Война за Независимость

– А пойдёт! Пусть. Для разнообразия, – хихикнула в ответ девушка, – а то мне обычно кое-что другое всё время норовят туда запихнуть. И что Вы так вздыхаете,  Антон? Как дальше? Ну как, ну как?

– Никифорович. Довольна?

– Во! – придуриваясь показала большой палец Катя, – так вот, Антон Никифорович, глядя на Вас, создаётся впечатление, что Вы очень и очень печётесь о моей нравственности…

– Дура.

– Сам дурак! Тебе в больницу надо, а ты тут, со мной!

– Катя, перестань, я же тебе вроде уже всё объяснил. Давай не будем ничего усложнять. Будем считать, что у тебя ночные дежурства, подработка, где ты столько ещё сиделкой заработаешь? И ещё, я тебе, сверх того, что от "конторы", ещё столько же…, нет, в двойном размере. Пойдёт?

– Ого! Нифига себе! Да за такое бабло, я тебе и постираю, и полы…, судно не надо поменять? Чистое ещё, не успели Вы в него?

– Нет, нет, – рассмеявшись пошёл на кухню Антон, – пойдём перекусим и спать.

Решительно отказавшаяся лечь вместе с ним на широкую, просторную кровать, "раз я сиделка, значит и буду сидеть, зарплату отрабатывать", Катя уютно устроилась в просторном удобном кресле, укрывшись стареньким шерстяным пледом, свернувшись клубочком, как кошка, и тут же сладко, беззаботно засопев.

Долго ворочавшийся, еле заснувший Антон проснулся от всхлипывающих звуков и ощущения прилипшей к спине, мокрой футболки.

– Ты чего тут делаешь? – дернулся собираясь повернуться к уткнувшейся ему в спину Кате.

– Не поворачивайся! Прошу тебя, не надо! – взмолилась рыдающая девушка, – у меня шея затекла, решила к тебе перелечь, думала ничего страшного, подумаешь, ведь было уже всё…, дура…, а от тебя пахнет…, как от папы моего, – взвыв, прижалась к нему всем дрожащим как в лихорадке тельцем, обхватив, обняв его судорожно комкающими футболку руками.

– Я думала, что этот запах давно уже забыла. Папа умер когда мне только-только восемь лет исполнилось, – загнусавил искалеченный жизнью ребёнок немного успокоившись, – силикоз лёгких, на «Азовстали» пахал как проклятый, надеялся, что нам, за его ударный труд, квартиру дадут. Мама тоже, там же. Когда она в ночную уходила, я с папой спать, всегда вместе с ними, одна боялась. У нас по ночам в общаге ужас, что творилось. Особенно после аванса и зарплаты. А когда папа умер, тут и перестройка подоспела, то есть "поспела", Союз развалился и все, кто куда. Вот мы с мамой сюда и рискнули. Сначала совсем трудно было. Потом как-то полегче стало, когда мама на постоянную в торговый центр устроилась. Мы даже решились ипотеку взять, и тут девяносто восьмой. А у нас ипотека в валюте. В-общем, влипли по самую жопу. Тут он, как чёртик из коробочки и появился…

– Кто?

– Отчим. Вахтовик, северянин. Поначалу вроде всё нормально было. Четырнадцать мне было, когда он меня в первый раз. Я маме пожаловалась, а она мне говорит, чего, ты, мол, выдумываешь? Сделала вид, что не поверила, ипотеку то надо платить. Я потом уже поняла, что всё это из-за денег. А он насидится там, месяц, на вахте, "наголодается" до одури, прилетит и "пердолит" нас по очереди, то её, когда она дома, то меня, когда она на работе. Зато ипотеку досрочно выплатили. Как раз, мне восемнадцать и квартира уже наша. Вот он и предложил это дело отметить, хватит типа говорит в прятки играть, "желаю чтобы всё и сразу", одновременно то бишь, втроём, на три дня мы "забег в ширину" устроили. Он кроме бухла ещё и травки достал, чтобы ваще всё шикарно было. Может поэтому он их и увидел…

– Кого?

