Пятилетку в три года!

– Ромуальдыч прихватил в дорогу охотничий карабин, но все же упросил Олейника поспособствовать по части охраны. Дорога дальняя, а тут дети, пусть даже и старшего возраста. Я пообещал Ромуальдычу выделить «дублерку» и трех сотрудников. Вас. – Борис Семенович по очереди оглядел каждого. – Выезжаете вместе со всеми. Помогаете, бдите. А что касается Миши Гарина… Будет очень хорошо, если вы с ним познакомитесь поближе, расположите к себе, подружитесь даже. Только чтоб без обмана! Хилер – человек чуткий, сразу насторожится. Ваша задача – убедить Гарина пойти на сотрудничество… Можете обещать всё что угодно – не обманем! А на случай непредвиденных ситуаций… За вами двинет «дублерка» с подкреплением – Рустам с Умаром и три Ивана будут в вашем полном распоряжении, товарищ Исаева…

Марина замедленно кивнула, принимая неизбежное.

«Миша! Мишенька! – мысленно позвала она. – Что же мне делать, миленький? Как быть?»

Среда, 18 февраля. Утро

Ленинград, Литейный проспект, Большой дом

Начальник 2-й службы выкроил-таки окошко в плотном графике и собрал группу у себя. Всех «двенадцать апостолов» капитана Кольцова.

«Тайная вечеря!» – хихикнул мысленно Саша Щукин.

Он первым уселся за длинный стол для заседаний и украдкой глянул на постное лицо подполковника Горохова.

«Наверное, сочувствует себе, – подумал Щукин. – Жалко же отдавать целых пятнадцать минут на общее дело! Сейчас бы чайку заварил, парочку конфет стрескал… «Гулливер» называются. Как раз на кружку хватило бы…»

Капитон Иванович нахохлился, ожидая, пока все рассядутся да угомонятся, и брюзгливо начал:

– Будете работать по теме «Немо». Это – работник МИДа, проживает в Ленинграде. Мы прочесали мидовское Дипагентство на Кутузова и вышли на некоего Сергея Гарбуза… – Начальник смолк, пожевал губами в глубокой задумчивости. – Вы вот что… Проявите, уж будьте добры, максимум терпения и осторожности. Тема, по которой вам работать, соприкасается со сверхсекретной операцией «Ностромо», и даже Блеер не посвящен в нее, не говоря уже про меня…

Сосед Александра, старший оперуполномоченный Кольцов, слегка наклонил голову и сердито зашептал:

– Ты чего лыбишься? Об чем думаешь, младший разведчик Щукин?

– Да это я так, отвлекся. – Краснея, Саша принял очень строгий вид.

– Пока что на Гарбуза заведено дело оперативной проверки, – внушительно сказал Капитон Иванович, – и теперь только от вас зависит, продвинемся ли мы дальше и куда именно. Вопросы есть?

Коренастый мужичок со шрамом на щеке, сидевший напротив Щукина, встал, громыхнув стулом.

– Старший разведчик Тихонов. Товарищ подполковник, а фото объекта…

– Да, да, да! – перебил его хозяин кабинета, выдвигая ящик. – Хорошо, что напомнили… Вот, полюбуйтесь. Оперативная съемка.

Он веером пустил по столу пачку черно-белых фотографий. Щукин живо сцапал одну из них. Снимок не отличался четкостью, но приметы сразу пошли на ум.

Длинная шея с выпирающим кадыком. Вялый подбородок. Большой рот, широкий нос, а глазки крохотные, прячутся в тени кустистых бровей. Малосимпатичный тип, так и хочется задержать. Да наподдать, пока старший оперуполномоченный не видит…

Перетерев все детали, Капитон Иванович указал опергруппе на выход:

– Шуруйте!

* * *

Отслужив, как надо, Саша возвращался не спеша. Девушки у него не было – «по младости лет», как он бодро рапортовал старшим товарищам, а торопиться на квартиру к тете Калерии казалось ему странным. Эта старорежимная особа с вечно поджатыми губами обожала воспитывать оперсотрудника Щукина, то есть отравлять жизнь бесконечными замечаниями, стенаниями и назиданиями.

А тот мелкий, мельчайший, совершенно микроскопический фактик, что воспитуемому двадцать три годика и он в статусе «молчела», игнорировался напрочь.

«Деточка, – дребезжала тетя Лера, высокомерно задирая седую голову, – у нас с тобой слишком разные возрастные категории, чтобы я опускалась до споров. Ужин будет подан через десять минут. Изволь вымыть руки, желательно с мылом».

Свернув на Кронверкскую, Саша побрел со скоростью рассеянного поэта, прогуливающегося по осенним аллеям. Не сразу, но некая зримая заноза вывела его из меланхолической отстраненности.

Зябнущий прохожий впереди то и дело передергивал плечами, словно пытаясь согреться под своею дубленкой. Резко повернув голову в «колючей» шапке из нутрии, как будто оглядываясь, он нервно содрал перчатку и сунул руку в карман, вытягивая красную зажигалку.

Щукин похолодел. Этот носатый профиль… Он его узнал! Ну, конечно! Сергей Гарбуз, консульский служащий, или как они там записываются, в своих трудовых книжках…

Саша беспомощно оглянулся. Гарбуз наверняка что-то задумал.

«Сейчас или шнурки на ботинках станет затягивать, или прикурит, лишь бы пропустить меня вперед, – заторопились мысли, – чтоб за спиной – никого…»

Решившись, Щукин круто свернул к пешеходному переходу. «Уазик» со смешным названием «буханка» лихо тормознул у самой «зебры». Пока старушка с палочкой ковыляла на ту сторону, Саша скользнул за «буханку» и приблизился к водителю, смуглому парнише с белым, как вата, чубом. Увидав красную книжечку сотрудника КГБ, водила живо завертел ручкой, опуская стекло.

– Очень нужно! – взволнованно зачастил Щукин, следя сквозь бликовавшие стекла за агентом «Немо». – Оперативное мероприятие!

– Подвезти, что ли?

– Просто поезжай, а я рядом, чтобы не видно!

– Да ты, вон, за подножку цепляйся! Газовать не буду!

Держась одной ногой и одной рукой, Саша раскорячился, засматривая в подмерзшее окошко – Гарбуз шмыгнул в подворотню. Дожидался, пока его минует одинокий прохожий в белой ушанке? Или ждет встречи?

В крайнее мгновение Щукин углядел, как «Немо» воровато потянулся к стене.

– Тормози! Всё, спасибо!

Младший разведчик обошел «буханку» спереди и затаился за фонарным столбом. Гарбуз поспешно удалялся.

Дождавшись, пока тот скроется за углом дома, Саша неторопливо двинулся к «месту преступления». Следить за объектом он не собирался – и так уже нарушил всё, что можно. Но взглянуть на художества «Немо» стоило. Ну, не опирался же агент о стену! Наверняка условный знак малевал!

Свернув в подворотню дома номер 16, Щукин довольно ухмыльнулся. Не зажигалку доставал Гарбуз, а губную помаду – на стене, жирно выведенная ярко-красным, пламенела пятерка.

* * *

Начальник 2-й службы упорно молчал. Вздыхал лишь, изгибая брови по очереди, и молчал.

– Капитон Иваныч! – взмолился Саша. – Ну, вы хоть обругайте меня! Хоть матом, хоть как!

– Не поможет, – длинно вздохнул Горохов. – Молодые начальственной брани не внемлют. Злятся только. Обижаются. Вплоть до того момента, когда их турнут из органов. Тут молодежь резко прозревает, да поздно…

– Всё так плохо? – увял Щукин.

– Пока нет, – кисло бросил начальник. – Вот что, Александр. Делаю тебе последнее китайское предупреждение. Если еще хоть раз…

– Ни за что! – пылко выдал Саша.

– Шуруй, – насупилось начальство. – Работай. ДОП отменяем, заводим ДОР…[5]

Глава 5

Пятница, 20 февраля. Раннее утро

Первомайск, улица Дзержинского

Вроде и лег вчера пораньше, а все равно не выспался. Как проснулся в четыре, так и проворочался до дребезга клятого будильника. То дурная башка ныла, то непрошеные мысли в эту дурную башку лезли. А вот завтрак в меня не полез.

Я вяло умылся, вяло собрался… Мама с Настей дуэтом пообещали проводить перед работой и школой, я пробурчал в ответ что-то нейтральное и потопал в гараж.

А теперь вот маюсь. И чего было фыркать? Твои беды – это твои беды, близкие в них неповинны.

Наверное, в сотый раз я обошел вокруг «Ижа», совершая «чек-ап». Две зеленые канистры с бензином… Новенькая запаска… Домкрат… Топор, саперная лопатка… Сухпай… Шерстяные одеяла, как в плацкарте… Аптечка… Огнетушитель…

Да всё вроде.

Автопробег решили начинать с площадки у пропилей стадиона. Встали пораньше, съехались. Рядом с «ижиком» бодро урчала «Волга» Ромуальдыча и тюнингованные «Жигули» братцев Кирш. Бампер к бамперу с «волжанкой» тарахтела кагэбэшная «дублерка». Я узнал здоровенного Славина – он трогательно и неуклюже опекал миниатюрную блондинку. А рядом, стоя наособицу, куталась в шубку Марина.

Она неспокойно искала глазами кого-то в толпе, наверное, меня, и я поспешил отвернуться к «зэпу-универсалу» Эдика Привалова – «Запорожец» прогревал мотор чуток в сторонке, уступая место роскошному черному лимузину. Державный «ЗИС-110» выглядел круче нынешних правительственных «ЗИЛов» – все наши обступили ветеранское авто.

– Чё это?

– Ой, Изя, когда ты научишься разговаривать нормальным языком?

– А чё?

– О-ой…

– Это стеганка такая, чтоб утеплить салон, а внутри – гагачий пух.

– Здо-орово… Как у Сталина!

– Вельми понеже…

– Мишенька!

Мне и без гагачьего пуха потеплело – я замахал рукой маме с сестричкой. Обе меня сразу засыпали тревогами да заботами:

– А не замерзнете? Не сломаетесь в дороге? Мишенька, ты смотри, если что, сразу возвращайся! Ну ее, эту Москву! А пирожки ты взял?

– Всё взял, мамочка! – заверил я родню. – Ты только не волнуйся. Тут ехать-то! И я же не один.

– По машинам! – трубно скомандовал Ромуальдыч.

– Ну всё, всё! – обцелован и настроен, как надо, я сел за руль. – Пока, мам! Настя, не обижай ее!

– Ла-адно, не буду!

– Пока!

– Пока, пока!

Румяные с холодка, в машину полезли девчонки.

– До Москвы не подбросите? – весело защебетали близняшки, устраиваясь на заднем сиденье.

– И обратно! – хихикнула Рита, мостясь на переднем.

– Всё взяли? – спросил я бесцветным голосом.

– Всё! – ответило звонкое трио.

– Ничего не забыли?

– Не-ет!

Помахав в окошки провожающим, мы тронулись. Впереди рассекали обе «Волги» – я пристроился третьим. Свернул на мост. Выехал на Советскую. Оставив позади оба кладбища, православное и еврейское, сосредоточился, чувствуя, как неохотно отпускает суета. По обе стороны дороги пластались заснеженные поля, строчками черных иероглифов корявились лесополосы. В щелку окна сквозило сыростью, предвещая раннюю весну.

«От чистого истока в прекрасное далёко, в прекрасное далёко мы начинаем путь…»

Я зло дернул щекой. Хорошая строчка, чудная строчка, а мне – как пенопластом по стеклу! В бардачке лежал длинный разлинованный свиток электроэнцефалограммы. Даже студент-медик распознал бы в биениях самописцев сдвиг альфа-ритма, «билатерально-синхронные бета-волны» и прочие симптомы. Достаточные, чтобы вывести неразборчивым почерком врача скорбный диагноз: рак мозга.

Пятница, 20 февраля. Позднее утро

Ленинград, Невский проспект

– Дэн, за нами хвост! – Фолк, сидевшая за рулем, отчетливо напряглась.

– Вижу, – мурлыкнул Лофтин. – Не обращай внимания, Синти.

– Можно оторваться, если… – неуверенно начала Синтия.

– Стоп, детка! – притормозил ее Дэниел. – Можно, но не нужно.

«Хонда» с дипломатическими номерами ехала в среднем ряду. Малозаметный «Moskvich» салатного цвета не отставал, держась в сторонке. Лофтин пригнулся, осматриваясь.

Близился перекресток у «Гостиного Двора» и гостиницы «Европейская».

– Притормаживай, детка…

– Не называй меня «деткой», – процедила Фолк.

– Ты притормаживай, притормаживай…

Синти послушно вжала педаль, пропуская машину, идущую следом.

– Так! Уходишь в правый ряд и тормозишь у «Гостиного Двора».

– Там же остановка запрещена!