— Эй, молодица, дай-ка попить! — крикнул комбайнер.

Она поднесла ему железный ковшик и молча смотрела, как черпал им парень из деревянного, перехваченного обручами бочонка студеную воду и жадно пил, так что по смуглой от загара шее убегали за расстегнутый воротник струйки.

— Ух, до чего и прелесть твоя вода! — сказал он, отдавая ковшик и норовя задержать ее руку в своей. — Еще разок прийти попить к тебе можно?

— Отчего же. Вода у нас волжская, бесплатная.

— А я знаю, красавица, — вдруг выпалил парень, — тебя Аленушкой кличут.

— Смотри ты, вещий какой! Кому Аленушка, а кому Алена Дмитриевна.

Ничего не ответил комбайнер, а вечером, когда за волжский бугор уже пряталось солнце и тени скользили по жнивью, разыскал ее в поле, отбил от подружек и, дерзко заглядывая в глаза, спросил:

— Слушай, ты веришь в любовь с первого взгляда? Так это она ко мне пришла. Не сыщу я больше такой, как ты, если тебя потеряю. Иди за меня. Завтра же в загс явимся.

— Так ты и ступай один в этот самый загс, — отрезала Алена.

Но никакие насмешки не могли сломить упрямого парня. Стал он услужливым и кротким, ласковым и неназойливым, как иные кавалеры, добивавшиеся Алениного расположения. За лето Павел так понравился Алене, что всем было ясно — после уборки не миновать свадьбы.

Так оно и случилось. Легко и счастливо зажили молодые. У Павлуши были золотые руки, перед которыми ничто не могло устоять. Не без помощи дружков поставил он на окраине Верхневолжска небольшой светлый домишко с голубыми наличниками, на премиальные обзавелся мебелью: что купил, что сам смастерил. Даже самодельный радиоприемник осилил и поставил в самой большой комнате. Словом, хоть петь, хоть работать, хоть любить — был он щедрой души человек.

В конце сорокового почувствовала себя Алена Дмитриевна тяжелой, и Павел не знал, куда деваться от радости. А потом пыльная фронтовая дорога властно позвала его, как и всех других парней и мужиков Верхневолжска. Родила Алена в горькую, лихую осень сорок первого... Вместо подарка на крестины сына прислал отец армейскую газету со своей фотографией на первой странице. Он был снят в полном танкистском облачении, а короткая подпись гласила, что в боях под Можайском командир среднего танка лейтенант Павел Горелов уничтожил десять вражеских орудий и награжден за это орденом Боевого Красного Знамени.

Она тогда прослезилась от радости, что он жив и здоров, и всю ночь думала о том, как много еще таких боев предстоит перенести ее Павлуше.

Когда появлялся на их улице старый хромой почтальон Яков, она вздрагивала, боясь, что вместо письма получит дурное известие. Но время шло, а от мужа по-прежнему приходили короткие ласковые письма. Подрастал Алешка. Ему было около года, когда вдруг в душную августовскую ночь усталая после полевых работ Алена была разбужена громким стуком. В легкой рубашке, босиком, она выбежала в сенцы, задыхаясь от радостного предчувствия, спросила:

— Кто?

И услышала такой незабытый голос:

— Да открывай, не бойся, Аленушка. Я это.

Она так долго шарила в темноте, силясь сбросить три крючка и цепочку, что он засмеялся:

— Да что ты, или засов забыла снять?

— Руки дрожат, Павлуша...

— Не надо, ласточка. Живой я, здоровый, не волнуйся только.

Когда в проеме двери на фоне высокого звездного неба увидела Алена окутанную сумерками фигуру мужа с заплечным солдатским вещевым мешком, охнула, чуть не ударилась о дверной косяк. Неподатливыми руками ввела мужа в дом, разула, раздела. Сколько радости испытала она той ночью! Оказывается, Павел был отпущен на побывку за какой-то новый подвиг, и только на двое суток. Утром он брал на руки розового Алешку, щекотал колючей щекой и, жмурясь от счастья, рычал, приговаривая:

— Медведь пришел, парень.

Два дня побывки! Пролетели они мигом. А потом в такую же душную ночь Алена снова проводила мужа на фронт. И растаяла в сумерках высокая солдатская фигура.

Осенью сорок третьего она получила похоронную. Товарищи Павла рассказали в письме, что его танк был подожжен термитным снарядом и, не выходя из боя, врезался в дот, мешавший продвижению пехотинцев.

Хромой Яков три дня не решался переступить порог ее дома, а как только вошел, она сразу все поняла по его виновато опущенным глазам.

