И будет рыдать земля. Как у индейцев отняли Америку

Следующим вечером, несмотря на протесты офицеров, Каррингтон, желая, чтобы индейцы не сочли его трусом, повел солдат собирать тела, которые проглядел спасательный отряд. Но демонстрировать храбрость оказалось некому – индейцев там уже не было. Удовлетворившись славной победой в битве, которую индейцы назвали «Сотней в руке»[54], воины вернулись зимовать в долину реки Тонг[55].

Вести о «резне» потрясли страну и опозорили армию. Кук снял с должности Каррингтона, Грант снял Кука, а Шерман, вне себя от ярости, заявил Гранту: «Мы должны воздать сиу по заслугам и, если понадобится, уничтожить их всех – мужчин, женщин и детей». Новому командующему Департаментом Платт полковнику Кристоферу Огару он приказал готовить летнюю кампанию.

Но планы Шермана шли вразрез с грандиозной инициативой мирных переговоров, вдохновленной результатами расследования, которое провел Конгресс после Резни на Сэнд-Крик. В январе 1867 г. комиссия под председательством сенатора Джеймса Дулиттла обнародовала свой доклад. По итогам почти двухлетней работы комиссия пришла к выводу, что болезни, спиртное, межплеменная рознь и «бесчинство белых, не признающих закона», а также «упорная и неотвратимая колонизация белыми охотничьих угодий индейцев» ставят под угрозу существование племен Великих равнин. Высказавшись самым нелестным образом в адрес бесчестных агентов, торговцев виски, наживающихся на дружественных индейцах, а также пустозвонов-переговорщиков, которые только сбивали с толку или злили и без того настроенных враждебно индейцев, комиссия рекомендовала отводить племена дальше от проезжих дорог и поселений белых – в резервации, где из воинов будут воспитывать экономически независимых фермеров-христиан. Эта далеко не новая идея, положенная в основу проекта комиссии Дулиттла, будет определять федеральную политику по отношению к индейцам в ближайшие пятнадцать лет.

Западная пресса единодушно раскритиковала «вечное слюнтяйство и бесхребетность правительства», но Конгресс и Министерство внутренних дел поддержали Дулиттла. В феврале 1867 г. президент Эндрю Джонсон подписал указ о создании комиссии, призванной решить, как закончить войну с Красным Облаком, не прибегая к оружию. Шерман скрепя сердце отложил свои планы в долгий ящик.

На Красное Облако давили не меньше, чем на генерала Шермана. Союзные племена не могли договориться, на кого нападать летом, и, когда Красному Облаку не удалось привести их к согласию, индейцы раскололись на два лагеря. В июле 1867 г. от 500 до 800 шайеннов двинулись на Форт-Смит, а Красное Облако повел тысячное войско лакота в новую битву против Форт-Фил-Керни.

Индейцы не подозревали, что на этот раз имеют дело с гораздо более сильным противником. Полковник Огар выбил для фортов Фил-Керни и Смит подкрепление, вооруженное новыми казнозарядными ружьями, повысившими дальность стрельбы и боевой дух солдат. Однако с пополнением прибыл и новый командир, из-за которого, по крайней мере в Форт-Смите, боевой дух вновь угас. Выражая общее мнение, гарнизонный врач охарактеризовал подполковника Лютера Брэдли как «чванливого старого холостяка-самодура, который никому здесь не по нраву и ничего не смыслит в боях с индейцами». Форт-Фил-Керни повезло больше: туда назначили Джона Смита, имевшего за плечами не одно крупное сражение Гражданской войны и пользовавшегося уважением в армии. Наконец-то Форт-Фил-Керни командовал человек с боевым опытом[56].

Первыми тем летом кровь противника пролили шайенны. Поскольку гарнизон вырос втрое (это индейские разведчики выяснили быстро), нападение на Форт-Смит было невозможно. Однако в 4 км от него находился уязвимый форпост, расположенный на сенокосном лугу, где вольнонаемные соорудили небольшой бревенчатый корраль, чтобы укрываться в случае нападения. Вечером 31 июля дружественный кроу предупредил косцов, что на следующее утро «весь лик земли скроется здесь под толпой индейцев». Косцы пропустили предупреждение мимо ушей и утром принялись за работу, как обычно. Пока они косили и скирдовали сено, отряд из 22 бойцов коротал время за игрой в карты и метанием подков. В полдень с наблюдательного поста донесся ружейный выстрел – сигнал тревоги. Когда на луг высыпали сотни шайеннских всадников, солдаты и косцы отступили в корраль. Все попрятались, кроме лейтенанта, который бранил бойцов за трусость, пока не рухнул с простреленным виском, сраженный пулей индейского снайпера. Командование принял погонщик – бывший офицер армии северян Ал Колвин. Приказы он отдавал исчерпывающие, не тратя лишних слов: «Не высовывайтесь, не торчите на виду. Берегите патроны, последний оставьте для себя». Огневая мощь новых казнозарядных нарезных мушкетов у солдат и многозарядных ружей у гражданских ошеломила шайеннов. После двух неудачных атак индейцы подожгли сено и начали подбираться к противнику, прикрываясь завесой огня и дыма, редеющей примерно в двадцати шагах от корраля. Защитники, целя вслепую сквозь дым, все же сумели уложить достаточно противников, чтобы и эта атака захлебнулась. Последнюю попытку взять корраль индейцы предприняли, спешившись и зайдя с юга. Предвидя этот маневр, Колвин сосредоточил свои силы на южной стороне и приказал бойцам палить по врагу с близкого расстояния из дробовиков. Сам Колвин застрелил лакотского вождя – почти у самого корраля, так близко, что индейцы не смогли подобраться и унести его труп и оплакивали своего предводителя на обрыве за рекой.

Битва бушевала четыре часа. Когда началась стрельба, полковник Брэдли захлопнул ворота форта и приказал никому даже носа не высовывать наружу. Но через некоторое время передумал и выслал подкрепление. Прибывшие на подмогу привезли две пушки. Этих «колдовских ружей» индейцы боялись и после первых же выстрелов покинули поле боя.

В «Битве на Сенокосе» погибло не менее двадцати индейцев. Белые потеряли троих убитыми и троих ранеными. Чтобы индейцы хорошенько подумали, стоит ли нападать еще раз, Брэдли приказал выставить на шесте перед воротами Форт-Смита голову застреленного Колвином лакотского вождя[57].

А в 150 км к югу по Бозменскому тракту Красное Облако двинулся на Форт-Фил-Керни как номинальный предводитель разномастного сборища воинов, разгоряченных летней церемонией Пляски Солнца. Их целью был аванпост форта – старая лесозаготовка. Укрытием и местом сбора для лесорубов и охранявшей их роты пехотинцев служил корраль, составленный из четырнадцати коробов армейских повозок, – защита довольно сомнительная. Жарким летним утром 2 августа отряд индейцев, повторяя ту же уловку, которая сработала с Феттерманом, бросился врассыпную от лесозаготовительного лагеря. Однако солдаты не дали выманить себя на открытое пространство. Четверо гражданских, два офицера и 26 рядовых залегли в короба, позволявшие отстреливаться через проделанные в стенках «амбразуры», попрятались за бочки и тюки с одеждой – за все, что хоть как-то могло защитить от пули. Капитан Джеймс Пауэлл отдал один-единственный приказ: «Ребята, они идут! По местам, и стреляйте на поражение!» Других слов не требовалось, все понимали, что положение отчаянное. Бывалые солдаты вытаскивали шнурки из ботинок, чтобы привязать ими спусковой крючок ружья к ноге и успеть вышибить себе мозги, если индейцы прорвут оборону.

Красное Облако вместе с военачальниками и вождями-старейшинами наблюдал за сражением с вершины холма в полутора километрах от поля боя. Дела у индейцев поначалу пошли неважно. Пасущиеся армейские мулы оказались слишком соблазнительной добычей, и двести воинов раньше времени выскочили на плато, чтобы их захватить. Когда основной отряд – вероятно, под командованием Бешеного Коня – ринулся на корраль с юго-запада, индейцы встретили отпор куда более сильный, чем рассчитывали. «Едва мы начали стрелять, тьма-тьмущая индейцев подскакала к нам на полторы сотни шагов и замерла, дожидаясь, пока мы вытащим шомполы и начнем перезаряжать ружья. Они думали, мы до сих пор пользуемся старыми дульнозарядниками, – вспоминал рядовой. – А мы, не теряя драгоценного времени, открывали затворы новых ружей, выбрасывали стреляную гильзу и закладывали новый патрон. Индейцев это озадачило, и они отступили за пределы досягаемости». Впоследствии Красное Облако назовет казнозарядники «ружьями, которые тараторят».

