Жизнь после смерти. 8 + 8

На улице было холодно. Сухой снег оглушительно хрустнул под ногами. За углом дома светилась, гудела и шипела автомобильными шинами широкая улица… Сергей потерянно, как оказавшийся здесь впервые, стоял на месте, не понимая, куда идти.

Гэ Лян

Медиум

Досадно, что в полночь напрасно спустился поближе, не расспрашивал о народе, спросил лишь о духах покойников[9].

Тогда я видел Ажана в последний раз.

Да, я должен объяснить, как мы познакомились.

Это связано с характером моей работы, я в каком-то смысле фотограф и кинооператор. Конечно, это не основная моя работа. Я не заинтересован в том, чтобы упоминать о своей официальной работе, поскольку там нет возможности проявить себя. Можно назвать меня госслужащим. Но на самом деле я занимаюсь некоторыми формальностями в похоронном бюро — встречаю приходящих и провожаю уходящих, назовем это так. Живых провожаю и мертвых.

Поэтому я очень серьезно относился к этой подработке. Она позволяла чувствовать себя выше, ощущать, что я приношу какую-то пользу. Конечно, другие могут это воспринимать иначе. В конце концов, я гипертрофированно самолюбивый человек.

Дело в том, что фотограф — далеко не идеальная работа. Это такая широкая сфера деятельности: я снимал свадебные видео, домашних питомцев, а иногда, если случалось быть на мели, выслеживал «звезд» и снимал их секретные занятия в спальне. Но я хочу прояснить: я четко разделяю для себя работу и хобби. Не надо думать, что у меня нет принципов.

Из-за моих принципов я и смог познакомиться с Лао Каем. Иными словами, только из-за них я и обратил внимание на него.

Когда теща Лао Кая умерла, церемония кремации проходила в нашем похоронном бюро.

В день прощания мы забронировали наш самый большой зал, пафосный до невозможности. Организовано все было по высшему разряду, в том числе видеозапись всего процесса. Я, честно говоря, не очень это понимаю — все-таки это не церемония прощания с великим государственным деятелем. Вряд ли в ней есть какая-то историческая ценность, разве что для близких, которые, пережив горечь утраты, ощутят ее вновь. С фотографии смотрела старушка совсем преклонных лет с суровыми, насупленными бровями.

Она не была похожа на тех благообразных бабулек, что заботятся о своем здоровье и умирают в собственной опочивальне на руках родных, прожив весь отмеренный им срок; говорили, что она умерла от прободения язвы. Это делало весь процесс каким-то натянутым. Вначале с траурными речами выступили гости. Им пришлось долго ждать снаружи, и они уже проявляли нетерпение. Какой-то толстяк звонил на фондовую биржу, и по его богатой мимике можно было судить о происходящем с акциями. Его спутница вытащила ватный диск стереть фиолетово-черную помаду. Стерла половину и все равно недовольно поджала нижнюю губу. Остальные, казалось, не знали куда себя деть от скуки.

В самом деле, даже мне, с профессиональной точки зрения, казалось, что подготовка затянулась. Согласно пожеланиям клиента, слой за слоем выкладывали матрешку из маргариток, гвоздик, розовой герани, аира, лаванды, это действительно требует времени. Тем более что о таком проекте нам сообщили за два часа до начала панихиды. А два бумажных «журавля бессмертия»[10] накануне отсырели, поэтому как их ни укладывали, никак не получалось придать им величавый и торжественный вид, что тоже всех утомило. Персонал сбился с ног, и только один парень, зажав в зубах сигарету, неспешно ходил туда-сюда с камерой на плече.

Я сказал:

— Братан, может, хватит, а? У меня от твоего мельтешения в глазах рябит.

Он смерил меня презрительным взглядом:

— Что значит «хватит»? Если я правильный ракурс для съемки не найду, ты будешь отвечать за результат?

Я и замолк. Клиент пригласил его с телевидения, где тот снимал крупным планом участников популярных передач о поисках брачных партнеров, поэтому в съемках живых он был дико опытным кинооператором.

Он неожиданно хлопнул меня по плечу:

— Парень, жизнь, как плохой кадр, переснять нельзя.

Я подпрыгнул от испуга: сказанные здесь, эти слова оказались до такой степени философскими, что у меня кожа покрылась мурашками. Я изобразил улыбку и отошел в сторону.

Тут меня отвлекли — пришлось показывать только что пришедшей девушке, куда прикрепить надпись «Ты вечно будешь в наших сердцах».

Примчался встревоженный Лао Ли:

— Тому парню плохо!

— Кому? — спросил я.

Лао Ли ответил:

— Оператору.

Я взглянул на него: в лице ни кровинки, держится за живот, и пот катится градом. Я подошел ближе и спросил, что случилось. Он дрожащими губами ответил:

— Выпил с утра соевое молоко с горохом, три раза уже бегал в туалет. Всё, опять прихватило.

Видя его зверские муки, я подумал: вот что может погубить любого героя, — и сказал:

— Немедленно возвращайся домой, отдохни.