— Ты тово, Алена Дмитриевна... — хрипло пробормотал старик, — ты это самое... не больно убивайся-то. Всякое на фронте случается. Иной раз человека погибшим считают, а он жив... сквозь пламя, и воду, и огненные реки пробьется. Ты повремени убиваться. И потом сыночек у тебя какой, Алена! Кто же ему крылышки отрастит, если мать этак убиваться будет... Не у одной тебя горе, доченька. До всего народа добралось оно в эти годы.

И она была благодарна Якову за добрые слова. И долгие годы после этого старалась себя уверить, что, может, не все еще потеряно и что муж ее терпит беды и лишения в фашистских лагерях, а потом вернется. Дважды за Алену Дмитриевну сватались. И оба раза она выходила к сватам в черном траурном платье, сшитом на первую годовщину гибели Павла... Надежда еще теплила в ней слабые, не убитые временем ростки. Но в 1952 году, накопив деньжонок, вместе с подросшим Алешей она поехала на Украину и действительно на берегу Днепра, около деревни, указанной в похоронной, нашла серый гранитный обелиск... Надпись на нем не оставляла больше никаких сомнений: «Здесь 12.9.1943 года геройски погиб танковый экипаж в составе старшего лейтенанта П. Н. Горелова, механика-водителя старшины Боровых Г. X. и башенного стрелка Косенко А. Г. Вечная память героям!»

Она села на небольшой пригорок. Алеша, сжав кулачки, остался стоять и не вытирал слез, катившихся по загорелым щекам. Он не всхлипывал, стоял молча, будто вслушивался, как гудит под крутояром растревоженный седой Днепр и как, задевая крыльями гребни волн, кричат чайки.

Вот в этот день и погасли окончательно слабые ростки надежды в душе у Алены Дмитриевны. Весной следующего года вышла она замуж за старшего агронома совхоза, вдового сорокапятилетнего Никиту Петровича Крылова. Был он лысоват, низкоросл, но лицом недурен, и настрадавшаяся за долгие годы вдовьей своей жизни Алена надеялась если не на любовь, то на доброе отношение и ласку. И все, может быть, между ними так бы и было, если бы не Алешка. Она долго скрывала от мальчика правду. Когда агроном все "чаще и чаще стал наведываться в голубенький домик на Огородной, Алеша не задал матери ни одного вопроса. С угрюмым любопытством приглядывался он к малознакомому пожилому мужчине, и в глазах у него появлялась недетская печаль. Соседки уговорили Алену Дмитриевну отвести в день свадьбы сына к дальней родственнице, жившей на другом конце Верхневолжска.

— Не надо его сердечко испытывать, — говорили они, — пусть лучше потом узнает... Твоя свадьба для него не радость.

Алена подумала и согласилась.

На свадьбе было много тостов и песен. Когда подгулявшие гости опустошили за ужином огромный жбан с крепкой брагой и нарядно одетая, почему-то невеселая Алена сидела в центре стола рука об руку с агрономом, случилось непоправимое. В те минуты когда гости нестройно кричали «горько», а жених в черной тройке с редкими на пробор зачесанными волосами целовал Алену, неожиданно появился в разодранной рубашке Алеша.

Мальчик остолбенело остановился в дверях, не зная, куда девать свои не по росту длинные руки.

— Подойди, сыночек, — тихо сказала совершенно трезвая мать. — Ты видишь Никиту Петровича, сыночек?

— Вижу, — глухо отозвался он.

— Никита Петрович теперь мой муж, и ты должен называть его папой.

— Папой? — пересохшим голосом спросил Алеша.

— Да. Папой, — при всеобщем молчании повторила мать.

Алеша не тронулся с места. Он застыл, остановленный какой-то ему одному понятной думой. Решив, что неловкая пауза прошла, гости уже стали наливать «по новой». И вдруг Алеша подошел к портрету отца, висевшему на стене над празднично накрытым столом. Павел Горелов в танковом шлеме и гимнастерке с боевыми орденами, чуть прищурившись, смотрел со стены на шумевших гостей.

— Мама, ты хочешь, чтобы я называл Никиту Петровича папой?

— Да, сынок, —повторила Алена Дмитриевна строже.

— А это кто же, мама? — спросил Алеша, рукой показывая на портрет, и, захлебнувшись жалобным плачем, бросился куда глаза глядят из дома.

Прошло несколько недель. Алеша и вида не подавал о случившемся. Он исправно помогал матери, относил ей на покос обед, а иной раз и ужин, встречаясь с агрономом дома и в поле, коротко и сдержанно обменивался ничего не значащими фразами. Никита Петрович попробовал было задобрить пасынка и однажды позвал в кино. Но Алеша спросил, какая идет картина, и тотчас же соврал, что уже несколько раз ее видел. Никита Петрович попытался действовать строгостью, но и это не помогло. Он запретил Алеше задерживаться на улице с ребятишками по "вечерам, играть в футбол, чтобы не изнашивать обувку. Но Алеша по-прежнему возвращался домой поздно, влезал через окно в свою каморку и, раздевшись, долго вздыхал под одеялом.

Однажды он услышал доносившиеся из спальни приглушенные голоса.

— Как там ни суди, ни ряди, а нехорошо получается, — прокуренным баском говорил агроном, — я, конечно, не в претензии к тебе, Алена, но и ты пойми меня правильно. Надо с первых шагов к порядку и уважению парня приучать. Иначе не наладим мы с тобою хорошей семейной жизни. Это я говорю точно.

— Так чего же ты хочешь? — сквозь слезы спросила Алена. — Взял бы да и побеседовал с ним первый.

— Это я, разумеется, сделаю, — закашлялся Никита Петрович, — но и ты, Алена, не сиди сложа руки. Должна тоже мне помощь в этом оказать.

— Какую же, например?

— А вот с портретом хотя бы.

— Это с каким же портретом?

— А с тем, что висит в нашей комнате.

— С Павлушиным, что ли?

— Сняла бы ты его, Алена. Я, пойми, плохих чувств к погибшему твоему мужу не питаю. Грешно бы это было. Да и сам жену имел, покойницу ныне. Но посуди сама, раз я занял в твоем доме его место...

— Так тебе, значит, мертвый уже помешал, — сдавленным голосом перебила его Алена.

Но отчим, не собиравшийся, по-видимому, ссориться, вкрадчивым шепотом поправился:

— Да нет, не поняла ты меня, женушка. Это я к слову.

— Так вот что, Никита Петрович, — тихо и решительно произнесла Алена Дмитриевна, — о портрете этом больше я от тебя чтобы ни слова. Где он есть — там ему и быть, пока я жива. Понял?..

Голоса в спальне сбились на неразборчивый шепот, а Алеша, лежа со стиснутыми губами, с горечью думал, зачем это хорошая и добрая его мать, говорившая об отце всегда одни только ласковые слова, пустила в их дом этого пожилого, чужого ему примака, пропахшего табачным дымом. «Еще отцом его называй, — зло подумал мальчик, — а фигу не хотел?»

И пошли у отчима с пасынком раздоры, да такие, что хоть святых выноси. Отчим — слово, пасынок ему — два. А когда заметил, что Никита Петрович всякий раз морщится, если речь заходит о его отце, невзлюбил его еще больше. И однажды вспыхнула меж ними крутая ссора, приведшая к недобрым последствиям.

Была у отчима блестящая иностранная зажигалка. Никогда он сам не служил из-за своего плоскостопия ни в армии, ни на флоте; трофейную эту зажигалку кто-то ему подарил. Стоило только нажать кнопку, крышка зажигалки распахивалась, и оттуда выскакивал маленький чертик, извергающий изо рта огонь. Очень она приглянулась мальчику. Во время летних каникул, когда агроном находился в поле, взял Алеша ее на игрище с ребятами, да и потерял где-то.

Отчим приехал с поля ночью злой и усталый. Были у него на уборочной какие-то свои заботы и неприятности. Разве мало их у агронома, отвечающего за такое большое хозяйство, каким был совхоз «Заря коммунизма»! Наскоро похлебав щей и молока, захотел он перед сном выкурить папироску. Потянулся за своей любимой зажигалкой — на месте ее нет. Долго сопел агроном, рылся во всех ящиках и вазах — нигде не нашел. Тогда, как к последней мере, прибегнул к допросу Алешки. Зажег з его комнате свет и по тому, как тот вздрогнул, сразу понял, что не спит он, а только притворяется спящим. И мгновенно вспыхнула у Никиты Петровича безотчетная злость.

— Слышь, Алексей, очнись-ка на минуту.

— Что? — неохотно открывая глаза, спросил мальчик. Он уже с тоской ожидал неизбежной развязки.

— Ты мою зажигалку, случаем, не брал? Весь дом перерыл...

— Брал, — глухо проговорил тот.

— Почему же на место не положил? — недобро покосился на него отчим. — По-моему, если уж взял чужую вещь, то, по крайней мере, должен положить ее на место.

Мальчик неловким движением опустил на пол босые ноги, не поднимая головы, подавленно буркнул:

— А у меня ее нет, Никита Петрович.

— Как так нет? — взорвался отчим. — Что же, ее святой дух забрал, что ли?

— Я, ее потерял, — еле слышно пробормотал Алеша. — Мы с ребятами в казаки-разбойники играли, а потом борьбу на Покровском бугре устроили. Там в траве она и пропала. Целый час я ее искал, Никита Петрович. Я сразу бы вам сказал, да вы поздно вот вернулись, завтра уже хотел...