– Чертей, кого же ещё?

– Да ладно тебе.

– Чего ладно то? Без ладно, прохладно. И я их тоже увидала, наверное, потому что "пыхала" вместе с ним, а мама нет, ничего не видела. Она не курила, только водку пила, сморщившись, как отраву, лишь бы поскорее отключиться. Это и случилось, когда он её, в отключке лежащую, в попу отдолбил, кончил, слазит такой довольный и мне, передай, мол, косячок, я за "бычком" недокуренным потянулась, слышу, а он как бык недорезанный замычал, повернулась, а он сидит весь синий, глаза вот-вот из черепа выскочат, и пальцем вокруг себя тычет. Вонища такая, обосрался он. А я за пальцем его, башкой верчу, а их! Как в цирке, битком набитом! Улюлюкают, хохочут! То ли пальцами, то ли копытами в нас тыкают! Рожи такие страшные, что их и описать невозможно. И я понимаю, что они именно над нами смеются…, в-общем, отчим сбрендил после этого, дебил-дебилом, сидит целыми днями и слюну пускает, мычит что-то нечленораздельное. Я маме говорю, давай выбросим этого козла на улицу, тем более, что он у нас и не прописан, и нет никто, и звать его никак. "Жалко", говорит, а меня ей говорю, тебе не жалко было?! И тебя говорит жалко и было, и есть. Так отдай тогда его, говорю, в дурдом, если тебе на улицу его жалко. А она, там говорит, в дурдомах не лучше, чем на улице. Короче, собралась я и ушла от неё, не могу, до сих пор не могу этого козла видеть. Потому что, из-за него приохотилась я к этому, не могу без секса, причём извращённого, и с нормальным парнем сходиться боюсь, мало ли чего…

Она заснула, как провалилась в обморок, минут через десять-пятнадцать после того, как немного успокоилась. Антон чувствовал как она, так и дышала через его подсыхающую футболку, дыша неравномерно, то спокойно, то судорожно "принюхиваясь", втягивая в себя полную грудь воздуха и с шумом, как проколотый воздушный шарик, выпуская его.

– Ой, пипец! Ой, пипец! Проспала! Пипец – как проспала! – услыхал Антон предобеденным утром сидя на кухне своего новообретённого жилья и рассматривая плывущие за окном облака. Катя металась полуодетая по комнате, то бросаясь в ванную, то передумав начиная натягивать мини-юбку, то почти одев её, но не застегнув, начала рыться в сумке из которой всё выпадало и рассыпалось в разные стороны.

– Что случилось?! – спросил приговорённый к смерти мужчина "насмерть" переполошенную девушку.

– Что-что! У меня дежурство в больнице сегодня! С девяти утра! – плача и пытаясь накраситься ответила Катя, – а сейчас вон уже сколько! Ой! – схватила с журнального столика телефон, чтобы показать Антону цифры на экране и тут же уронила его на пол.

– Ты же говорила, что это твоя не основная работа?

– Дурак!!! Меня там как нормальную знают! Почти уважают уже! Я там только-только себя человеком почувствовала!

– Есть телефон начальника?

– Завотделением сегодня дежурит…, он меня точно убьёт…

– Не убьёт, – спокойно и уверенно проговорил Антон, доставая свой смартфон из притулившегося к креслу чемодана, – диктуй номер.

– А что?! Что ты ему скажешь?!

– Неважно. Посмотрим. Решим по "ходу пьесы".

Катя опять смотрела на него раскрыв рот совершенно остекленевшими глазами:

– Ахренеть! Я как-то раз "разборку" между крутыми видела, там один пацан, тоже как ты, ни разу ни голоса не повысил и не матюкнулся, а все "отморозки" вдруг как "шёлковые" стали…, но ты круче!

– Да ну? – грустно улыбнулся Антон, – так-то я, Катенька, по молодости тоже, вроде "кризисного менеджера" начинал бизнес…, потом уже всё легализовалось. А впрочем, всё это уже сейчас неважно.