— А как же тут… — он был в нерешительности.

— Не снимай, и всё, — предложил я.

— Не годится, я аванс уже получил. — Тут его лицо позеленело.

Лао Ли, стоявший рядом, спросил:

— Мотор, ты ведь умеешь снимать? Помоги братану.

— Дядя Ли, разве я посмею хвастать своим скромным искусством перед настоящим мастером! — ответил я.

Глаза у «братана» сверкнули:

— Кто, этот? Повращать камеру, сделать крупный план и все такое ты сможешь?

Я холодно усмехнулся, подумав про себя: «Нашел время передо мной выпендриваться, вонючка». А вслух сказал:

— Не смогу. — Развернулся и ушел.

— Ай, ладно… — Он болезненно махнул рукой. — Давай ты.

Надо сказать, все люди перед объективом умеют притворяться. Когда предполагалась торжественная и благоговейная тишина, все были исключительно торжественны и старательно ревели, один другого сильнее. Любящие дети и внуки наперебой рыдали и били поклоны, чтобы никто потом при просмотре записи не посмел процедить, что они непочтительны к родителям, — больше всего они страшились оставить о себе дурную славу. Вечером я смотрел отснятое и думал, что все они просто кинозвезды, короли и королевы экрана. В этот момент в кадр попал мужчина средних лет: проходя мимо, он вдруг вскинул лицо, искоса посмотрел в объектив и улыбнулся. Его улыбка неслабо меня испугала. Придя в себя, я быстро перемотал запись и посмотрел еще раз. Он действительно улыбнулся, улыбнулся тепло и доброжелательно. В ту ночь сердце у меня гулко заколотилось. Мне показалось, что улыбался он мне.

Через неделю, когда я дремал в офисе после обеда, зазвонил телефон. В трубке зазвучал уверенный мужской голос:

— Парень, мне твой начальник сказал, что это ты снимал похороны той старушки?

— Хм, а вы кто? — поинтересовался я.

— Я ее зять.

— А-а, ну я тут так, на вторых ролях, если неважно снято, прошу извинить.

— Нет, снял ты очень хорошо. Композиция, передача атмосферы, все классно ухватил.

Я подумал, ну хорошо еще, что композицию и место съемки не поменял. Сказал:

— Обращайтесь, если что.

— Я хочу предложить тебе один совместный проект, тебе интересно?

Я подумал и ответил:

— М-м, расскажите поподробней.

Вот так я и познакомился с Лао Каем. С первого взгляда я узнал в нем того самого мужчину средних лет, что слегка улыбнулся мне в объектив камеры. У меня появилось нехорошее предчувствие. Он улыбнулся мне так же тепло, как и в объектив, а потом протянул руку. Я пожал ему руку, ладонь была теплой и влажной.

— Я мастер фэншуй, — сказал он. — Ты мне нужен, чтобы снять документальный фильм о медиумах.

Услышав это, я сразу хотел помахать ему рукой.

— Все эти сверхъестественные силы меня не интересуют. Я госслужащий, непоколебимый материалист. С профессиональной точки зрения, покойников лучше не беспокоить. Покинул этот мир — значит, покинул, к чему вызывать их и вновь бередить рану?

Не выказав никакого раздражения, он улыбнулся еще искреннее:

— Ты так говоришь, потому что не вполне понимаешь, что такое духи умерших. С научной точки зрения, реальность духа умершего — некое магнитное поле. Ты ведь признаешь, что магнитное поле материально?

Я уклонился от ответа.

Он продолжил:

— У этого магнитного поля есть память, человек при жизни зависим от тела. Но если органы чувств слабеют или дряхлеют, они не могут произвести достаточно праны — жизненной энергии. И тогда магнитное поле потихоньку покидает тело человека. Поэтому когда человек умирает, душа его становится отдельной энергетической субстанцией, покидая плоть. Согласно закону сохранения энергии это магнитное поле какой-то короткий период времени не погибает. Дух умершего начинает скитаться — то, что называют неприкаянной душой.

Я перебил его:

— Вы говорите очень наукообразно, но все-таки слушать это страшно до дрожи. Чего, в конце концов, вы хотите от меня?

Он сказал:

— Послушай меня. Если эти духи в процессе странствий встретят тело, близкое им по своим свойствам и магнитному полю, они могут принять сигнал. Тогда говорят, что в кого-то вселился дух умершего. А медиум — этот тот, кто может подстраивать свое личное магнитное поле к духам умерших, находящихся поблизости. У духов умерших есть своя система памяти магнитного поля, там точно так же, как в записи на магнитофонной ленте, с помощью электромагнитных волн отражается мозг реципиента. Медиум в этот момент словно мост, он может проявить воспоминания души умершего до ее перерождения. Его радости и печали, любимые занятия, привычный образ мышления — все может подействовать на мозг медиума. Так происходит так называемый диалог между мертвыми и живыми. Я слышал, что с недавних пор в похоронном бизнесе Юго-Восточной Азии процветает один ритуал. Там многие медиумы занимаются тем, что помогают родным понять последнюю волю усопшего. Я хочу отправиться туда и снять их. Пошагово, все от начала до конца — может, тогда пойму, в чем дело.