Нежелание индейцев нападать под шквальным огнем из новых ружей отвечало их стремлению сократить потери, но оно стоило им победы в этой битве. Все оборонявшиеся, чьи свидетельства дошли до нас, единодушно признавали, что не продержались бы и десяти минут, если бы индейцы продолжили атаку. Но те лишь скакали вокруг корраля на безопасном расстоянии и, выкрикивая угрозы, пускали стрелы из-под шеи лошади, перевесившись на дальний от противника бок. Зрелище было хоть и устрашающее, но безобидное, поскольку целили они в основном наугад. Но и солдаты стреляли ненамного точнее. Попасть в быстро скачущего индейца – задача не из легких, а из-за дыма зона видимости заканчивалась в нескольких шагах от корраля, да и высовываться из короба, чтобы выстрелить, было рискованно. Огонь индейских снайперов был смертоносным, один из них застрелил лейтенанта, поднявшегося во время атаки. Солдат уговаривал его пригнуться, но лейтенант рявкнул: «Не учи меня сражаться с индейцами!» – и тут же свалился, получив пулю в голову.

Во вторую атаку индейцы пошли, спешившись: они приближались к коробам, делая короткие перебежки и падая на землю. Но и на этот раз подобраться к корралю им не удалось. В третьей атаке погиб возглавивший ее племянник Красного Облака. Индейские всадники держались на почтительном расстоянии. Наконец индейцы предприняли последнюю, довольно вялую попытку атаковать и удалились. Капитан Пауэлл потерял семерых убитыми и четверых ранеными. Потери индейцев составили около десяти человек убитыми и тридцать ранеными. Кто-то из индейцев все же праздновал победу: им удалось угнать табун из двухсот мулов. Остальные предпочитали этот день не вспоминать.

Хотя «Битва на Сенокосе» и «Битва у баррикады из фургонов» подняли боевой дух солдат, в стратегическом отношении они ничего не значили. Армии по-прежнему не хватало ресурсов для наступления, и индейцы по-прежнему безнаказанно нападали на Бозменский тракт. Терпя тактические поражения, Красное Облако и другие вожди оставались непреклонны: пусть белые уходят из Бозменских фортов, или никакого мира не будет[58].

Командующий Форт-Смитом был бы только рад пойти навстречу требованиям Красного Облака. «Единственный способ помириться с индейцами – отказаться от этой земли, – писал полковник Брэдли своей невесте 5 сентября 1867 г. – Нам она не понадобится еще лет десять – двадцать, а у них тут лучшие охотничьи угодья… Стало быть, если не из гуманизма, то хотя бы из экономии нам правильнее было бы уйти, пусть и наступив на свою гордость». Правительство, не располагавшее достаточными силами, чтобы одновременно вести Реконструкцию[59] поверженного Юга, охранять железную дорогу «Юнион Пасифик» и оборонять Бозменский тракт, тоже было готово капитулировать. От Конгресса, который после колоссальных затрат на Гражданскую войну готовился урезать расходы, помощи в борьбе с индейцами ждать не приходилось. Доводы сторонников примирения, что кормить индейцев будет дешевле, эффективнее и спокойнее для совести американцев, нашли широкую поддержку в обеих палатах. Уступить требованиям Красного Облака побуждало и стремительное продвижение трассы «Юнион Пасифик». Когда к весне 1868 г. железная дорога протянулась до Огдена в штате Юта и обеспечила безопасный проезд к золотым приискам Монтаны, Грант приказал генералу Шерману покинуть форты на Бозменском тракте[60].

В апреле организаторы мирных переговоров пригласили Красное Облако в Форт-Ларами подписывать соглашение. (Шестью месяцами ранее организаторы заключили соглашение с племенами южных равнин на ручье Медисин-Лодж, обезопасив тем самым путь в Колорадо для белых переселенцев на запад.) В невероятно пространном втором соглашении в Форт-Ларами (не путать с Договором в Форт-Ларами 1851 г.) власти отразили свое ви́дение дальнейшей судьбы индейцев. Заковыристые юридические обороты, которыми пестрел текст, сбивали с толку даже белых чиновников, но требованиям Красного Облака он соответствовал: правительство не только закрывало Бозменский тракт, но и оставляло лакота огромные просторы. Под Большую резервацию сиу в «абсолютное и беспрепятственное пользование и владение» лакота отдавали территорию нынешней Южной Дакоты к западу от реки Миссури. Там правительство обязалось строить школы, тридцать лет снабжать индейцев провизией и выплачивать аннуитеты, а индейцы за это будут переквалифицироваться в землепашцев, иными словами, «цивилизоваться». Кроме того, лакота предоставлялось право охотиться выше реки Норт-Платт (т. е. во всей северной половине Небраски) и вдоль реки Репабликан на северо-западе Канзаса, «покуда бизон водится в достаточном для охоты количестве». Наконец, Договор в Форт-Ларами 1868 г. содержал расплывчатый пункт, определяющий земли к северу от реки Норт-Платт – от западной границы резервации до гор Бигхорн – как «Неотчуждаемую Индейскую территорию». Ее северная граница не обозначалась, но подразумевалось (по крайней мере, правительством), что она проходит по реке Йеллоустон. В общем и целом «Неотчуждаемая Индейская территория» примерно соответствовала северо-восточной части нынешнего Вайоминга и юго-восточной части Монтаны. Единственное четко прописанное в этом пункте договора условие гласило, что ни одному белому не будет дозволено селиться на этих землях без разрешения индейцев. Смогут ли селиться там лакота, пожелавшие кормиться охотой, оставалось неясным. Как бы то ни было, земли лакота по этому договору считались неприкосновенными, а мир – постоянным.

4 ноября, спалив форты Фил-Керни и Смит и запасшись бизоньим мясом на зиму, Красное Облако прибыл в Форт-Ларами во главе делегации из 125 лакотских вождей и воинских предводителей, подтверждающей его высокое положение. С благословения правительства он считался теперь верховным вождем лакота. Сановники из комиссии по заключению мира уже уехали, поэтому завершать переговоры выпало командиру форта. Тот не мог противостоять вождю, который явно доминировал и тут же начал диктовать условия. Подчеркнув, что пахать землю его народ не намерен, Красное Облако сообщил, что в Форт-Ларами он прибыл не по вызову представителей Великого Отца, а потому, что нуждался в патронах для борьбы с кроу. Но мир он заключить тем не менее готов. С величайшей торжественностью Красное Облако окунул пальцы в пыль на полу, поставил свою метку на договоре, пожал руки всем собравшимся, а затем произнес длинную речь. Возможно, ему не всегда удается удержать в узде своих молодых воинов, но пока белые будут соблюдать условия договора, он обещает соблюдать их тоже.

Красное Облако так до конца и не понял, на что он согласился, подписывая договор. Он полагал, что оглала могут обосноваться на «Неотчуждаемой Индейской территории» и по-прежнему, как два последних десятилетия, торговать с белыми в Форт-Ларами. Красное Облако не догадывался, что власти готовят плацдарм для захвата земель. Принимая закрепленные договором границы, вождь, по сути, давал согласие лишиться свободы в любой момент, который правительство сочтет подходящим[61].

Войну Красное Облако выиграл. Чем обернется для него мир – победой или поражением, покажет только время.

Глава 3

Воины и солдаты

После «Войны Красного Облака» ни один армейский офицер, будучи в здравом уме, не стал бы похваляться вслед за капитаном Феттерманом, что рота солдат способна одолеть тысячу индейцев. Из презренных дикарей они превратились в противников, достойных высочайшего уважения. Сравнивая своих плохо обученных солдат с индейскими воинами, офицеры испытывали изумление. Полковник Ричард Додж, тридцать лет изучавший индейцев в свободное от сражений с ними время, пришел к выводу, что «бойцов лучше них нет в целом мире».