– Вот. Бери, бери, дура! И не выпендривайся, – насильно засунул деньги в сумку, стоящей на пороге, девушки Антон, – всё давай, дуй на работу, не задерживайся, я тебя не на весь день отпросил, а тебе ещё ночью, со мной, дежурить.

– Ага, хорошо, – с пионерской готовностью тряхнула наспех заплетёнными косичками Катя и шагнула через порог. Остановилась и, решительно развернувшись, шагнула к ничего не ожидающему мужчине:

– До вечера.

Прижавшись к нему, как-то по-детски, юношески неумело, прильнула к его губам нежно-нежно, как, когда-то, Лена в самый сладкий, "медовый" период.

"Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришёл для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком."

(Евангелие от Иоанна гл.10; ст.10)

Послонявшись по квартире, несколько раз включив и выключив телефон и, так и, не решившись позвонить ни жене, ни сыну, никак не ожидающим звонка от уехавшего "в командировку" главы семейства, Антон решил опять пойти прогуляться. Побродив между "бороздящими" небо новостройками, мимо детских площадок битком набитыми истошно орущей детворой, как-то, совершенно случайно уткнулся в новенькую, местами "подпёртую" строительными лесами, церковь.

"Зайти что-ли? Я же, вроде как, крещённый…, а может не открыто ещё? А нет, написано что уже работает. Ну, понятное дело, надо же, побыстрее, "бабло отбивать", сколько сюда ушло, примерно?", – опытным взглядом начал калькулировать смету крупный строительный подрядчик, – "ага, а вот и машина священника", – ядовито ухмыльнулся внутри себя посмотрев на притулившийся сбоку храма "крузак".

Неумело перекрестившись зашёл внутрь, купил в свечной лавке несколько свечей, подороже, и пошёл бродить между колоннами с усилием втыкая их в подсвечники, как будто сваи забивая. Откуда то сверху доносился голос, непонятно и гнусаво, что-то тараторящей девушки.

"Как Катька бубнит, тоже наверное нос подпорченный", – ухмыльнулся внутри себя.

– Вы на исповедь? – раздался сзади больной старческий голос.

– Ага, да! – почему-то испуганно ответил Антон, непонятно как очутившийся в хвосте небольшой терпеливо переминающейся очереди.

– Да Вы идите вперёд, – повернулись к нему стоящие впереди, опирающиеся на клюки "бабы-яги".

– Как это? – опешил Антон, – вроде же наоборот, старшие должны…

– Нет, нет, нет, – упрямо возразила очередь, – мужчины вперёд!

Подойдя к молоденькому, выглядящему на восемнадцать-девятнадцать лет священнику, поздоровался.

"Надо же, ещё "сопля-соплёй", а уже на джипе "рассекает", значит и Сашке можно будет купить, а то давно просит…"

– В чём каетесь? – раздался из уст едва покрытого пушком юнца, писклявый, то ли детский, то ли девичий голосок.

– Да вот, гордость видимо у меня, – ухмыляясь начал Антон.

– Угу, – раздался вдруг над головой порыкивающий голос дяди Саши, – гордость говоришь? А кого её нет? Ты давай, говори в чём дело или пошёл отсюда.

– Я…, я это, – чуть не плача от какого-то детского испуга запинаясь заговорил Антон.

– Вы, знаете, – вновь писклявым голоском прервал полубессмысленную речь исповедника батюшка, – всё, хватит пока что. То есть, отставить!, короче говоря. К причастию я Вас конечно же не допускаю, а на службу завтра приходите, обязательно приходите. Дождитесь когда всё закончится, мне есть что Вам сказать…, думаю что есть.

