Сапер. Том III

— Матвеевич, — буркнул староста.

— Ага, от так і пиши. Готово? Далі. Обязуюсь сотрудничать на добровольной основе с партизанским отрядом «Победа» и оказывать им… Ну куди ти лізеш? Бачіш же, не поміститься тут, перенось на другий рядок!

Мешать составлению столь важного документа я не стал. Думаю, подпольщик и без меня расскажет, что писать и что с распиской будет, если староста вздумает ерепениться. Конечно, я мог бы заверить, что потом с таким замечательным документом и свидетельствами партизан, Леонид Матвеевич не отправится на восток валить лес для страны, но это уже было бы лишним. Мне оставалось только сесть в уголке, кивнув Еноту, мол, всё правильно делаешь, и дождаться конца процедуры.

Так что, хоть и без особого энтузиазма, но довольно быстро Грачев соорудил нужную бумагу. Пока мой зам по связям с партийным руководством прятал расписку, я решил отвлечь старосту, который полными печали глазами смотрел на простой, казалось бы, тетрадный листик.

— Ты, Матвеич, не сильно переживай. Отвлекись лучше. Давай, быстренько организуй людям помыться, поесть, и ночлег. Шевелись, ночь уже скоро!

— Так там это… немцы же…, — попробовал включить дурака староста. Ну, это у крестьян даже без участия головного мозга делается, наверное. Чуть что, сразу начинают плакаться и рассказывать, что нет ничего и сами последний хрен без соли доедают. А у самих и зерно прикопано и сало на секретном ледничке.

— Я тебя про немцев спрашивал? — и, дождавшись, когда Грачев отрицательно мотнет бородой, добавил: — Значит, встал, и мухой исполнять!

— А то може тобі помогти? — участливо спросил Енот старосту, когда тот лихорадочно ловил рукой потерявшийся куда-то рукав ватника.

Не сказав ни слова, Грачев выскочил на улицу, так до конца и не одевшись.

— Думаешь, не сдаст теперь? — спросил я, глядя на захлопнувшуюся от сквозняка дверь.

— А кто его знает? — ответил Енот. — Говно человек, конечно, надежды мало. Но других нет, поработаем и с таким.

Размышления о трудности работы с населением временно оккупированных областей СССР прервал Ильяз. Грубо прервал, никакой субординации. Ворвался в хату и с порога заявил:

— Бойдем, Бёдр Николаевич, мы там с Быковым дезертира боймали!

Пока я, переводя с ильязовского на русский, силился понять, кто такой Пыков, татарин даже пританцовывал от возбуждения. Не знает, что дезертиров этих — как блох на Бобике, чуть не в каждой деревне найти можно. Кто сам деру дал, кто отбился, выходя из окружения, кого из плена вытащили. И все числятся самовольно оставившими часть. Ладно, пойдем, посмотрим.

По дороге выяснилось, что заслуга в поимке всё же больше разведчика. Это он приметил, как сердобольная мамаша, переживая, чтобы сыночка не замерз и не голодал в сарае, втихаря потащила ему теплой одежки и еды. Это она, конечно, думала, что ее никто не видит. Ну, Андрей это дело пресек: вдвоем с Ахметшиным они парня подхватили под белы руки и притащили ко мне.

Дезертир, парень лет двадцати, украшенный торчащим из одежды и волос сеном, и в самом деле был местным жителем, Борисом Довженко. Боец какого-то там пехотного полка. Вместе с мамкой божился и клялся, что попал в окружение, а теперь просто зашел домой отдохнуть пару дней, а вот прямо завтра с утра планировал выйти в путь и пробираться к своим, чтобы продолжить воинскую службу.

— Ой, бреше! — издевательски протянул Енот, стоящий у меня за спиной — Где воевал?

Довженко покраснел, стрельнул глазами в сторону голосящей матери. Все ясно. Сразу свалил, к родителям на печке лежать.

— Ага, кто бы сомневался, — согласился я. — Быков, присмотри за нашим новым бойцом. Раз собрался продолжать службу, то мы ему обеспечим такую возможность. Следите только, чтобы не заблудился нигде, а то от радости пойдет куда-нибудь.