Конечно, индейцы стали превосходными воинами не вдруг и вовсе не с приходом белых на Запад. Племена издавна воевали друг с другом за охотничьи угодья и лошадей. Умение сражаться было частью культуры индейцев, и положение мужчины в обществе определялось его воинской доблестью. Хотя каждое племя отличалось собственными обычаями и характером (горячие команчи, например, полагали, что кайова слишком долго раздумывают, когда нужно действовать, а шайенны считали своих союзников арапахо слишком уступчивыми), в манере управления племенем и ведения войны между индейцами Скалистых гор и Великих равнин наблюдалось удивительное сходство. Отцы воспитывали сыновей, настраивая их на великие военные подвиги, и эта подготовка начиналась с детства. В 5–6 лет мальчиков тренировали пробегать длинные дистанции и переплывать реки, а также регулярно подвергали испытанию голодом, жаждой и лишением сна, чтобы закалить тело. Лет в 7–10 мальчик получал лук и стрелы и упражнялся сперва в дальности стрельбы, затем в меткости. К юношескому возрасту он уже не знал себе равных в верховой езде и был, снова цитируя полковника Доджа, не только великолепным бойцом, но и «ловким укротителем лошадей и образцом прирожденного конника»[62].

В 14–15 лет юноша отправлялся в свой первый набег – в роли живого талисмана отряда или мальчика на побегушках. К 18 годам он уже должен был засчитать ку, украсть коня и снять скальп с врага, к 20 годам мог зарекомендовать себя достаточно, чтобы возглавить небольшой отряд в набеге или сражении, а в 25 лет – стать помощником вождя. Если ему будут сопутствовать удача и успех, он совершит множество подвигов, украдет много лошадей, и, возможно, у него будет две палатки, и в каждой его будут ждать жена и дети. (В типи обычно проживало 6–8 человек.) В большинстве племен карьера воина заканчивалась к 35–40 годам – либо когда на смену ему подрастал сын. (Если человек достигал средних лет бездетным, он усыновлял ребенка другого воина, у которого было несколько прошедших инициацию сыновей.) Благодаря такой системе принудительного раннего «ухода в отставку» боевой состав племени оставался молодым и сильным. Уйдя на покой, воин становился наставником молодых, тренировал мальчиков или, если достаточно отличился в битвах и обладал могучей магической защитой, выступал вождем совета или предводителем отряда (как Красное Облако), отвечая за разработку стратегии и руководя большими сражениями. И хотя воины с гордостью заявляли о своем желании погибнуть в бою, долгая жизнь не считалась позором. Старейшины племени делились мудростью и опытом и при необходимости сдерживали молодых воинов. Помощь старейшин ценилась так высоко, что для них не считалось зазорным щадить себя и отсиживаться в безопасном месте, кроме тех случаев, когда враги нападали на сам лагерь[63].

Воинские подвиги оценивались по градуированной шкале, которая незначительно различалась в разных племенах. Самым весомым подвигом считалось ку – прикосновение к противнику, как правило, с помощью длинного разукрашенного прута, называемого жезлом для ку. Если жезла для ку в нужный момент под рукой не оказывалось, годился любой помещавшийся в руку предмет – чем менее смертоносным он был, тем выше оценивалась доблесть. Прикосновение к живому вооруженному врагу без попытки его прикончить ценилось выше, чем по отношению к сраженному противнику. Допустимое число ку на одном трупе у разных племен различалось, но самым весомым признавали первое. Помимо этого, воины считали ку на женщинах, детях, пленниках и угнанных лошадях. Более мелкие подвиги включали добычу трофеев вроде щита или ружья, а также снятие скальпа, служившее сразу нескольким целям. Прежде всего свежий скальп предъявлялся в качестве неоспоримого доказательства расправы над противником. Если стычка обходилась без жертв среди своих, то добычу вражеских скальпов праздновали всем лагерем, устраивая церемонию «пляски скальпов», или «пляски победы». Воины оторачивали скальпами боевые рубахи и штаны-леггины или привязывали к узде своих лошадей перед битвой.

Чаще всего скальпы снимали с мертвых, скальпирование как способ убийства не было в ходу. При отсутствии других серьезных ранений скальпированный, особенно если это был индеец, как правило, оставался в живых. Индейцы носили длинные волосы, поэтому скальп с вражеского воина снимался быстро и просто. Захватив одной рукой пучок волос или косу, победитель делал надрез шириной 5–10 см у основания черепа, обычно ножом для разделки туш. Резкий рывок за волосы – и кусок кожи отрывался от черепа, «хлопнув, словно пугач». С белыми приходилось повозиться, и иногда воин вынужден был снимать скальп со всей головы врага, чтобы после всех затраченных усилий не остаться с крошечным клочком волос. Индейские скальпы котировались выше скальпов белых, которых воины считали более слабыми противниками. Во время Битвы Феттермана, сняв с солдата скальп, индейцы тут же в знак презрения швыряли его на землю.

Увечить мертвое тело врага было принято у многих индейцев Великих равнин, и занимались этим и мужчины, и женщины. Белый Запад видел в этом безусловное подтверждение неисправимого дикарства индейцев – те же, в свою очередь, верили, что, обезобразив труп, защищают себя от преследования духом убитого в загробной жизни.

Подвиги были обязательным условием допуска в воинские общества, к которым стремился быть причисленным каждый молодой индеец. Эти общества отчаянно состязались между собой: в начале ежегодного сезона набегов каждое старалось нанести удар первым. Воинские общества Кистеня и Лисиц у кроу состязались не только на поле боя, но и в тылу, периодически похищая друг у друга жен, словно лошадей. (Как ни странно, никакими катастрофами это, судя по всему, не оборачивалось.) Воинские общества не обязательно сражались единым отрядом, но, если все-таки выходили все сразу, череда крупных потерь или одно сокрушительное поражение уничтожали все общество целиком. Ожидалось, что их предводители в бою должны презирать опасность, а иногда и заигрывать со смертью, поэтому возможностей для «продвижения» воинам хватало[64].

Подвиги были неразрывно связаны с отношениями полов. Боевые заслуги гарантированно покоряли женские сердца и служили для юношей превосходным стимулом геройствовать в схватках. У кроу, например, мужчина мог жениться только по достижении двадцати пяти лет или засчитав ку, а женатый кроу, не имевший ни одного засчитанного ку, лишался важной привилегии «разрисовывать лицо жены». У шайеннов юноше не позволялось даже ухаживать за девушками, пока он не продемонстрирует отвагу в битве или в набеге. Матери с пристрастием расспрашивали претендентов на руку дочери об их боевых заслугах и, если заслуг набиралось маловато, говорили, что за труса девушку не отдадут. Шайеннские женщины сложили особую песню для тех, кто мог дрогнуть в бою. «Если боишься нестись вперед, – пелось в ней, – поверни назад, и Женщины Пустыни пожрут тебя». Иными словами, женщины грозили затравить труса так, что смерть покажется ему меньшим злом и он еще пожалеет, что не погиб. «Идти в бой было нелегко, и мы часто боялись, – признавался шайеннский воин Джон Стоит В Изгороди, – но отступить и попасть под насмешки женщин было гораздо хуже». Однако даже под страхом подвергнуться осмеянию ни один воин не рискнул бы идти на бой без защиты своих духов – это понятие обычно переводят как «магия». От ее силы зависела его отвага, мастерство и сама жизнь.

Обретение магической защиты начиналось в юности с вызова видéния, именуемого также магическим сном. Уединившись в глухом опасном месте, искатель видения выжидал положенный срок – обычно четверо суток – без пищи и воды, призывая покровителя из числа природных объектов, зверей или птиц. Явившийся изъяснялся иносказаниями, которые затем истолковывал духовный наставник – как правило, знахарь за вознаграждение, – или сам искатель, до конца своей жизни размышляя над увиденным. Существо или природный объект, явленные в видении, давали искателю магическое покровительство. Воин старался подражать своему защитнику в бою (быть быстрым, как орел, или хитрым, как лис) и носил на шее мешочек с памяткой о видении. Символы видения он рисовал на своем щите, одежде, лошади и палатке и укреплял его мощь с помощью уникальной священной коллекции предметов, собираемых в большую магическую укладку. Воины, которым не удавалось добиться магической защиты посредством видения, иногда пытались повысить духовную силу через самоистязание. В крайнем случае воин мог купить магическую защиту у знахаря либо попросить поделиться ею друга или члена семьи. Однако магию, приобретенную из вторых рук, считали относительно слабой. К обладателям уже проверенной крепкой магии стекались другие воины в надежде, что она распространится и на них или им еще что-то перепадет от его божественных даров[65].

Ценнейшим имуществом воина считалось ружье, и индейцы не останавливались ни перед чем, чтобы заполучить новейшие многозарядники, среди которых фаворитом был легендарный рычажный винчестер. Однако позволить его себе могли единицы. Большинству приходилось довольствоваться старыми дульнозарядными мушкетами сомнительной эффективности или трофейными однозарядными армейскими ружьями. С большим трудом добывались и боеприпасы. Иногда их недальновидно продавали индейцам солдаты – и осознавали свою оплошность уже в перестрелках, когда получали свои патроны обратно в виде неприятельского огня. Для ремонта оружия индейцам (за редким исключением) не хватало необходимых знаний и инструментов, а отыскать сговорчивого белого оружейника удавалось нечасто.

Таким образом, многим оставалось полагаться лишь на лук и стрелы. Это не значит, что от традиционного индейского оружия не было прока: армейские офицеры изумлялись ударной силе стрелы, даже пущенной относительным новичком. Один молодой лейтенант научился у своих индейских разведчиков стрелять из лука с такой силой, что стрела насквозь пронзала бизона и кончик выглядывал с другого бока. «Чтобы было понятнее, с какой силой бьет стрела, скажу вам, что самый мощный кольт бизона насквозь не пробивает», – пояснял он. В руках индейца, которого с малолетства учили обращаться с луком, это оружие показывало результаты еще более ошеломляющие. «Я видел стрелу, пущенную на 500 ярдов[66], – добавил лейтенант. – А еще как-то раз я нашел пригвожденный к дереву стрелой мужской череп. Стрела не просто пробила кости насквозь, но вошла в ствол на такую глубину, что держалась в нем под тяжестью висящего на ней черепа». Полковник Додж, один из лучших знатоков индейского вооружения и тактики, поражался скорострельности луков. По свидетельству полковника, воин «держал в левой руке сразу пять – десять стрел и выпускал их так быстро, что последняя срывалась с тетивы, когда первая еще не коснулась земли». В колчане обычно носили по двадцать стрел, а когда они заканчивались, подбирали новые прямо на поле боя. Дополняли наступательный арсенал воина боевая дубинка и длинное, ярко раскрашенное копье.

Для обороны воины использовали небольшие щиты из бизоньей шкуры, по словам полковника Доджа, «непробиваемые, словно железо, почти безупречная защита от самого лучшего ружья». Веря, что надежнее всего оберегает щит, наделенный магической силой, воин наносил на него священные символы, подвешивал к нему перья и вражеские скальпы и молился над ним, доводя заключенную в нем магию до совершенства. Доказавший свою надежность щит хранили как зеницу ока и передавали по наследству от отца к сыну[67].

Перед боем воины старались по возможности обрести дополнительную силу в молитвенном ритуале. Некоторые выходили сражаться в лучшем воинском облачении – как объяснял один шайенн, не потому, что надеялись с его помощью повысить свое мастерство, а чтобы выглядеть как подобает, если случится отправиться к Великому Духу. Однако, если погода позволяла, воины обычно сражались в одной набедренной повязке, чтобы не стеснять движений и быть ловчее и стремительнее, а кроме того, по поверьям, так оптимизировалась сила магии. Для защиты раскрашивали себя и своих коней священными красками или наносили символы, извещающие весь мир об их победах. Боевая раскраска повергала в страх не только белых солдат, но и вражеских воинов. Разукрасившись должным образом и добыв в личном священном обряде благословение на бой, воин считал, что никакое зло его не коснется. И напротив, воин, застигнутый врасплох и вынужденный вступать в схватку, не проведя необходимых ритуалов, чувствовал себя настолько уязвимым, что зачастую при первой же возможности дезертировал. Магия – оружие обоюдоострое[68].

Между тем, даже если в схватке лицом к лицу индейцам не было равных, их тактика, разработанная за десятилетия межплеменной вражды, плохо подходила для открытого сражения с прошедшим боевую и строевую подготовку подразделением регулярной армии. Из солдатских рядов индейская орда часто представлялась непобедимой. Окружив толпой своего предводителя, индейцы образовывали неровный, но внушительный строй, который устремлялся в беспорядочную на вид атаку и по сигналу рассыпался, как ворох развеянных ветром листьев, чтобы затем, перегруппировавшись, наброситься с флангов, – тогда, по словам полковника Доджа, «долина превращалась в водоворот из кружащих в стремительном галопе всадников, которые то пригибались к шее лошади, то свешивались набок, уклоняясь от пуль, а то накатывали на врага живой лавиной грохочущего и вопящего ужаса».

Однако лавина эта почти всегда останавливалась на подступах. Индейцы не любили развивать атаку, если не были уверены в победе, и предпочитали расставлять ловушки или заманивать неприятеля в засаду, но и эта тактика срабатывала нечасто (Битва Феттермана оказалась редким исключением). Мало того что уловка обычно была очевидна для любого противника, кроме совсем уж неопытных, молодые воины к тому же часто портили элемент внезапности, выскакивая из засады раньше срока, чтобы засчитать свои первые ку.

Представление о победе на поле боя у индейцев было своеобразным. Если многим удавалось получить боевые заслуги, тот исход, который регулярные войска сочли бы тактическим поражением, индейцы расценивали как триумф. Если же в бою погибал предводитель или великий воин, сражение, независимо от исхода, считали катастрофой, особенно если погибший обладал сильной магией. Иногда гибели одного такого воина было достаточно, чтобы остановить атаку индейцев или положить конец битве. Кроме того, индейцы боялись артиллерии – несколько пушечных выстрелов неизменно обращали их в бегство.

При всем почтении к индейским военачальникам, влиянием они обладали довольно ограниченным. Они в общих чертах договаривались между собой, чего надеются добиться в бою. Затем каждый младший вождь собирал вокруг себя соратников и излагал им намеченный план, от которого все и отталкивались. Когда начиналась стрельба, военачальники подавали воинам сигналы несколькими способами, иногда указывая направление воздетым в руке флагом, копьем, ружьем или накидкой, иногда солнечными бликами с помощью зеркал, установленных на возвышении, иногда пронзительной трелью боевого свистка из орлиной кости. Воины, как правило, принимали эти указания в расчет, но все равно действовали по собственному усмотрению почти во всем, кроме выноса с поля боя погибших и раненых (поэтому подсчет военными потерь со стороны индейцев оказывался в лучшем случае приблизительным). Воины старательно и долго тренировались подхватывать павших с земли на полном скаку. «Из-за этой тщательно отработанной практики, – сообщал полковник Додж, – почти в каждом официальном рапорте о столкновении с индейцами писали буквально следующее: “Потери со стороны индейцев неизвестны; видели, как несколько человек свалились с коня”»[69].

В регулярной армии, судя по всему, не подозревали, что некоторые воины идут в бой с твердым намерением погибнуть: кто-то – чтобы стяжать славу любой ценой, а кто-то – чтобы избавиться от мук неизлечимой болезни или личной трагедии. Индейцы называли их воинами-смертниками. Принятый у них способ попасть в мир иной заключался в том, что они снова и снова кидались на врага безоружными, пока не падали замертво. И хотя особой пользы в сражении они не приносили, подобная гибель считалась самой почетной, и остановить человека, вознамерившегося именно так расстаться с жизнью, никто не пытался. К счастью для боевого состава племени, в смертники обычно стремились немногие.

Смертник как явление был апофеозом очевидного каждому индейцу принципа: на войне и в набеге воин решает сам за себя. Собственно, он всегда отвечал прежде всего перед самим собой. Да, воин слушал своих сверхъестественных покровителей и действовал в соответствии с их наставлениями. Он хранил верность своему воинскому обществу и соблюдал его правила, в число которых порой входило обязательство биться до последнего вздоха, что бы ни случилось. Однако превыше всего была обязанность защищать свой народ – от врагов племени или от солдат. На исходе 1860-х гг. основной массе индейцев солдаты казались меньшим из этих двух зол[70].

«Война Красного Облака» выявила прискорбную неготовность регулярной армии к борьбе с индейцами. Однако проблемы армии нисколько не волновали покорителей Запада, считавших, что генерал Шерман должен карать индейцев всегда и повсюду, где они мешают жить белым. Если Шерман с этой задачей не справляется, писала пресса на Западе, нужно призвать на федеральную службу местных добровольцев – уж эти не подведут. Возможно, рассуждали редакторы, Шерман в глубине души всего-навсего очередной слабовольный соглашатель.

Травля в прессе доконала Шермана. Уязвленный потерей фортов на Бозменском тракте, в конце 1868 г. он выступил с открытой отповедью для обвинителей:

За последние два года я сделал все, на что может надеяться любой здравомыслящий человек, и если кто-то не верит, пусть идет в армию, тогда он сам вскоре убедится, отрабатывает ли он свое жалованье. С теми мизерными силами, которые нам позволяет Конгресс, охрана незащищенных поселений – задача такая же заведомо невыполнимая, как переловить всех карманников в городах. Поэтому трепать в связи с этим мое имя попросту глупо. Мы исполняем свой долг, насколько это в наших силах.

Силы и средства армейцев не только жестко ограничивались, но и быстро таяли. Даже когда накал Индейских войн стал усиливаться, Конгресс, намеренный выплатить огромный государственный долг, накопившийся за время Гражданской войны, раз за разом сокращал численность регулярной армии. От заявленных в 1866 г. 54 000 человек ее численность рухнула к 1874 г. до ничтожных 25 000. Треть всего состава была отвлечена на Реконструкцию Юга, и армии оставалось только заняться партизанщиной. С любителями кроить бюджет объединялись представители возвращаемых в Союз южных штатов, желавшие обескровить своих бывших противников в синих мундирах, – в итоге от армии фронтира осталось одно название.

Сокращением рядов проблемы армии не исчерпывались. В нее больше не вливались серьезные и целеустремленные добровольцы, восстанавливавшие Союз. Им на смену пришел совсем другой контингент. Вопреки нападкам нью-йоркской газеты The Sun, состоял он отнюдь не из одних «разгильдяев и бездельников», хотя в ряды солдат попало непропорционально много городской бедноты, преступников, пьяниц и извращенцев. Мало у кого имелось приличное образование, многие были попросту неграмотны. На вербовочные пункты являлись сезонные рабочие, которые с легкостью дезертировали, как только подворачивалось что-то более денежное. Треть армии фронтира состояла из недавних иммигрантов, в основном немцев и ирландцев, некоторые из них служили в европейских войсках и потому были ценными кадрами, да и среди американцев попадались хорошие люди, которые попали в тяжелое положение. Тем не менее, как отметил один генерал, хотя армия стала получать гораздо более совершенные винтовки, «у нас нет умных солдат, чтобы стрелять из них»[71].

Привлекательного в армии было мало. К 1870-м гг. жалованье солдата составляло всего 10 долларов в месяц – на три доллара меньше, чем у добровольцев Гражданской войны десятилетием ранее. Повышение до младшего командного чина давало небольшую прибавку, а тридцатилетняя выслуга – небольшую пенсию, но выдержать такой срок удавалось лишь одному проценту личного состава. Как ни удивительно, учтя потребность армии в толковых новобранцах, после Гражданской войны минимальный возраст вербующихся подняли с 18 лет до 21 года, и это требование строго соблюдалось.

Новобранец попадал в ряды регулярной армии в одном из четырех крупных вербовочных пунктов – там его ожидали беглый медосмотр, обмундирование не по размеру, скудная кормежка и полное отсутствие боевой подготовки. До назначения в полк новобранцы занимались черной работой. Радость от долгожданной переброски на Запад обычно сменялась унынием при первом же взгляде на место службы, в большинстве случаев являвшее собой малопригодную для жилья развалюху на пустоши. Таким, например, заезжий репортер увидел Форт-Гарланд в Колорадо – горстка приземистых саманных и краснокирпичных бараков с плоской крышей, «своим откровенным убожеством уничтожающая на корню весь боевой дух». В Техасе дела обстояли не лучше. Когда после Гражданской войны полк регулярной кавалерии заново занял Форт-Дункан, выяснилось, что казармы кишат летучими мышами. Кавалеристы разогнали их саблями, но неистребимый «тошнотворный смрад» мышиного помета держался не один месяц[72].

Генерал Шерман знал, в каких нечеловеческих условиях живет большинство его солдат. Его рапорт 1866 г. по результатам инспекции гарнизонов Миссурийского военного округа читается как заметки на полях приходно-расходной книги хозяина доходного дома в трущобах. Форт-Ларами в Вайоминге оказался «скопищем разномастных построек всех мыслимых и немыслимых конструкций, разбросанных как попало. Два главных здания так сильно разрушены и так обветшали, что в ветреную ночь солдаты вынуждены спать на плацу». О Форт-Седжуике в Колорадо, первоначально сооруженном из дерна, Шерман писал так: «Если бы плантаторы-южане селили здесь своих рабов, эти лачуги давно бы заклеймили позором как воплощение жестокости и бесчеловечности». Однако улучшить условия жизни солдат фронтира Шерман вряд ли мог. Бюджет армии был мизерным, а число гарнизонов велико, так что оставалось только латать дыры[73].

В казарме дни сливались в однообразную отупляющую череду. От подъема до отбоя горн диктовал распорядок дневных дел, в которых не было почти ничего от военной службы. Солдаты тянули телеграфные линии и строили дороги, расчищали земельные участки, сооружали и ремонтировали гарнизонные постройки, валили лес, выжигали подлесок и валежник – т. е., как ворчал один офицер, делали все, «кроме того, зачем, как они думали, шли в армию». Из-за скудного финансирования лишь немногие счастливчики занимались боевой подготовкой чаще нескольких раз в год. Стрельбы стали обязательными только к началу 1880-х гг., до того считалось в порядке вещей выпускать на поле боя новобранцев, ни разу не стрелявших из винтовки и не сидевших в седле. Это оборачивалось сущим позором. Во время первого столкновения с индейцами только что присланный на Запад лейтенант с содроганием наблюдал, как его солдаты пытаются пристрелить раненую лошадь: из нескольких сотен выстрелов, сделанных с расстояния менее ста метров, в цель не попал ни один.

Плохой была не только подготовка, но и обмундирование. Летом бойцы жарились заживо в темно-синих шерстяных кителях и голубых брюках, зимой мерзли в тонких шинелях. Обувь была такой грубой, что с трудом можно было различить левый и правый ботинки. Кепи быстро разваливались, вынуждая многих солдат покупать на свое мизерное жалованье гражданские головные уборы. Рубахи были синие, серые или в клеточку – на усмотрение носящего. Кавалеристы повязывали на шею косынку, и большинство либо подшивало заднюю часть брюк парусиной, либо для большего удобства облачалось в парусиновые штаны или вельветовые бриджи, а кто-то вместо уставных ботинок надевал индейские мокасины. Побывавший на фронтире английский военный корреспондент писал, что одетые кто во что горазд солдаты «подозрительно напоминали разбойничью шайку»[74].

До 1874 г. вооружение американской армии являло собой причудливую смесь. Громоздкий пережиток Гражданской войны – дульнозарядный нарезной мушкет «Спрингфилд» – оставался штатным оружием пехоты до тех пор, пока не обрек на верную гибель отряд капитана Феттермана. К концу 1867 г. большинство пехотинцев вооружили «спрингфилдами», стрелявшими заряжаемым с казенной части патроном с металлической гильзой, – именно они так ошеломили лакота в «Битве на Сенокосе» и в «Битве у баррикады из фургонов». В 1873 г. основным вооружением пехотинца стал «спрингфилд» 45-го калибра, а популярные во время Гражданской войны капсюльные револьверы Кольта и Ремингтона сменил того же калибра револьвер Кольта одинарного действия (знаменитый «Миротворец»). Кавалерию вооружали револьверами и однозарядными карабинами Шарпса либо семизарядными Спенсера. Кроме того, им полагались сабли, которые, правда, редко брали в сражение, поскольку понимали: пока всадник доскачет до индейца, чтобы рубануть того саблей, его самого нашпигуют стрелами. Солдаты возмущались, что плохо вооружены, однако мало кто из них стрелял достаточно метко, чтобы не позорить хотя бы имеющееся оружие.

Отрезанные от остального мира и тупеющие на бесконечной физической работе, солдаты влачили «угрюмое и тягостное существование». Хорошее питание могло бы поднять боевой дух, но рацион был таким же однообразным, как и распорядок дня. Дежурную основу меню составляли поджарка с картофелем, печеная фасоль, водянистое мясное рагу, которое называли «трущобной похлебкой», грубый хлеб и жилистое мясо пасущегося в прериях скота. Солдаты дополняли рацион овощами, выращенными на гарнизонных огородах. В походных условиях провизия большей частью состояла из бекона и оставшихся с Гражданской войны галет.

Рано или поздно все солдаты, кроме самых праведных, впадали по крайней мере в один из трех грехов фронтира: пьянство, разврат и азартные игры. До 1877 г., когда президент Резерфорд Хейз, вняв увещеваниям поборников трезвости, запретил продажу спиртного на военных базах, солдаты покупали алкоголь у маркитантов, чьи лицензированные заведения были и магазином, и баром, и клубом, где за пьющими был хоть какой-то присмотр. Когда вступил в силу запрет на продажу спиртного в гарнизоны, солдаты проторили дорожки на «свинячьи ранчо» – притоны за пределами гарнизона, предлагавшие страждущим самопальный виски и дешевых проституток. Кроме того, в поисках плотских утех солдаты нередко наведывались в палатки гулящих индианок или ходили к гарнизонным прачкам, которые иногда не прочь были заработать «сверхурочные» к своему жалованью. Последствия угадать нетрудно. По словам одного будущего генерала, из-за разгула венерических болезней на заставах язвительно говорили, что у гарнизонных врачей «всех забот – прачек от работы отстранять да триппер лечить»[75].

Младшие офицеры, вместо того чтобы поддерживать дисциплину среди рядовых, зачастую только способствовали разложению. Рассказывали, что один старшина кавалерии устроил для своих бойцов оргию на «свинячьем ранчо»: чтобы упростить девицам обслуживание клиентов, он велел им раздеться и расположиться в непристойных позах на круглом столе, за которым пили его солдаты. В Кэмп-Грант в Аризоне сержанты устроили подпольный игорный притон и неплохо наживались, беря на себя роль банкометов в день выплаты жалованья. И все же именно на младших офицерах, несмотря на все их недостатки, держалась армия фронтира. В большинстве случаев ротные командиры давали своим старшинам полную свободу действий. Хороший младший офицер был настоящим подарком для командования – стереотипной фигурой той поры стал суровый, но по-отечески заботливый ирландец или немец в должности старшины. Плохой же младший офицер, зарвавшись от вседозволенности, мог развалить роту. Некоторые лютовали, применяя запрещенные уставом наказания: солдат привязывали к столбу под палящим солнцем, распинали на фургонном колесе, подвешивали к дереву за большие пальцы – на фронтире такие зрелища не были редкостью. Возмущенный этим оголтелым садизмом, один из окружных командиров приказал офицерам окоротить деспотизм сержантов, иначе «в ротах поднимется такая буча, которую самые лучшие ротные не уймут».

Генерал, вынужденный просвещать капитанов и лейтенантов насчет их основных обязанностей, – картина немыслимая в наши дни (да и почти на всем протяжении истории американской армии). Но офицер фронтира – это особая статья. Талантом он был не обделен: многие блестящие генералы первой четверти XX в. начинали службу младшими офицерами на Западе. Однако даже самому целеустремленному офицеру трудно было сохранить настрой среди паноптикума грызущихся и злословящих посредственностей, пьяниц и солдафонов в эполетах, которые наводнили армию. Сплоченности среди офицеров не было: генералы и полковники точили друг на друга зуб за истинные или мнимые обиды времен Гражданской войны, а нижестоящие разбивались на группировки по возрасту и опыту[76].

Офицерам, прошедшим Гражданскую войну, перевод в крошечную послевоенную армию давался тяжело. Во время войны офицеры регулярных войск получали командование в зависимости от своего добровольческого звания, или бревета (почетного внеочередного звания, номинально присваиваемого за особые заслуги), а не от значительно более низкого армейского. После войны они резко теряли в ранге. Например, Джордж Армстронг Кастер, бывший в добровольцах генерал-майором, вернулся в регулярную армию капитаном и оставался в этом звании, пока его наставник генерал-майор Филипп Шеридан не выхлопотал ему повышение до подполковника сформированного 7-го кавалерийского полка. К концу войны Джордж Крук в звании генерал-майора Добровольческой армии командовал восьмитысячной дивизией. После войны – вернулся на фронтир подполковником в полк, не насчитывающий и пятисот человек. Чтобы хоть как-то успокоить уязвленную гордость, офицеры носили знаки различия, соответствующие своему самому высокому бревету, и в официальной переписке к ним обращались согласно званию в Добровольческой армии, пока в 1870 г. Конгресс не запретил и то и другое.

Потерянный ранг возвращали долго и со скрипом. С сокращением численности армии увеличивался срок пребывания офицера в одном звании, теперь новоиспеченному младшему лейтенанту предстояло дослуживаться до майора лет двадцать пять и еще тридцать семь (если удастся столько прожить) – до полковника. В 1877 г. Army and Navy Journal спрогнозировал, что через десять лет «в армии не останется и четверти нынешних старших офицеров, физически способных выдерживать тяготы активной военной кампании. Они все станут дряхлыми стариками»[77].

И зачастую морально разложившимися. Видя, как сказываются долгие часы гарнизонного безделья на его собратьях-офицерах, один будущий генерал писал: «Караульной службы было много, а вот учений – нет, и занятия военным делом были не в чести. Многие предпочитали карты, бильярд, выпивку – последняя служила, помимо прочего, “лекарством” от тягот военных кампаний». К азартным играм офицеры относились серьезно. Поймав одного лейтенанта на жульничестве, партнеры по покеру официально обвинили его в поведении, недостойном офицера. Не сумев уговорить партнеров (плутовавших ничуть не меньше) снять обвинение, отверженный лейтенант покончил с собой.

Азартным играм и пьянству офицеры предавались не меньше рядовых. Но, хотя вид хмельных, не стоящих на ногах офицеров никак не способствовал поднятию боевого духа, очень немногих из этих пропойц наказывали за нарушение воинского долга или за неподобающее поведение. Кого-то даже повышали в звании. Отряд монтанских золотоискателей, остановившихся в Форт-Смите в октябре 1866 г., в самом начале «Войны Красного Облака», с изумлением обнаружил, что командир форта капитан Натаниэль Кинни «пьян в стельку». Причем застали его отнюдь не в редкий «момент слабости»: «Местные шепнули, что он в таком состоянии уже не первую неделю. Одно можем сказать наверняка: за те несколько дней, что мы пробыли в форте, он ни разу не дыхнул без перегара»[78].

Куда было деваться солдату от убожества, скуки, нищенского жалованья, издевательств, жестокости и пьянства офицеров? Допустим, дезертировать – и тысячи рядовых именно так и поступали. Типичный пример текучки дает статистика 1-го кавалерийского полка: из 1288 новобранцев, которые поступили в полк за три года, 928 человек дезертировали – кто в одиночку, кто группами. За зиму 1867 г. из 7-го кавалерийского полка дезертировали несколько сотен человек. Рассчитывать, что младшие офицеры остановят этот поток, не приходилось – порой они сами подстрекали солдат к побегу. Один офицер 7-го кавалерийского вспоминал, как ротный старшина после вечерней поверки велел тридцати бойцам седлать коней для откомандирования из части. Когда гарнизон остался далеко позади, старшина остановил отряд, сообщил бойцам, что они дезертировали, попрощался и поскакал на золотые прииски. Двое или трое солдат вернулись в часть доложить о происшествии, остальные последовали примеру старшины и тоже поскакали на прииски.

Нередко солдаты ударялись в бега по причинам, никак не связанным с армейской жизнью. Кто-то изначально завербовался в армию лишь для того, чтобы его бесплатно доставили к золотым приискам. Другие были проходимцами, кочующими из полка в полк под вымышленными именами. Многие дезертировали в поисках более хлебного места: рабочие руки на Западе были нарасхват, платили там обычно лучше, чем в восточных штатах. Бежать предпочитали весной, в идеале – сразу после получения жалованья, поскольку, едва земля оттаивала, возобновлялось строительство железной дороги и добраться до золотодобывающих районов или новых городов становилось проще. Поимки дезертиры могли не опасаться, а если кого-то и ловили, наказание было сравнительно легким. Во время Гражданской войны дезертирство каралось смертью, на послевоенном Западе армию волновало не столько исчезновение личного состава, сколько исчезновение оружия и обмундирования, которое дезертиры прихватывали с собой[79].

