Жизнь после смерти. 8 + 8

— По каким еще глазам? Посмотри, он их открыть не может, — откликнулся Лао Кай.

Я изо всех сил тер глаза и сказал:

— У вас, у медиумов, бывают какие-то табу? Скажем, не расспрашивать о прошлом?..

Не успел я договорить, как Ажан ответил:

— Ты ведь тоже по работе постоянно контактируешь с покойниками…

Его голос звучал очень тихо, но отчетливо. Мы все перестали есть и смотрели на него. Он опустил голову и принялся есть суп, вылавливая из него куски говядины.

На следующий день мы отправились в Старый город, в один даосский храм неподалеку от рынка Весеннего поля. Этот храм ни в какое сравнение не шел с храмом Духа-покровителя Севера[13], он находился в упадке и был совсем маленьким. Но — известным, говорили, что молитвы даосской троице[14] здесь чудотворны. Раз в неделю Ажан проводил спиритический сеанс и мог заработать побольше, чем в похоронном бюро. Потому что «спрашивал» он не вновь преставившихся, а тех, кто давно покинул этот мир.

У некоторых дух вот-вот должен был уже рассеяться. Говоря словами Лао Кая, магнитное поле очень слабое. Поэтому медиуму требовалось тратить больше сил, чтобы призвать душу, это подрывало его собственные силы, вредило его энергии ци.

В этот раз на сеанс пришла пара этнических китайцев средних лет. Их сын при поступлении в среднюю школу первой ступени[15] плохо сдал экзамены и покончил с собой, спрыгнув с крыши дома. Он был их единственным сыном, и больше женщина родить не могла. Потерять сына в таком возрасте и без конца возжигать благовония — это мука. Супруги решили, что их сын может обрести пристанище. Родственники рассказали им о недавно скончавшейся девочке. У родителей зародилась мысль провести своему сыну обряд посмертного брака, пусть у него под землей будет пара. Гороскопы, «восемь циклических знаков»[16] и все такое посмотрели, но, в конце концов, надо же услышать и мнение самого сына.

Ажан сидел перед ритуальным столиком, выражение лица его было торжественным и благоговейным. Халат был ярче, чем вчера, на голове закреплен шиньон. На обе щеки нанесены румяна, выглядел он немного странно.

Родители казались культурными и воспитанными. Мужчина уже с проседью. Женщина пустым, неподвижным взглядом смотрела на Ажана.

Ажан зажег курительную палочку, что-то забормотал, а затем медленно склонил голову.

Прошло довольно много времени, его тело слегка задрожало, и вдруг его словно ударило током, он вскинул лицо. Он закрыл глаза, словно ему пришлось пройти через огромные мучения.

Женщина, рассеянно глядя на него, спросила:

— Сын, это ты?

Губы Ажана слегка шевельнулись, и он произнес: «Мам».

Голос был спокойным, немного слабым и детским на слух.

Мать прижала платок к губам, пытаясь сдержать свой плач. Отец, утешая, обнял ее за плечи и сказал:

— Сян, сынок, мы с мамой скучаем по тебе. Глупыш, что же ты натворил, а?.. Папа тебе в тот день наговорил резкостей, но это же все ради тебя. Я теперь всю оставшуюся жизнь буду раскаиваться в этом! — Он горько заплакал.

Мать оттолкнула его, высморкалась и сказала:

— Сынок, после того как ты нас покинул, комната навсегда останется твоей, мы в ней ничего не трогаем. Когда бы ты ни пришел, мама с папой всегда оставляют для тебя двери открытыми.

В голосе Ажана тоже зазвучали всхлипывания:

— Мам, я тоже скучаю по семье. Но я не знаю, как вернуться. Ты можешь сжечь для меня несколько вещей?

Мать торопливо ответила:

— Сынок, ты только скажи, что сжечь, папа с мамой что угодно сожгут для тебя.

Ажан сделал паузу, затем сказал:

— Сожги для меня компакт-диск Эльвы Сяо[17].

Мать растерянно переспросила:

— Эльвы Сяо?

Ажан ответил:

— На третьей полке, там, куда я кружку ставлю, лежит стопка компакт-дисков.

— Хорошо-хорошо, что-нибудь еще нужно?

— Макет, который стоит на шкафу, тоже сожги.

— Это тот, с мачтой?

— Нет, советский авианосец. Я еще за него награду получил на городском соревновании.

Голос Ажана оживился, словно живой юноша вспоминает то, что было в прошлом. У меня стало тяжело на душе.

Мать снова зарыдала. Отец сжал ее руку и сказал:

— Сян, сыночек. Тебе одиноко под землей? Папа с мамой хотят помочь тебе жениться, создать семью, хорошо? Девушка красивая, и человек она хороший, старше тебя на два года.

Ажан погрузился в раздумья и долго ничего не отвечал. Внезапно он заговорил:

— Нет, мне нужна только Сяо И.

Я заметил, что супруги перестали рыдать. Лицо отца помрачнело. Он сказал:

— Сяо И? Тебе эта Сяо И столько вреда принесла, тебе мало? Сколько надежд мы с мамой возлагали на тебя. Из-за этой девицы твой дедушка ничего из семейного имущества не оставил нам. Мы с мамой экономили на всем, урезая себя в еде и питье, чтобы ты в будущем мог поступить в Гарвард, Йельский университет, стал на голову выше других. Ты бросил родителей, решил смертью решить все проблемы разом — и все равно вспоминаешь ее?

Голос отца становился все жестче. Мать обняла его, сказала:

— Перестань. Не пугай ребенка.

Ажан опять надолго замолчал.

Мать сказала:

— Сынок, как хочешь, так и поступай, папа с мамой согласны. Но ведь Сяо И — живая. Инь и ян далеки друг от друга, ты же не можешь ждать ее всю ее жизнь. Папа с мамой просто боятся, что под землей никто не заботится о тебе. Если ты обзаведешься семьей, нам будет спокойней, ладно?

Ажан поднял голову и трижды кивнул.

Мать, увидев это, обрадованно сжала руку отца и сказала:

— Хороший мальчик, хороший мальчик. Мы, старики, доживем свой век и воссоединимся с вами, станет нас четверо, можно считать, полная семья.

Сказав это, она не удержалась и снова заплакала. Я взял ее лицо крупным планом, увидел, что вся косметика на ее лице потекла. Она плакала и улыбалась, улыбалась и плакала.

Ажан вздрогнул всем телом и тихо сказал:

— Мам, не плачь. Тебе с твоим здоровьем не надо плакать, а то станет хуже. Пап, я виноват перед вами, не могу выполнить сыновний долг. Ты береги маму. Слушайся доктора Вана, если давление высокое, лекарство от давления пей лучше то, английское, не экономь. Мам, сыну пора идти.

Мать, услышав последние слова, крикнула: «Сынок!» — закричала так надрывно, что казалось, разорвет себе легкие, а потом потеряла сознание и рухнула на стул.

В этот момент Ажан медленно повалился ничком.

Когда он поднял голову, отец уже подошел к нему и, заливаясь слезами, сказал:

— Молодой человек, спасибо вам. Наш Сян совсем не изменился. Если бы его не соблазнили пойти по кривой дорожке, сейчас был бы послушный сын.

Он вытащил пачку денег, отсчитал довольно много и положил в руки Ажану. Подумал немного и, расщедрившись, отдал ему всю пачку.

Бывшая матерью постепенно пришла в себя. Она с трудом встала на ноги и обняла Ажана, обняла крепко-крепко. Она касалась его лица, тела. Столько неизбывной тоски было в ее взгляде, что у всех, кто там был, защипало в носу. Молодой ассистент, стоявший рядом, зарыдал в голос.

Вечером во время ужина все крепко напились. Я поднял тост за Ажана. Я сказал:

— Брат, сегодня я поверил. У того, кто и сегодня не поверил бы тебе, просто нет сердца.

Ажан посмотрел на меня, улыбнулся и ничего не сказал.

Улетев из Вьетнама, мы сделали большой круг по Юго-Восточной Азии.