За лошадку я, собственно, и переживать перестал. Как объяснил мне Енот, просто происходит передача советской властью животного из одних рук в другие. Лошадь, да и ее приданое тоже, принадлежали государству, а леснику даны в пользование. Да и немцы один хрен реквизировали бы коняшку, не на острове ведь живет Егор Семенович. А уж фашистам по барабану, кто на чем дрова возить будет. В лучшем случае напишут расписку, из серии «Дана русской свинье, что у нее забрали свинью». А так хоть партизанскому отряду послужит.

Попрощавшись с хмурым лесником, вышли сразу на рассвете. Новый член нашего отряда, кроме своей трехлинейки, тщательно припрятанной в дальнем углу сарая, на радостях нагрузился как вьючная лошадь. Вполне добровольно, как заверил меня ухмыляющийся Ильяз. Воспитывает!

Майор еще не успел выслать вперед боевое охранение, как сзади послышался крик:

— Подождите! А я?!

И почему я не удивлен? Обладательница самого большого в мире шила в заднице, Прасковья Егоровна, мчалась за нами крупной рысью. Где она хоть нашла ватные штаны и рюкзак марки «мечта оккупанта»?

— От же бісова дівчина, — ругнулся Махно, останавливая коня лесника. Получается дважды его ограбили. Лошадку с санями забрали. А затем и дочку.

Слегка запыхавшись, раскрасневшаяся Параска подбежала к нам.

— Что непонятного было в словах «ты остаешься здесь»? — спросил я ее самым суровым командирским голосом, какой только смог изобразить.

— То, Пётр Николаевич, ой, товарищ командир, что раз я сказала, что пойду с вами, то так и будет! — нагло ответило мне это чудо. — Мне даже папка с мамкой против ни слова не сказали! Знали, что я всё равно по-своему сделаю!

— Лучше бы они тебя замуж выдали. Или по заднице надавали, чтобы головой думала, — буркнул я.

— Била мене мати березовим прутом, щоби не стояла з молодим рекрутом, — улыбаясь, бодро запела Параска. Вот ведь знает как найти подход к командованию!

— Отставить песни! — гаркнул я. — В обоз! Стирать и картошку чистить! До конца войны!

— Вот, видите, получилось как я говорила! — ни капли не смутившись, заявила девчонка. — А стиркой меня не напугаете! Ой, ладно, я к Анне Матвеевне пойду, — вдруг ее задор куда-то испарился и через пару секунд она уже укладывала свой рюкзак на сани. Я развернулся и чуть не засмеялся в голос: товарищ Енот так и стоял со зверским выражением лица и поднятым кулаком.

— Ну хоть кого-то эта ходячая катастрофа слушает, — улыбнулся я. — Если что, буду знать, кого позвать, чтобы утихомирить ее.

Шли не спеша. И люди уставали быстро, и лошадку надо пожалеть. Так что шагай пока ноги переступают. Вокруг тишина, только топот ног по дороге, фырканье коня, да временами кто-нибудь закашляется.

Не заметил, как перестал наблюдать за окружающим. Вот так и на марше: идут люди, а потом — шарах, вывалился кто-то, уснул на ходу. Встанет бедолага, отряхнется, если силы есть, и опять в строй нырнет. Так что я пропустил тот момент, когда тучи почернели и ветер усилился. Дошло до меня только после того, как в лицо освежающе прилетел такой бодрящий снежок.

Через минуту уже ничего не было видно. Валит и валит — успевай протирать глаза. Где мы? Куда идем? Кто там впереди был? Надо назад, в кучу собираться, а то сейчас шаг в сторону — и готов, Ага, догадался, выпал из вьюги. Кто это хоть тут в снеговика переоделся? Витя Гаврилов, наш артиллерийский старшина. Ну вот, все вместе, хорошо. А плохо то, что спрятаться некуда.

— Товарищ командир! — это Параска подошла откуда-то сбоку. — Я знаю, куда идти! Тут недалеко совсем, мы же на полдороги между Боромыками и Березной! Километров шесть, не больше!