Существовала, впрочем, категория солдат, которая редко ударялась в бега, уходила в запои или создавала дисциплинарные проблемы. Это были бойцы четырех «черных» полков регулярной армии: 9-го и 10-го кавалерийских и 24-го и 25-го пехотных. В общем и целом чернокожие американцы шли в армию с более возвышенными целями, чем белые. Для большинства белых новобранцев армия была временным пристанищем, возможностью перекантоваться до лучших времен. Чернокожим, в подавляющем большинстве своем неграмотным бывшим рабам, армия давала возможность сделать карьеру и шанс продемонстрировать потенциал своей расы. «Стремление стать образцовыми солдатами присуще далеко не единицам из числа этих сыновей обездоленного народа. Они убеждены, что их поведение в армии так или иначе затрагивает цветных граждан всей страны, – отмечал белый капеллан «черного» полка. – В этом главный секрет их упорства и прилежания».

«Черными» полками командовали белые офицеры. Несмотря на весь расизм того времени, офицеры и солдаты, как правило, относились друг к другу с глубоким уважением. Командиры «белых» частей, видевшие, как сражаются «черные», восхищались их боеспособностью и сплоченностью, не признавая при этом их равенства. Наблюдая за действиями 10-го кавалерийского полка, капитан «белого» полка признал, что «цветные – это сокровище армии». Но эти лестные слова он тут же обесценил уточнением, что «офицерами над ними надо ставить белых, иначе толку никакого». Конечно, издевку в «черных» полках слышали гораздо чаще, чем похвалу. Белым солдатам претило подчиняться чернокожим сержантам, да и старшие офицеры нередко подавали плохой пример, как тот полковник, который не давал «черномазому» 10-му кавалерийскому встать рядом со своим «белым» полком на параде.

Вся армейская система была выстроена против чернокожих. Интендантская служба обделяла «черные» полки и количеством, и качеством провианта, обмундирования и лошадей. Военное ведомство отправляло чернокожих на самые нетерпимые к ним участки фронтира, в частности в Техас, где гражданские травили, оскорбляли, запугивали и иногда убивали чернокожих солдат. Убийцы неизменно оставались безнаказанными.

Команчи и южные шайенны прозвали 10-й кавалерийский полк Солдатами Буффало (бизоньими) – то ли за изумительную боеспособность, то ли за сходство курчавых волос с бизоньей шкурой. Чернокожие кавалеристы носили это прозвище с гордостью, и со временем так стали называть всех темнокожих военных. Однако сражаться с Солдатами Буффало индейцы, по утверждению одного сведущего репортера, терпеть не могли – «из-за привычки темнокожих вцепляться им в волосы», т. е. отвечать ударом на удар.

Индейцы понимали, как низок статус чернокожих в мире белых. Во время битвы с Солдатами Буффало воины-юта дразнили противника стишком собственного сочинения:

Чернолицые солдаты, Вы скачете в бой за спинами белых солдат, Но вы не можете стереть свои черные физиономии, Поэтому бледнолицые солдаты велят вам скакать позади[80].

Однако в любых сражениях с индейцами – и в одиночку, и бок о бок с белыми, и позади них – чернокожие солдаты демонстрировали отвагу и расторопность, которой могли похвастаться немногие «белые» подразделения.

Малочисленность и откровенная никчемность войск были для генерала Шермана и его подчиненных главной, но отнюдь не единственной проблемой. Помимо этого, им сильно мешали неповоротливость и громоздкость структуры командования, а также их собственные фиаско в попытке разработать доктрину для борьбы с незаурядным противником. В 1866 г. военное ведомство, проведя границу по континентальному водоразделу, разделило Запад на два военных округа – на Тихоокеанский и отданный под командование Шерману Миссурийский, охватывавший современные Арканзас, Айову, Техас, Канзас, Колорадо, Оклахому, Небраску, Вайоминг, Юту, Монтану, Северную и Южную Дакоту и восточную половину Айдахо. Надо ли говорить, что сражения в основном предполагалось вести на территории Миссурийского военного округа, которым командовал Шерман. Военные округа, в свою очередь, дробились на департаменты, каждый из которых включал не менее двух штатов или территорий. Административным нуждам такое деление вполне отвечало, но, поскольку индейцы воевали там, где им заблагорассудится, конфликты редко укладывались в границы департаментов. Командирам департаментов, воюющим с неуловимым, не сидящим на месте врагом, трудно было скоординировать действия, и приказы из штаба округа в штаб департамента часто «не поспевали за событиями».

Основная стратегия армии, как объяснял Красному Облаку уполномоченный по делам индейцев, заключалась в том, чтобы «Великий Отец расставил военные дома по всем индейским землям». Подход не самый эффективный, учитывая скромную численность армии фронтира. Мало у кого из командиров «военных домов» хватало солдат хотя бы для нормальной гарнизонной службы, что уж говорить о погонях за враждебными индейцами. Почти все старшие офицеры, включая самого Шермана, считали, что гораздо разумнее было бы сосредоточить силы в нескольких стратегически расположенных укреплениях. Однако поселенцы и местные власти ожидали, что их будут защищать повсюду, и хотели иметь войска под боком, а их требования перевешивали в Вашингтоне любые доводы генералов. В итоге военные прибегали к политике рассредоточения сил во время обороны и временной консолидации во время наступательных операций – подход, дискредитируемый не только дефицитом боевого состава, но и сравнительным отсутствием мобильности. Лошади индейцев прекрасно себя чувствовали на травах прерий, но могли продержаться и на тополиной коре. Индейский воин, которого с малых лет приучали терпеть лишения, мог несколько дней протянуть на ломтике сушеного бизоньего мяса. Армейским же лошадям требовался овес, а солдатам – регулярное питание. «Слишком часто походы против индейцев напоминали цепного пса: пока хватает длины привязи, он грозен и могуч, стоит цепи натянуться до предела, и он бессилен, – жаловался бывалый офицер. – Привязью для нас были обозы и провиант»[81].

Старшие офицеры резко расходились во мнении о том, какой род войск лучше подходит для борьбы с индейцами. Командующие кавалерией, разумеется, доказывали, что преследовать скачущих стремительным галопом воинов – дело всадников. Беда, однако, заключалась в том, что на подножном корме, без фуражного зерна, армейские лошади быстро хирели и погибали. К тому же, уверяли оппоненты, кавалеристы на фронтире – это не более чем севшая в седло пехота: они доезжают до места сражения и спешиваются для схватки, теряя при этом четверть боевого состава еще до первого выстрела, поскольку каждому четвертому приходится оставаться вне поля боя, чтобы держать коней. Полковник Нельсон Майлз, выступая в Конгрессе, расписывал преимущества пехоты: «Я считаю, что за четыре месяца подразделение пехотинцев нагонит любой индейский отряд. За первый месяц кавалерия покроет большее расстояние, но со временем лошади будут слабеть и сдавать, а пехота только наберет силу. Чем дольше они на марше, тем крепче становятся».

Однако и у кавалерии, и у пехоты немного было надежд отыскать и настигнуть индейцев без индейских разведчиков-следопытов (скаутов). Об этом в свое время успел задуматься полковник Каррингтон: прежде чем выступить на Бозменский тракт, он пытался завербовать воинов виннебаго и кроу, чтобы «иметь хотя бы несколько солдат, знакомых с индейской манерой ведения войны и всевозможными уловками». Вожди кроу, охотно откликнувшись, хотели прислать ему 250 воинов, но начальство отказалось финансировать эту затею. Окажись в Форт-Фил-Керни индейцы кроу (или воины, которых предлагали Каррингтону шайеннские мирные вожди), знавшие излюбленные приемы лакота, отряд Феттермана, возможно, избежал бы печальной участи.

После «Войны Красного Облака» армия стала привлекать дружественных индейцев к боевым операциям. Батальону пауни, официально набранных, обмундированных и хорошо вооруженных, уже удалось пресечь набеги шайеннов и лакота на железную дорогу «Юнион Пасифик». Один из агентов по делам индейцев предложил сформировать подразделение из 3000 молодых воинов дружественных племен и «срочно перебрасывать их туда, где случились или вот-вот случатся беспорядки». Однако военному ведомству эта идея пришлась не по душе; многие вашингтонские штабные офицеры не доверяли индейцам, и эксперимент с пауни продолжен не был. Вместо этого армия стала пользоваться услугами индейских скаутов, помогавших солдатам выслеживать и истреблять опытного противника, для которого война была образом жизни. Лучшие офицеры фронтира понимали, что без индейских разведчиков надежды на победу у них нет[82].

Глава 4

«Война Хэнкока»

Прибывший на Запад осенью 1866 г. генерал-майор Уинфилд Скотт Хэнкок обладал репутацией одного из самых доблестных полководцев северян. Генерал Грант считал его своим лучшим командующим, однако отдавать под его начало Департамент Миссури оказалось ошибкой. Хэнкок ничего не знал об индейцах и не имел ни малейшего желания узнать их – прискорбное упущение для военачальника, в зону ответственности которого входили дороги в Скалистых горах и вдоль реки Арканзас – два из трех основных маршрутов белых переселенцев через Великие равнины.

Годом ранее генерал Поуп доказывал, что Договор на реке Литтл-Арканзас, по которому племена южных равнин соглашались обосноваться в больших резервациях, основательно удаленных от переселенческих путей, не стоил потраченной на него бумаги. Опровергая прогнозы Поупа, Черный Котел и другие мирные вожди южных шайеннов и южных арапахо подчинились требованиям, но продолжавшиеся нападения на поселенцев говорили об ограниченном влиянии вождей на воинские общества. Особенную строптивость демонстрировали неукротимые Воины-Псы из южных шайеннов – и не сказать, чтобы безосновательно. После того как в 1865 г. вновь открылась тропа Смоки-Хилл, доступ к их охотничьим угодьям в западном Канзасе был полностью перекрыт. Пассажиры бесконечной вереницы фургонов снова разоряли их землю, а параллельно тропе змеилась на запад новая линия железной дороги – восточная ветка «Юнион Пасифик», уже подползающая к центральной части Канзаса. Но гораздо опаснее самой железной дороги для Воинов-Псов были выраставшие вдоль нее как грибы скопища покрытых дерном хижин, дощатых хибар и парусиновых палаток. Вскоре эти предвестники будущих городов заполонили все места обитания бизонов. Вожди Воинов-Псов не подписывали договор на Литтл-Арканзас и не считали себя обязанными перебираться на земли к югу от реки Арканзас – впрочем, и вожди, подписавшие договор, считали, что у их племен остается право охотиться по берегам реки Смоки-Хилл. Кроме того, резервация в западном Канзасе, которую обещали индейцам на встрече, так и не открылась. Зимой 1866–1867 гг. северные оглала и шайенны пришли на юг похвастаться своими победами на Бозменском тракте. Почему, спрашивали воинственные северяне своих южных соплеменников, они тоже не выступят против белых захватчиков?

При таком количестве угроз для мира и спокойствия от командующего департаментом требовалось терпение и выдержка, однако Хэнкок не проявил ни того ни другого. Столкнувшись в 1866 г. с несколькими мелкими набегами, часть которых наверняка была делом рук белых бандитов-десперадос, генерал воспринял как руководство к действию бездоказательные заявления жителей Запада и своих легковерных подчиненных, что индейцы замышляют весной 1867 г. развязать большую войну. Одним из главных распространителей этих слухов был губернатор Канзаса Самуэль Кроуфорд, организовавший кампанию по заселению западного Канзаса. Чтобы привлечь поселенцев, были нужны гарантии безопасности, для этого губернатору требовалось активное присутствие армии. А какой предлог заполучить войска надежнее, чем индейская угроза?

В марте 1867 г. Хэнкок объявил о большом походе в западный Канзас. Во всеуслышание он заявлял, что сражаться будет, только если индейцы нападут первыми, но Шерману в беседе с глазу на глаз сообщил, что хорошо бы шайенны отказались выполнять его требования и развязали войну, «поскольку им, несомненно, пора дать острастку». Генерал Шерман слухам не верил: проведенный им осенью 1866 г. инспекционный объезд показал, что обвинения против индейцев были сфабрикованными. Однако желание отомстить за катастрофу с Феттерманом взяло верх, и он полностью поддержал Хэнкока. Когда весной 1867 г. Красное Облако возобновил войну на севере, Шерман добился от Конгресса ассигнования средств на экспедицию Хэнкока. Если нельзя задать жару Красному Облаку, пусть будет худо хотя бы каким-нибудь индейцам.

В эту нездоровую обстановку и угодил в начале апреля Хэнкок, прибывший в Форт-Ларнед в Канзасе, якобы на переговоры с вождями южных шайеннов. Он привел с собой отряд из 1400 человек – самый большой из всех собиравшихся на равнинах, включая 7-й кавалерийский полк. Первый же отданный Хэнкоком приказ опроверг все данные вождям заверения, что он стремится к миру. «Мы готовимся к войне и будем воевать, если представится подходящая возможность, – объявил он своим офицерам. – Мы не потерпим дерзости ни от одного индейца. Мы дадим им понять, что правительство готово и способно наказать их, если они будут проявлять враждебность». Разумеется, выяснить причины неприязни, выказываемой индейцами, Хэнкоку даже в голову не пришло[83].

Сперва Хэнкок встретился с вождями Воинов-Псов и их союзников – южных оглала, стоянки которых располагались на Пони-Форк, рукаве реки Арканзас, в 55 км к западу от Форт-Ларнеда. Чтобы успеть на встречу, вождям пришлось преодолеть жестокий апрельский буран, и на закате 12 апреля они въехали на изможденных, еле передвигающих ноги лошадях в генеральскую ставку. Не слушая возражений шайеннского агента майора Эдварда Уинкупа, пытавшегося втолковать, что шайенны считают священную силу солнца залогом честности и мудрости совета и поэтому никогда не проводят собраний по ночам, Хэнкок приказал начать переговоры немедленно и разразился путаной речью, озадачившей и переводчиков, и индейцев. Он был в ярости оттого, что на призыв приехать на переговоры откликнулись только пять вождей, ведь «ему есть что сказать индейцам» и повторять это по десять раз он не намерен. «Завтра я отправляюсь в ваш лагерь, – заявил Хэнкок. – Насколько я знаю, очень многие индейцы желают воевать. Что ж, мы здесь, и мы готовы к войне». От имени вождей отвечал Высокий Бык из Воинов-Псов: «Вы посылали за нами, мы пришли. Мы никогда не причиняли белым людям зла и не собираемся. ‹…› Ты говоришь, что завтра пойдешь в наше селение. Если пойдешь, я скажу тебе там то же самое, что говорю тут». Иными словами, держитесь от селения подальше. Завершая совет, Хэнкок невпопад пригрозил индейцам, что сотрет с лица земли все племя шайеннов, если хотя бы одно копыто коня хотя бы одного военного отряда ступит на восточную ветку «Юнион Пасифик». Полковой врач 7-го кавалерийского полка осудил поведение Хэнкока. Это генерал вел себя «беспардонно», а не индейцы, уверял врач: Хэнкок «отчитывал индейских воинов, словно школьный учитель нашкодивших учеников». Перед отбытием вожди умоляли майора Уинкупа отговорить Хэнкока от похода на их стоянку, но Хэнкок, решивший напугать шайеннов мощью своего войска, Уинкупа даже слушать не стал[84].

На рассвете 13 апреля Хэнкок двинулся на стоянки у Пони-Форк. Разведчики Воинов-Псов следовали за колонной с двух сторон и докладывали о продвижении Хэнкока вождям, пока остальные воины поджигали прерию, чтобы задержать генерала. При этом ни единого выстрела по солдатам сделано не было. К вечеру из клубов дыма материализовался один из вождей южных оглала по имени Убийца Пауни и пообещал генералу, что наутро вожди явятся на переговоры. Хэнкок поверил ему на слово и остановился. Минуло утро 14 апреля, но вожди не показывались. Уинкуп напомнил генералу, что индейцы не носят часов, поэтому время определяют не так точно, как белые, но Хэнкока эти доводы не убедили, и он в ярости продолжил наступление. К этому времени шайеннские женщины и дети уже успели сложить пожитки и скрыться. Вожди тоже не находили себе места: что, если им сейчас устроят вторую Сэнд-Крик? Тогда шайеннский воин Римский Нос предложил выход: он поскачет к белым и убьет Хэнкока.

Римский Нос слов на ветер не бросал. Сильный и темпераментный, он был одним из почитаемых героев на южных равнинах и славился такой отвагой и дерзостью, что майор Уинкуп принимал его за вождя. Однако Римский Нос понимал, что своей горячностью может навредить племени, и раз за разом отказывался становиться вождем. Единственный, кому удавалось утихомирить разгорячившегося героя, был вождь Бычий Медведь из Воинов-Псов. Этот исполин двухметрового роста по складу характера был миротворцем, но обстоятельства требовали готовиться к иному развитию событий, поэтому вместе с другими вождями шайеннов и оглала он выехал навстречу Хэнкоку в сопровождении трехсот воинов.