— По-по-те-рял? — тихо переспросил отчим. И вдруг сорвался, закричал тонким фальцетом: — Когда чужую вещь берут без спросу и она исчезает — это не называется потерял. Украл!

— Я не вор, — обиженно вскинул голову Алеша. — Если так случилось, что я потерял вашу зажигалку, это еще не значит, что я вор. Я копилку свою раскрою и все деньги вам верну, какие она стоит.

— Молчать! — заорал Никита Петрович и в исступлении стал снимать с себя ремень. — Я тебе сейчас покажу, как чужие вещи без спросу брать. Живо отучу.

Он занес над своей лысоватой головой ремень и стал медленно приближаться к мальчику. И тут случилось неожиданное. Бледный Алешка метнулся к двери, схватил черный задымленный рогач, каким мать вынимала из печи кастрюли и сковороды, и воинственно встал на пороге.

— Не троньте! — крикнул он звенящим голосом. — Слышите, не троньте! Меня еще никто сроду не бил: ни отец, ни мать. Хоть в милицию ведите, если вором считаете, а бить не смейте.

— Отец, говоришь, не бил, — злым шепотом продолжал отчим, — отец не бил... А я тебя огрею, да так огрею, что навек отучу воровать!

Свистнул ремень, и пряжка шмякнула об пол в полуметре от босых мальчишеских ног. Пока озверевший отчим замахивался снова, Алешка, как штык, выставил вперед рогач и сухими гневными глазами ожег Никиту Петровича.

— Слышите, не троньте, иначе и я вдарю. И на то, что вы взрослый, не посмотрю.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы не заскрипела за спиной у мальчика дверь и на пороге не появилась усталая, вернувшаяся с совхозного поля с последней машиной мать.

— Батюшки-светы, да что же у вас такое делается! — воскликнула она, испуганно хватаясь за голову. — За какие такие преступления ты его, сиротинку, пороть собрался, Никита?

Агроном опустил ремень.

— Полюбуйся. Жулик у нас растет, Алена. Жу-лик! Он у меня зажигалку украл.

— Да не украл я, мама, — ставя на место рогач, протянул Алешка совсем уже другим, виноватым голосом. — Я ее только на полчаса поиграть взял и сам не знаю, как она выпала.

Алена Дмитриевна видела нахохлившуюся, решительную фигуру сына, его торчащие на голове, начинавшие курчавиться волосы, видела немытый пол, кровать со смятым одеялом. Неожиданно ей показалось, будто под кроватью что-то блеснуло.

— Погоди-ка, сынок, — тяжело дыша, сказала мать, — что это там у тебя под коечкой виднеется? Слазь, посмотри.

Алёша нагнулся, достал из-под кровати не что иное, как ту самую зажигалку, и протянул отчиму.

— Вот она, — сказал он обрадованно. — Зря я считал ее пропащей.

Агроном сконфуженно засопел.

— Он тебя ударил? — спросила мать.

— Не-е, — протянул Алеша. — Я вовремя отскочил. Его пряжка вот тут только кусочек краски с пола соскребла.

— Хорошо, Алеша, — как-то неестественно спокойно сказала мать. — Выдь на несколько минут из дому. Надо нам с Никитой Петровичем перемолвиться.

Когда дверь за мальчиком закрылась, Алена Дмитриевна скинула с головы платок и с побледневшим лицом шагнула к мужу.

— За что же ты руку на него поднял, Никита? — спросила она тихо. — За что ты сиротинку вором-разбойником назвал? Или тебе мало, что он до сих пор по отцу погибшему тоскует? Кто тебе дал право над душой его измываться? Разве не он из школы табель с одними пятерками и четверками принес? Разве не о нем в пионерском отряде самые добрые слова говорят? За что же ты его острой пряжкой хотел секануть?

— Но позволь, Алена... он же мою вещь без спросу взял.

— Не позволю! — повысила она голос. — Слышишь, не позволю! Пойди верни мальчишку и немедленно перед ним извинись за то, что вором напрасно обозвал. Дескать, так и так, не будет больше этого, чтобы я руку на тебя подымал, и точка.

— Но постой, Алена! — взорвался поначалу оторопевший агроном. — Может, мне еще в ногах у него поваляться прикажешь, ручки ему поцеловать?! Нет уж, извини. Пусть я погорячился, вышел из себя. Но ведь если малец не почувствует крепкой мужской руки, он вовсе от порядка отобьется. Так что не гневись, но я Алешу в строгости и повиновении держать буду.

— Значит, не извинишься?

— Нет.

— И правым себя продолжаешь считать?