— Так не видно же ничего! — крикнул я, пытаясь уклониться от ветра, дующего прямо в лицо, в какую сторону ни повернись.

— Сейчас вот тут пройдем, — она махнула куда-то влево, — потом через ручей переправимся, а там рукой подать. Пойдемте, а то замерзнем здесь!

Вот и не хочется так рисковать, но понимаю, что придется. Что поделаешь, понадеюсь еще раз на свою везучесть, раз больше ничего не остается.

— Веди! — крикнул я Параске, и она, кивнув, поперла прямо во вьюгу.

Уж не знаю, с какой скоростью мы двигались, но казалось, что прошло уже дня три. Задубели все, но при этом дружно переставляли ноги, хоть некоторым пришлось держаться за сани, чтобы не отстать. Хотел подбодрить народ какой-нибудь военной песней — даже начал напевать:

Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад…

Но снег забивал не только глаза, но и рот. Заткнулся и дальше уже брел молча.

Как мы дошли до ручья, о котором говорила Параска, сам не знаю. Подбежала девчонка, говорит:

— Лед тонкий, надо осторожно!

Ну, сказано — сделано. По одному переправились на другой берег, Сани разгрузили, барахло вручную перенесли.

Вроде и ветер немного стих. Осталась только лошадь. Конечно, ее распрягли и сани перетащили на себе. Пока ходили туда-назад, я присматривался и прислушивался. Вроде как не трещит и не прогибается. А что делать? Идти всё равно придется, не ехать же вдоль берега в поисках хоть какого-нибудь завалящего мостика.

Коняшку взяла под уздцы Параска. Понятное дело, они знакомы уже долго, больше некому. Потихоньку ступили на лед. Казалось бы, тут того ручья одно название, курица перелетит, а волнуюсь, будто реку переходим.

Шаг, другой, третий. Осталось совсем немного, я уже даже начал набирать в грудь побольше воздуха, чтобы облегченно вздохнуть, но тут правое заднее копыто скользнуло по льду, коняшка переступила с ноги на ногу, и… через секунду надо льдом была видна только лошадиная, извините, задница. Проклятая животина вместо того, чтобы спокойно подождать, когда ее вытащат, начала паниковать и брыкаться.

Кто его знает, чем бы всё кончилось, если бы не знатный коновод, опирающийся на опыт многих поколений. Это я про Ильяза. Правда, узнал я об этом только в эту минуту. Раньше про животноводство мы с ним как-то разговор не заводили.

Татарин подбежал к месту катастрофы, отогнал бестолково топчущуюся Параску, снял ватник и, схватив лошадь под уздцы, начал что-то ей рассказывать. Я стоял далеко, поэтому не слышал, что там Ахметшин ей вещал и на каком языке, но через минуту, или чуть больше, он уже снял сапоги и прыгнул в воду. И начал толкать к берегу то, что осталось над поверхностью. А с берега за уздечку тащили Базанов с Быковым.

Я знаю, что к лошади сзади подходить нельзя. Не на асфальте рос, видел. Но Ильяз и этот запрет обошел, чуть руку под хвост не засунул. В конце концов все собрались в кучу возле переправы к тому моменту, когда все оказались на берегу. И лошадка, и Ахметшин. Мокрые и холодные.

— Ну, чего стоим? Ждем, когда они замерзнут? Быстро костер развести, лошадь обтереть, Ильяза переодеть! Старшина! Налей ему грамм сто, чего встал?

О как я командиром быстро стал! Даже Базанов ни слова не сказал, только кивнул одобрительно. Все враз зашевелились. Старшина, как самый опытный в вытаскивании народа из водных просторов, быстро поднес к посиневшим губам татарина фляжку и влил в него, а потом уже начал помогать стаскивать мокрую одежду.

Параска, смущенная своей нерасторопностью, молча обтирала лошадь. Задымился костерчик, сооруженный из того, что успели натаскать. Ну вот, вроде и это приключение позади.

— Товарищ командир!

Оглянулся. А сзади Анна.

— Что тебе?

— Какую песню вы пели? Ну там, перед ручьем.

— Смуглянку.

Надо же… Не только глазастая, но и слух хороший.

— Напойте. Никогда не слышала.

— Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад,

Там смуглянка-молдаванка

Собирает виноград…

Бойцы отряда подошли ближе, встали кругом.

— Я краснею, я бледнею,

Захотелось вдруг сказать:

«Станем над рекою

Зорьки летние встречать».

Дошел до «..к партизанам в лес густой» — народ заулыбался. Анна и Параска начали подпевать со мной припев:

Раскудрявый клён зелёный, лист резной,

Здесь у клёна мы расстанемся с тобой!

Клён зелёный, да клён кудрявый,

Да раскудрявый, резно-ой!

— Ой, да здесь у нас концерт самодеятельности! — разгребая снег сугроба из-за кустов вышел Быков.

— Так, товарищи, концерт и правда закончен — я подошел к разведчику, но меня за рукав телогрейки схватила Аня:

— Петр, выпиши слова.

— Пожалуйста, товарищ командир! — это уже дочка лесника умоляюще заглянула в глаза. Бойцы согласно загалдели. Всех интересовало, кто автор.

— Автора не знаю, слышал на привале и запомнил. Слова напишу. Но сначала дело, товарищи. Мы с Быковым отошли в сторону, я дождался пока он отряхнется от снега.

— Мы тут с местным прогулялись… Ну с Борей этим…

— Андрей, не тяни ты! Что за мода, как на свидании, ходите вокруг да около! — это я завелся, надо успокоиться.

— Короче, километрах в двух отсюда немцы стоят. До взвода. С бронетранспортером. Ближе не стал подходить, степь, место открытое.

— Да что ж это за день такой? — прошипел я. — Кто там у костра? Гасите срочно!

— Здесь рядом, вон за теми деревьями, — показал мой главный разведчик, — балочка небольшая, там и костер разжечь побольше можно, и ветер не так задувать будет.

— Ну хоть что-то хорошее, — вздохнул я. — Давайте перебираться, раз там лучше.

В балке устроились вполне прилично: тут и ветер не задувал, и обустроиться можно было. Да и куда переть в такую погоду? И так за день преодолели неслабый кусок, а что там впереди в Березне — кто ж его знает. На ночь глядя выяснять это без разведки — нет, спасибо, это без нас как-нибудь.

Пока все сушились и ждали, пока вечная дежурная по кухне соорудит что-нибудь из почти ничего, я отозвал в сторону Базанова и Быкова.

— Ну давай, рассказывай, — кивнул я Андрею.

— Вот, смотрите, — он достал листик и набросал на нем обстановку. — Надо будет посмотреть еще с другой стороны, но похоже, что они застряли здесь случайно. Часовых выставили, как без этого? Но, опять же, надо провести толком разведку. Тогда и можно будет думать, что делать дальше.

— Наша огневая мощь? — повернулся я к Базанову. Сам знаю, но лишний раз удостовериться — лишним не будет.

— Два пулемета, но патронов в обрез. Стрелковое оружие у всех, но там тоже… на одну атаку. Ладно, на две.

— И как с таким добром и количеством людей творить засаду? Да будь мы все хоть четырехрукими, не хватит, — почесал я затылок для ускорения мыслей.

— А что хотелось? — уточнил майор.

— Смотрите…, — я взял листик с набросками Быкова. — вот пост. К нему подъезжают сани, стреляют хоть куда, и быстро убегают. Но так, чтобы погнались, — я нарисовал стрелку и для подкрепления показал на местности, куда бежать надо. — И вот тут, возле этого леска, допустим, будет первая засада. Они пропускают наших и стреляют по преследователям. Те залегают, вызывают помощь, а когда все соберутся в кучу, то с флангов, с этих позиций примерно, — я добавил на схему два крестика, — бьют два пулемета второй засады.

— Ничего себе, у тебя придумки, Петр Николаевич, — Базанов для скорости думок, в отличие от меня, чесал лоб. — Перекрестный огонь — это сила.

— Ага, а теперь давай думать, что и как. Двое на санях, да четверо с пулеметами. Остается только пять человек на засаду, если считать старшину и девчат.