Этот маршрут на самом деле расширил мои горизонты. От ритуала кормления тайских духов до медальонов с ликами Будды, от могилы принцессы в Малакке до заброшенного промышленного здания и демонов в резиденции датука[18] в Джакарте. Самые невероятные диковинки, самые эксцентричные люди. Где правда становилась ложью, а ложь становилась правдой. В Паттайе мы задержались на несколько дней. Изначально собирались снять одну местную колдунью, непомерно хвалившуюся своими сверхъестественными способностями. Но наш переводчик покинул группу, он едва избежал колдовства оборотня, грозившего ему неудачами в любовных делах. К тому времени, как мы вернулись в Ханой, прошло уже два месяца.

Днем мы с режиссером отправились в даосский храм Куан Тхань (Владыки Севера) и в Пагоду на одном столбе, досняли недостающие кадры. Вечером я не находил себе места от скуки и, взяв карту, решил пройтись. Уже наступило лето. Спустились сумерки. На улицах еще вовсю бурлила жизнь. Повсюду слышались гудки. Мотобайки здесь — распространенное средство передвижения. Молодежь, одетая ярко, напевала западные мелодии. Девушки сидели на задних сиденьях, обнимая парней за талии. Из-под бретелек маек выглядывали аппетитные смуглые плечики. Волосы, как флаги, развевались на ветру. Здесь все было современным, как и в других крупных городах мира.

Я поймал трехколесное велотакси. Сумерки и вечерний пейзаж вдоль дороги действовали умиротворяюще. Я не романтичный человек, но в тот момент я расслабился, успокоился — может быть, оттого, что работа подошла к концу. Я заговорил на корявом английском с дедушкой, который крутил педали. Он все время мне советовал посетить злачные места. Меня в этот момент совсем не тянуло пускаться во все тяжкие.

Я ему сказал:

— Я проголодался. Отвези меня поесть.

Он ответил:

— Тогда поехали на ночной рынок.

Так я оказался на ночном рынке Весеннего поля.

Я сказал ему: «Я сам пройдусь, ты уезжай», расплатился и оставил чаевые. Перед тем как уехать, он, не желая сдаваться, еще раз спросил: «Правда не нужна леди? Чип энд гуд, а?»

Я покачал головой и поднял сложенные лодочкой ладони в знак благодарности.

Я огляделся по сторонам и обнаружил, что нахожусь в северной части района «36 улиц». Это очень оживленное место. Как на любом рынке мира, крики зазывал, нахваливающих свой товар, звучат не затихая. Отовсюду доносились запахи жира, острого перца и еще непонятно чего. Я купил клейкий рис, завернутый в листья лотоса, и ел на ходу. В него добавили много приправы из кумквата с солью и перцем, но в сочетании с местной бамией было вполне съедобно. Лоточники, торговавшие вдоль дороги, суетились, раскладывая всевозможные товары, дым стоял коромыслом. Там были занятные подделки, я присмотрел бейсболку A & F. На затылке мелкими буквами было напечатано «Autumn & Feather»[19]. Я улыбнулся и купил ее за такую креативность. Чуть дальше, вглубь от дороги, похоже, вещи были еще причудливее и диковиннее. Маска Аватара, одноразовые переводные татуировки, боксерские груши для снимания стресса по-японски, секс-игрушки, товары для взрослых — глаза разбегались, чего там только не было. У входа в переулок выбежала нарядно одетая женщина и преградила мне дорогу. Она вытащила брошюру и, показывая фотографии голых по пояс девушек, пыталась мне впарить их, мешая вьетнамские и английские слова. Я с нарочито безукоризненным пекинским произношением сказал ей, выводя каждый тон: «Простите, я не понимаю». Она опешила, потом потянула меня за рукав и выдала на корявом китайском: «Китай, брат, квитанцию дам». Я расхохотался и убежал от нее.

В тот момент во всеобщем гвалте я различил раздающиеся неподалеку звуки хуциня[20]. Мелодия была мне знакома — мой дед был оперным исполнителем высокого уровня, правда не добившимся успеха и выступавшим как любитель. Но по ритму и тембру она разительно отличалась от того, к чему я привык в Пекине. Я увидел пестро разукрашенные подмостки, сооруженные перед родовым храмом предков. Их аляповатость привлекла мое внимание, и я подошел поближе. На залитой светом сцене — ни души, наверное, действие только-только завершилось. Поперек занавеса висел линялый горизонтальный свиток, гласивший: «Ханойский клуб любителей шаосинской оперы[21]». Внезапно раздалась барабанная дробь. На сцену вышла женщина в темной скромной одежде, на груди — золочёные подвески. Продекламировав несколько фраз, она выдала заливистые трели. Она исполняла партию юной девушки, но фигура давно потеряла вид, и лицо выдавало возраст. На электронном экране сбоку от занавеса появилась надпись: «Карп-оборотень». Устройство для выведения иероглифов на экран, похоже, мистически вышло из строя: от «ключа» в иероглифе «оборотень» на экране осталась мерцать только половина. Я вспомнил, что это сказка о любви между мужчиной и женщиной-оборотнем. Она пела недолго, потом на сцену вышел мужчина в синем, выглядевший как образованный человек. Он тоже запел приятным, чуть хриплым голосом. Что он пел, понять я абсолютно не мог, но что-то показалось мне знакомым. Это была роль кабинетного ученого; актер и его герой, похоже, были примерно одного возраста, а вот подходящей женской исполнительницы не нашлось, потому все это выглядело неубедительно. Глядя на то, как он играет на сцене, я подумал, что его по праву можно назвать незаурядным талантом. На лице было много пудры, так что оно выглядело каким-то окоченевшим. Но глаза! В них было столько нежности. Так смотреть на эту заплывшую жиром девицу-карпа и так войти в роль надо суметь. Они закончили выступление и вышли на поклоны публике. Мужчина заговорил, поблагодарив за внимание. Нормативный китайский с легким южным акцентом. Меня словно молнией пронзил его голос, я вдруг узнал его — это Ажан.

Я пробрался сквозь толпу за кулисы в тот момент, когда «кабинетный ученый» снимал грим. Я закричал:

— Ажан!

Он обернулся — действительно это был он. Я остолбенел. Пробормотал что-то вроде «как ты тут оказался?».

Ажан засмеялся и сказал:

— Подожди меня, перекусим что-нибудь. Я приглашаю.

Мы пересекли несколько улиц и переулков и уселись в тихом месте, где прямо на улице жарили мясо. Ажан заказал блюдо из говядины, баклажаны, помидоры, брокколи.

— Давай еще порцию говядины возьмем, — предложил я.

— Не нужно. Это я тебе заказал, вы, северяне, любите поесть. А я по вечерам не ем мясо. Жирное вредно для голосовых связок.

Я, расхохотавшись, сказал:

— Вот уж не ожидал, что ты еще и поёшь!

Он слегка нахмурился и ответил:

— До того, как приехать во Вьетнам, я входил в провинциальную труппу шаосинской оперы.

Только тут я сообразил, что допустил бестактность, и решил сгладить ситуацию:

— О, поешь ты так хорошо, для чего ты сменил профессию и стал медиумом? Вряд ли тебя действительно бесы одолели?

Он тоже улыбнулся и тихо сказал:

— Здесь себя не прокормишь одними выступлениями на сцене.

Он подцепил палочками кусочек брокколи и, медленно его разжевывая, продолжил:

— Но я, возможно, скоро вернусь в Хюэ. Как только накоплю достаточно денег, создам свою собственную труппу.

Я заметил:

— Хм, в прошлый раз ты говорил, что приехал во Вьетнам, чтобы заработать на жизнь. А по существу, все-таки занимаешься тем, чем хочешь.

Он, покачав головой, возразил, что, по существу, все это из-за одной женщины.

Я изумился и всем своим видом продемонстрировал интерес. Но он замолчал. Он поднял стопку и чокнулся со мной:

— Пей.

Я сказал:

— Но все-таки ты стал медиумом, это ведь тоже редкий дар. Было бы жаль, если бы не стал. Такой дар дается далеко не каждому.