Повинно покивав головой, строго рассматривающим его, застоявшимся в очереди бабкам, на совершенно ватных ногах добрёл до ближайшей лавки и обессиленно шлёпнулся на неё. Посидев немного и послушав как хор молодых голосов вовсю распевает умоляя:

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Совсем растерялся когда толстый, обросший лохматой бородой пожилой мужик в священнической одежде пошёл по периметру помещения держа в левой руке толстую палку с горящей свечой, а правой размахивая сильно дымящим кадилом. Народ в церкви, кроме тех кто стоял в очереди на исповедь, как перепуганные овцы, сбился в кучку в центре храма. Антон, на которого цыкнула какая-то из бабок, тоже послушно всунулся "внутрь стада", как и всё, зачем то, поворачиваясь вслед за сердито зыркающим и что-то себе под нос бормочущим дядькой. Дождавшись когда всё закончилось и люди начали потихоньку "растекаться по углам", Антон потихоньку прокрался на выход и, мелко семеня, выскользнул из помещения. Оказавшись на улице облегчённо вздохнул и пошагал со двора.

– Фа-фаамм!!!

Раздался за спиной то ли автомобильный, то ли паровозный гудок. Антон инстинктивно бросился в сторону. За рулём того "крузака", который только что стоял, а сейчас отъехал от храма и катил на выход, сидел лысый, гладко выбритый мужик лет сорока пяти, с головой похожей на китайскую тыкву. Смерив "безлошадного утырка" презрительным взглядом, "крутой кент" газанул и скрипнув колёсами выскочил со двора в проулок.

"Ты смотри-ка, презирает он видите ли меня, более крутым себя считает", – усмехнулся внутри себя Антон, – "а у самого, "крузачок" явно "несвежий", вон как коптит уже…, так, стоп! Значит – это не священника машина, а на чём же тогда ездит то батюшка, который со мной сейчас разговаривал?"

Катя пришла уже ближе к полуночи. Антон несколько раз собирался позвонить завотделением и каждый раз его что-то останавливало.

"Идиот! Надо ж было у неё номер телефона спросить и записать, вот если не приедет сегодня, что опять "в контору" звонить и именно её "заказывать"? Что-то стрёмно как-то…"

– Привет, – голосом лет пятнадцать-двадцать прожившей с мужем жены поздоровалась с ним ещё вчера совсем не знакомая девушка.

Просунувшись мимо стоящего в коридоре Антона и уронив в комнате довольно увесистую сумку, буднично-усталым голосом спросила:

– Ужин есть?

Опять же перекусивший в "макдональдсе" Антон растерянно развёл руками:

– Надо было сказать, я б чего-нибудь купил…

– Ага, ну да, конечно, всё тебе надо говорить и напоминать, – точь-в-точь как Лена заворчала Катя  открыв взвизгнувшую "молнией" сумку и зарывшись в неё, – я так и думала, что пожрать у тебя ничего нет, поэтому и в "пятёрку" забежала. Щас, чего-нибудь приготовим, а то вторые сутки на перекусах, хорошо что на работе, всё более-менее, спокойно, короче…

Непрерывно что-то вполголоса бубня себе под нос, лихо сварганила то ли "гавайское", то ли "мексиканское" блюдо с макаронами. Антон наблюдал за ней как зачарованный, чувствуя временами, как сердце сладко стискивает ностальгическими воспоминаниями, о том времени, когда Лена, вот также, до того, как они резко и вдруг "сказочно разбогатели", приходила с работы, и так же как эта молоденькая, осунувшаяся от усталости девушка, с ворчанием готовила ужин, кормила совершенно не приспособленных к домашним делам мужа и сына.

Наскоро проглотив свою долю еды с тарелки и со вздохом попросив:

– Помой? Будь другом?

Побрела в ванную захватив с собой объемный, хрустко шумящий полиэтиленовый пакет. Вышла где-то через полчаса в какой-то, дико розовой пижаме "заляпанной" ярко-синими бегемотиками.

Как-то "привычно" чмокнув его в лоб, еле сдерживая зевоту проговорила:

– Спокойной ночи. Надумаешь помирать – разбуди.

Завалилась на послушно пружинящий ортопедический матрац, отвернулась к стене и сразу засопела.

"Что это? Что происходит?", – совершенно не чувствуя ни сна, ни реальности спросил сам себя Антон, – "половина первого ночи. Надо б тоже спать лечь…, а зачем?"

[– Так, товарищ прапорщик, давайте ещё раз, сначала и по порядку.

– Товарищ майор, – исподлобья покосился Антон на строго-ровно сидящего напротив него военного прокурора, – в третий раз уже всё сначала и до конца рассказываю…

– Ты, десантура, не бузи! Надо будет и пять, и десять раз мне всё подробно пересказывать будешь!

– Затем? И так понятно, что кто-то, наверху, хочет "стрелки перевести"…

– А я, по-твоему, дурак?! Думаешь сам, ничего не понимаю? – хищно прищурился офицер на слегка испуганного Антона, – слушай сюда! Я – русский офицер в четвёртом поколении, и никому, и никогда, солдата в обиду не давал, и не дам! Так что, не получится ИМ, всё на "козлов отпущения" свалить…, по крайней мере, не с моей помощью…

Антон поёрзал на стуле, подтягивая всё время сползающие из-за отсутствия ремня штаны и зарапортовал:

– Мы выдвинулись … числа, … года. Колонна состояла из…

"Духи" ударили, по идущему впереди БТРу, наперекрёст, из двух противоположных точек, из серьёзных, новых гранатомётов… (Как выяснилось позже – израильского производства. Да и вообще, вооружены они были совсем не "по чину", не какое-то там советско-китайское и американское старьё, а всё "с иголочки", одних крупнокалиберных пулемётов было более двадцати, более чем достаточно, чтобы разнести их среднюю, двигающуюся "домой" колонну, в пух и прах.)

– Всё?

– Всё, а что ещё? Ведь я, товарищ маойр, только и помню самое начало, поскольку на броне первого БТРа сидел. Сзади. Если б спереди, или посерёдке, то всё, не разговаривал бы сейчас с Вами. А так, меня разрывами от гранатомётов не задело. Уже когда сам БТР изнутри рванул, сдетонировал, меня как куклу тряпичную, и об песок…, в себя пришёл, осмотрелся, вроде цел, АКа как в обнимку держал свой так и…, встал, голова болит и кружится, но вроде не падаю, смотрю дома невдалеке виднеются, кишлак – не кишлак, а что делать? Побрёл туда, а там, слава богу, комендатура. Вот и всё.

– Ну да, вроде всё, да не всё, – майор покряхтев, отложил авторучку, которой, слушая рассказ Антона, делал какие-то пометки в разложенных перед ним бумагах. Глубоко и тяжело вздохнув, почесал лоб и аккуратно сложив разномастные бумажные листочки в канцелярскую папку, закрыл её.

– Прапорщик, давай без протокола, всё останется между нами, вы брали какой-либо груз в предыдущем населённом пункте?

Антон, исподлобья глянув на прокурора, вильнул глазами и упёрся взглядом в лоб:

– Не могу знать, товарищ майор, потому как, такие действия находятся вне моей компетенции…

– Антон, сынок, послушай меня внимательно…, ваш конвой разгромили не "духи", и даже не "америкосовский" или британский спецназ…, а вообще, хрен его знает, кто. "Наверху" все вконец "пересрались" и собираются это дело строго настрого засекретить. Поэтому, я принял, единоличное решение, освободить тебя из под стражи за отсутствием состава преступления, поскольку в расположение нашей воинской части ты вышел с документами и с личным оружием. И есть медосвидетельствование о перенесённой тобою сильной контузии. Дело же вот в чём, из всего личного состава вашего конвоя практически никого в живых не осталось, старший комсостав  выбит весь, те из рядовых и прапорщиков кто выжил находятся в крайне тяжёлом состоянии, и не факт, что вылечатся…

– Почему?

– Им могут помочь "благополучно" молчать и дальше, поэтому, я и принял, ЕДИНОЛИЧНОЕ решение о твоём освобождении, потому что, из твоей родной части, хрен ОНИ тебя "выцарапают"…, ты же, мне вот что скажи, всю вашу технику разнесли в клочья, а вот, ЗиЛ-131, госномер …, почему-то, остался целёхонький. Ты чего, чего так побледнел? Плохо тебе? – встревоженно вгляделся в похолодевшего от страха Антона, согласно кивнувшего на его вопрос, – совсем плохо или дотерпишь?

Получив утвердительный кивок, продолжил: