина. Я бы даже сказал, что эту песню не стыдно исполнить и на правительственном концерте. Ну а что, к 53-й годовщине революции в Кремле по традиции должен состояться концерт. Если быстренько предложить песню кому-то из более-менее известных исполнителей, да протащить её на радио…

— Лещенко.

— Что Лещенко? — заморгал Козырев, вырванный из своих грёз.

— Ну, есть такой молодой, но уже достаточно известный исполнитель, Лев Лещенко. Вот я и говорю, может, ему подсунуть песню?

— Лещенко, Лещенко… Нет, не слышал. Может, поищем среди свердловских баритонов? Тех, кто уже становился лауреатом всесоюзных фестивалей? Пару-тройку можно найти…

— Мне всё же хотелось бы поработать с Лещенко, — стоял на своём я.

— Экий вы упрямый! Лещенко какой-то… Где вы вообще о нём слышали?

— Да вот слышал как-то, как раз по радио. Не помню, что пел, но пел хорошо.

Опять вру, но почему-то мне казалось, что к 1970 году певец и впрямь уже должен был где-то прозвучать.

— Ну хорошо, пусть будет Лещенко… Где вы собираетесь его искать?

— В Москве, где же ещё.

— А конкретнее?

— Да разве это такая большая проблема? Пара звонков — и считай, Лещенко у нас в кармане. Вы только мне подскажите, кому в Москве можно позвонить?

Натан Ефремович малость охренел от моей наглости. Снова заморгал, потом откашлялся и заявил:

— Однако… Вам, молодой человек, палец в рот не клади — откусите по локоть. Но так уж и быть… Есть у меня в Москве один знакомый конферансье, знаком со многими из певческой среды. Позвоню, спрошу, слыхал ли он о Лещенко. Если не поможет, то ищите тогда дальше сами. Домашнего телефона у меня, к сожалению, нет, всё обещают провести, да никак, так что позвоните мне послезавтра днём завучу, она меня пригласит. Есть ручка и листок бумаги? Записывайте… Звоните только не раньше десяти утра. А мне, извините, уже пора бежать, опаздываю.

Вернувшись в общежитие, я рассказал Вадиму, как сходили в музучилище, и то тоже ко мне пристал, кто такой Лещенко и почему я хочу, чтобы именно он исполнил эту песню? Пришлось повторять то, что я не так давно говорил музыкальному педагогу, в итоге Вадим махнул рукой и улёгся с учебником в руках, включив приспособленный над кроватью светильник. А я уселся переводить статью из журнала «The Ring», посвящённую бою Джо Фрейзера против чемпиона мира в тяжёлом весе по версии WBA Джимми Эллиса.

— Это что у тебя? — оторвался от чтения сосед.

— Тренер журнал дал про бокс, американский, попросил перевести один статью.

— А ты что, английский знаешь?

— Да так, через пень колоду, школьный курс.

В школе я на самом деле изучал немецкий, но Вадим этого вроде бы не знал, не помню, чтобы он об этом меня когда-либо спрашивал, поэтому я и приврал без особого опасения, что могу быть раскрыт.

— Хм, думаешь, получится? Может, у кого из соседей словарь есть…

— У меня по английскому была твёрдая «четвёрка», — выдал я свой последний аргумент. Ну всё, не отвлекай, а то до утра переводить буду.