Я сглотнул слюну, ощутив необъяснимое волнение. Но все-таки сдержанно спросил:

— А это не опасно?

Лао Кай рассмеялся:

— В худшем случае дух может вселиться в тело. Ты такой крепкий, велика сила отталкивания чужого магнитного поля, полагаю, никто не посмеет попытаться в тебя вселиться. А если кто-то действительно посмеет пошутить, выудим у него ПИН-код его кредитной карты.

Я тоже улыбнулся:

— Если вы на такое способны, вам следовало бы выудить ПИН-код своей тещи.

Лао Кай с презрением ответил:

— Ее наследство шурины давно пустили по ветру. Если уж говорить об организации похорон, я немало потратил сам.

Мы оба расхохотались. Под этот смех, можно сказать, и заключили сделку.

День, когда я прибыл во Вьетнам, был не очень удачным. В аэропорту Ханоя внезапно отключили электричество. За всю мою жизнь я впервые столкнулся с такой ерундой, как обесточивание аэропорта, — считай, обогатил свой опыт. В кромешной темноте какой-то мужчина произнес женоподобным голосом: «Немедленно остановить все таможенные процедуры вплоть до восстановления электроснабжения».

Я, стоя впотьмах, нахмурил брови и воскликнул:

— Нечистая сила!

И тут же услышал, как стоящий за мной Лао Кай сухо заметил:

— Кто его знает, может, и впрямь нечистая сила балуется.

У меня сердце похолодело. Я сказал:

— У кого что болит…

— В месте сбора духов умерших электромагнитное поле слишком сильное, — сказал Лао Кай. — В Америке в штате Айдахо был молокозавод, где постоянно вырубалось электричество. Потом обнаружили, что на этом месте раньше произошел взрыв, погибло много людей. Позднее они подвели ток высокого напряжения, прошло полных два часа после подключения, и на этом заводе все стихло. Я слышал, что на месте ханойского аэропорта раньше погибло немало вьетконговцев[11].

Я сказал:

— Хватит, перестань.

Тут включили электричество. Все вокруг залило светом.

В Ханое уже несколько дней было пасмурно, шли затяжные дожди, над Хоанкьем — озером Возвращенного Меча стоял туман.

Я спросил Лао Кая:

— Когда начнем работать?

— Не торопись. — ответил он.

Я улыбнулся: раз ты не торопишься, и мне некуда торопиться. Еда есть, жилье есть, считай, в отпуске.

Я один отправился в город прогуляться. Гулял, пока не спустились сумерки, сел в придорожной палатке, съел миску лапши с говядиной и заказал еще французский багет. Багет оказался неплохим на вкус, дешево и сердито. Кто сказал, что при колониализме все было дрянь? Если бы не французская колонизация, куда податься простому человеку вроде меня за таким дешевым багетом? Перекусив, пошел дальше гулять, от Весеннего рынка дошел прямо до Старого квартала «36 улиц». Купил много засахаренных фруктов, ел их по пути. «36 улиц» — очень интересный район, здесь собраны все гильдии ремесленников. Тут всё вместе: кухонная посуда, зонты, ткани. Есть одна улица, где повсюду продаются почетные знамена, сплошь социалистический пейзаж.

Я свернул в переулок, в котором торговали одеждой в национальном стиле. Я знал, что большинство населения Вьетнама — вьеты. Женщины у них одеваются строго и элегантно, но лица простоваты. Я прошел мимо входа в маленькую лавку, на фасаде которой, однако, висело несколько комплектов яркой одежды. Я зашел внутрь, там сидела старушка. Увидев меня, она никак не прореагировала, продолжив жевать бетель. Я, перебирая, разглядывал одежду, заметил ярко-синий атласный халат и спросил старушку, сколько стоит. Она бросила на меня взгляд, поднялась и, не разгибая старческой спины, начала мне говорить что-то непонятное. Она шамкала ртом с почерневшими от бетеля зубами. На меня накатила тошнота, но я все же с улыбкой переспросил ее еще раз, по-английски. Она недоуменно взглянула на меня и вдруг заслонилась рукой, сказав: «No!»

Я оставил одежду и решил уйти. Отказываться продавать, когда есть покупатель, — больная! В этот момент зашла молодая девушка в майке и коротких обтягивающих шортах. Старуха потянула ее, долго что-то бубнила, показывая на меня. Девушка странно на меня посмотрела и, с трудом подбирая слова, спросила на китайском: «Кому вы хотите купить?»

Я, не раздумывая, ответил: «Жёнке своей».

Она вытаращила глаза и переспросила: «Жёнке?»

Я предположил, что вьетнамцы этого слова не знают и, подумав о том, что «жёнка»-то еще ко мне не переехала, весело улыбаясь, сообщил правду: «Девушке своей, girl-friend, OK?»

На лице девушки было написано изумление: