- Конечно, нет, - сверкнул на него глазами Нырко. - Ибо если бы знали, то не разговаривали бы в таком ключе. У вас одна обязанность - вернуть меня в кабину истребителя во что бы то ни стаю! - Майор ударил кулаком по матрасу, так что сетка взвизгнула. - Представьте на минуту наш огромный советско-германский фронт от Черного и до Баренцева моря, как иногда пишется в сводках Совинформбюро. Представьте сотни госпиталей и сотни летчиков, которые ежедневно попадают на такие вот больничные койки. Так разве есть среди них хотя бы один, который не мечтал о новых боевых полетах и о том непередаваемом ощущении, которое рождается, когда ты видишь, как падает на землю сбитый тобою вражеский самолет? Какое же вы имеете право лишать меня надежды?

Нырко умолк и только теперь заметил, что хирург, оставаясь сидеть в той же позе и продолжая упираться широкими ладонями в свои колени, спал. Взрыв громкого храпа огласил комнату. "Черт побери! - с гневом про себя подумал Нырко. - Издевается, что ли? Я ему о самом сокровенном, а он храпит!" Нырко покашлял. Коваленко вздрогнул и раскрыл светлые глаза.

- Вот черт! Прости меня, майор. Сон сморил. Зияешь, что я первым делом сделаю, когда мы закончим войну и разобьем фашистов? Трое суток подряд спать без просыпу буду. Видишь, какая у меня простая мечта в отличие от твоей.

Он внимательно вгляделся в черные глаза летчика, и на секунду ему показалось, будто в этих глазах блеснули слезы. Хирург терпеть не мог, когда в его присутствии начинали плакать.

Встав со стула, он сделал два шага к двери, потом обернулся и выпрямился.

- Ну, знаете ли, - холодно сказал он, - в вашем возрасте - и слезы... Это стыдно, молодой человек.

Но вдруг увидел, что израненный летчик вовсе и не собирался заплакать. И хирургу самому стало стыдно, что он мог заподозрить майора в этом. То, что Нырко о своем желании вернуться на боевую работу говорил со злостью, что в его голосе не было никакой мольбы, как-то необычно подействовало на Коваленко. Было что-то особенное в этом черноглазом молодом парне, чего он, главный хирург, не замечал в других, хотя за свою жизнь повидал сотни людей, в судьбу которых ему приходилось вмешиваться. С теми все было проще и яснее. Выслушав его прямые доводы, больные либо впадали в уныние, либо по нескольку раз переспрашивали о своей судьбе, в надежде, что хирург как-то смягчит сказанное накануне, произнесет слова совсем противоположные тем, что говорит сначала. А этот не заглядывал ему в глаза. Он разгневанно требовал, и только. И в душе у Андрея Ивановича пробудился какой-то новый голос, шевельнулось далекое, ещё неосознанное чувство уважения к этому крепко сложенному, искалеченному войной человеку, горько подумалось: "Черт побери! Режу, режу, в тело человеческое заглядываю, а в душу хоть когда бы!" И ему, хирургу,

у которого редко находились для пациентов ласковые слова, захотелось утешить раненого. Он молча прошелся по маленькой палате, остановился у полураскрытого окна и, глядя на прорубленную в редколесье асфальтовую въездную дорогу, сказал:

- Слушай, Федор... по-моему, Федор Васильевич?

- Федор Васильевич, - подтвердил с усмешкой Нырко, - по всему видно, в мои анкетные данные вы заглядывали.

- Положено, - буркнул Коваленко. - Но ты слушай. Знаешь, с какой поры появилась у меня эга несносная привычка говорить пациенту любую правду? С того дня, когда я потерял единственного сына. Это было давно, когда я ещё кончал медицинский Жорке было восемь, и он заболел дифтеритом. Я бегал по Москве как угорелый, призывал самых выдающихся светил, но они скрывали от меня - отца - правду, заставляли жить в мире надежд и иллюзий, уверяли, что ребенок выживет, а он умер на моих руках. И я поклялся тогда, что если стану хоть когда-нибудь настоящим хирургом, всегда буду говорить больным и их родственникам одну только правду. А теперь о тебе. - Он хмуро провел ладонью по колючей щеке. - Врать не намерен. Пока раны не заживут, трудно говорить, будешь летать или нет, дорогой Федор Васильевич. Вот есть у тебя где-то дом, жена, дети.

- Еще не успел нажить, - грустно вздохнул раненый, - только старики.

- Ах да... двадцать три года... - понимающе закивал Коваленко. Однако дело не только в этом. Идет большая губительная война, и ты на ней пролил кровь. За них, за стариков своих, пролил и за тысячи других людей, о существовании которых даже не догадываешься.

Если обратиться к теории вероятностей, то кто его знает, быть может, тот самый "юнкере", который должен был сбросить бомбы на этот госпиталь, тобою был сбит где-то в окрестностях Вязьмы или Гжатска. Значит, ты и так уже много сделал на этой войне, дорогой товарищ майор.

Так зачем же впадать в пессимизм? Ждать, ждать и ждать, Федор Васильевич. У летчика-истребителя должны быть крепкими нервы. Что же касается ворчливого старика Коваленко, то будьте уверены, он все сделает, чтобы вернуть вас в кабину истребителя.

- Спасибо, Андрей Иванович, - тихо поблагодарил его майор Нырко.

3

Глубокой ночью в госпиталь прибыла очередная партия раненых. В зыбучей полуночной темноте из крытых брезентом ЗИСов санитары выгружали носилки. Работали молча и быстро. Кто-то засветил фонарик, и тотчас же раздался предостерегающий голос:

- Ты что, Рапохин? Очумел разве? Не слышишь, фриц на верхотуре ухает. Фугасочку оттуда в одну тонну скинет - пи от тебя, ни от госпиталя ничего пе останется.

Фонарик погас, а тот же голос, но уже с угасшими нотками возмущеппя, обратился к кому-то из раненых:

- Лейтенант, а лейтенант, тебя что же, под самой Вязьмой ранило? Ну и докатились. Это же вы прямую дорогу на Москву Гитлеру открыли.

- Тебя среди пас не было, защитпик отечества, - зло откликнулся с носилок ранетшй. - Только поэтому и докатились.

Кому-то при разгрузке причинили, очевидно, боль, и молодой стонущий голос разнесся по всей округе. Вскоре все стихло, и майор Нырко заснул.

Когда он очнулся, было уже утро и свет ясного осенпего дня лез в комнату сквозь отдернутую занавеску.

Перед ним стояла в свежем белом халатике и высокой наколке молоденькая сестра Лиза, худенькая, узколицая, с большими сияющими голубыми глазами, которые никакая бессонница не в силах была затуманить. Пырко прозвал её Стрелкой. Когда он впервые её так окликнул, девушка остановилась и озадаченно спросила:

- Стрелка? А почему, собственно, стрелка?

- Да разве не понимаешь? - безобидно рассмеялся Пырко. - Ты же вся состоишь из стрелок. Брови прямые, как стрелки, рот тоже стрелка, даже морщинки на лбу на стрелки похожи.

Девушке это поправилось, и она польщенно улыбнулась:

- Вот и зовите так. Обижаться не буду.

Сейчас она стояла перед ним, смущенно теребя узкий поясок на халате:

- Не знаю, как и начать, товарищ майор. Зашиваемся мы с ранеными. Ночью столько подбросили. Подполковник медслужбы Коваленко поручил вас спросить, не станете ли возражать, если мы в вашу комнатку ещё одну койку поставим. Только на время, дня на три-четыре, не больше.

Нырко глубоко вздохнул:

- Чего же спрашивать. Если надо, так ставьте.

Так, в бывшей детской, отведенной для раненого летчика, появился ещё один жилец, интендант второго ранга Аркадий Петрович Птицын, человек в возрасте, с краевым добродушным, весьма полным лицом, толстыми губами и рыхлым подбородком. "Эка, каким меня толстяком судьба наградила", усмехнулся про себя Нырко, внимательно разглядывая соседа. И так как от природы Федор Васильевич был человеком любознательным, то уже несколько минут спустя он затеял ознакомительный разговор.

Жизнь устроена так, что на вокзале в ожидании поезда, на аэродроме в ожидании погоды, и тем более в госпитальной палате в ожидании выздоровления человек быстрее познает человека, чем в каких-либо иных, производственных отношениях. Интендант Птицын оказался до крайности словоохотливым. Начав говорить, он уже никак не мог остановиться. Сначала майор Нырко слушал его с интересом и нередко совершенно искренне хохотал над рассказанными историями, но потом Птицын стал повторяться, и летчик попросту устал от его красноречия. А интендант, ничего не замечая, в пятый раз передавал одну и ту же историю о четырех цистернах вина.

- Понимаете, майор, это же просто жуть! - восклицал оп, потрясая коротко остриженной головой. - Четыре вагона с вином, да не с каким-нибудь, а с кахетинским. Привезли их в Тулу и уже разгружать собирались, как вдруг тревога. Паровозы противными голосами как завоют! Сущая тебе зубная боль! Потом репродукторы заголосили: "Граждане! Над городом появился вражеский самолет". Еще две минуты прошло, а диктор уже новое:

"Спокойно, граждане! Фашистский самолет полетел дальше, в сторону Орла". У меня уже от сердца отлегло".

"Переливайте кахетинское в автоцистерны!" - приказываю. Да только успел сказать, как вдруг над станцией, едят тебя мухи с комарами, пять "юнкерсов". Стали они в этот самый пелепг, как он по-вашему,по-авиационному зовется, и давай бомбить. Матушки мои, что там делалось.

Жуть. Одна бомба как ахнет в мои вагоны. Только одно воспоминание от кахетинского. А какое было вино, ах, какое вино! Я же вез его на годовщину дивизии, три дня от полковника иа командировку в Москву получил. А когда комдив узнал об этом печальном финале, три шкуры обещался с меня содрать. И содрал бы, если бы не это случайное ранение в голень при артналете.

Птицын складывал свои губы бантиком и долго причмокивал. Майор несколько раз откровенно зевал, давая соседу понять, что его рассказы уже изрядно ему надоели, но Птицын не умолкал. Его словно прорвало. Он говорил и говорил без аередышки, сопровождая речь бурпыми жестами. Тогда, чтобы заглушить монотонный голос соседа, Нырко начинал хрипло напевать одну и туже песенку, умышленно коверкая мотив:

А я иду и вспоминаю,

И дремлет улица ночная,

Но огонек в твоом окне

Опять, опять напомнил мне

О мирных днях и о весне.

Это спасало. Птицын обиженно умолкал и отворачивался к стенке. Но, вдоволь наговорившись, он быстро засыпал, и тогда на всю палату раздавался удручающий храп. Однажды он заметил, каким грустным и пристальным взглядом проводил майор Нырко уходившую с подносом в руках из палаты медсестру Лизу. В масленых глазах интенданта заиграли бесенята:

- Что, майор, нравится? Изумительная девка, едят се мухи с комарами. Честное слово, если бы не проклятый осколок в голени, я бы за ней и в свои сорок пять поухаживал. А вы? Вы бы нет? Да, если бы не ваша загипсованная ножка, она бы первая вам на шею, такому красавцу, бросплась.

- Зачем, - сказал Нырко, и губы его горько покрикились. - Зачем это нелепое донжуанство. И себе, и ей только в душу плюнуть?

- Как зачем? - вспылил Птицын. - Да вы что же?

Не от мира сего? Или забыли, что в доброй студенческой песенке поется: "Наша жизнь коротка, все уносит с собой, проведемте ж, друзья, эту ночь веселее".

- Веселей, - поправил майор.

- Ну, пусть, - охотно согласился интендант. - Но ведь это же песня мирного времени. А мы на войне, да ещё на какой. Где каждую минуту погибнуть можно. И трудно сказать, на кого смерть навалится раньте. На меня, когда я продовольствие и боеприпасы на передовую транспортирую во главе автоколонны, или на вас, когда вы идете в бой.

- У меня все-таки шансов больше оказаться в её власти, - усмехнулся майор.

Птицын поднял широкие пухлые ладони:

- Не спорю, не спорю! Но и я не застрахованный.

Так в чем же дело? Если рядом отзывчивые мягкие руки и податливые губы, неужели бы вы, воздушный боец, остановились?

- Не знаю, - хмуро произнес Нырко. - Честное слово, не знаю, как бы я поступил, если бы кто-то даже бросился мне на шею, по только убежден, что большая чистая любовь может быть у человека только раз в жизни. Один только раз. И за неё можно шагнуть в огонь.

Птицын яростно захлопал в ладони.

- Что? - захохотал он. - Один раз в жизни! Нет, вы только поглядите на этого чудака. Натуральный карась-идеалист, едят меня мухи с комарами. Хотя постойте, - он вдруг запнулся и посерьезнел: - Ах да, как же я смог забыть... ведь вам только двадцать три, а в эти годы порою все воспринимается в розовом свете. Ну, что касается меня, то я свой Рубикон давно ужа перешел.

Нырко не ответил. Он лежал неподвижно, глядя открытыми глазами на разрисованный незатейливыми виньетками потолок, думал о своей судьбе. "А все-таки нельзя обижаться на этого толстяка. В одном он совершенно прав. Жизнь невозможна без любви, даже сейчас, в эту пору, когда ты каждый день ходишь под смертью. А у тебя, Федор? Разве не любовь наполнила всю твою жизнь возвышенным содержанием, дала второе дыхание в воздушных боях. Как много в жизни военного летчика, по-настоящему преданного небу, безраздельно срастившегося со своим звонкоголосым истребителем, элемента случайности! Случайный досрочный отпуск из-за того, что эскадрилья не получила новых самолетов И-15 бис, случайная (тогда ещё не говорили "горящая") путевка в Кисловодск, случайная встреча на танцплощадке и первый случайный поцелуй у затемненного санаторного корпуса с обещанием "завтра обязательно встретиться".

Он тогда нелепо пошутил:

- Послушай, Лина, у тебя нос холодный-холодный.

- Так бывает у самых верных. У тех, кто умеет любить, - промолвила она. - Сколько тебе, Федя?

- Двадцать два, - ответил старший лейтенант Нырко.

- А мне двадцать один. Но я гораздо тебя старше.

- Почему?

- Потому что я уже была замужем.

- Ты? - Да, я.

- Значит, ты не относишься к племени самых верных, если разлюбила своего мужа, - обиженно заметил он.

- А разве можно жить, если один прожитый день кашется тебе годом, сказала она с вызовом и заплакала.

В ту ночь они не вернулись в санаторий. Только на завтраке их увидели соседи по палатам. Они смело сели за один стол, беспрестанно переглядывались и без слов улыбались, разговаривая одними глазами. И уже понимал молодой командир эскадрильи Федор Нырко, что навсегда связывает судьбу с этой зеленоглазой, немножко застезчивой в своей прямоте женщиной и ни за что не вернется без неё в далекий от Кисловодска авиагарнизон.

- Ты вот что, Лина, - степенно говорил он ломающимся баском. - Вещичек с собой у тебя много?

- Да откуда же? - краснея ответила она. - Один чемодан. Только для чего тебе это?

- А для того, что завтра я беру два билета на гражданский самолет, и баста. В Мпнск летим, а там и к моему месту службы.

- Федя, - остановила она его, глядя яа старшого лейтенанта восторженными глазами. - Я никуда с тобой не поеду. Разве так можно - сразу после первой встречи? А вдруг все это непрочно.

Он вывел её из столовой, взял под руку. У большой, яркой от летних цветов клумбы они сели на скамейку.

На деревянной её спинке чей-то перочинный ножичек старательно вырезал: "Оля + Сережа = любовь навек".

- Откуда ты знаешь, какая я, - промолвила Лина. - Одна случайная встреча, и только...

- А холодный нос, который является символом верпости?

- Так это же я сама придумала.

- Знаешь что, Лина? - Федор ребром ладони ударил себя по коленке. - Я сразу почувствовал: такая, как ты, лгать не сможет. И потом, о нас, о летчиках, и так много ходит легенд, что мы влюбляемся с первого взгляда и после первого вальса на санаторной танцплощадке ведем хорошенькую девушку в загс... Так я хочу ещё раз подтвердить этот тезис. - Он вдруг задумался, глядя вдаль на верхушки темно-зеленых гор. - Наш командир полка майор Костромин любил говорить: "Можно женщину знать час и не ошибиться, а можно десять лет примериваться и жениться на мегере". Между прочим, он со своей Степанидой Александровной на полустанке в ожидании поезда познакомился. И сразу увез.

Лина носком белой туфли чертила песок.

- А финал? - спросила она.

- Двадцать лет семейного счастья и четверо детей - вот тебе и финал. Так что сдавайся!

- Мне что же - рассматривать это как предложение? - засмеялась она.

- Нет, подожди, - встрепенулся старший лейтенант Нырко. - Если уж делать предложение, то только так. - Он перепрыгнул через цементный ободок, окружающий клумбу, и стал бесцеремонно обламывать красные и белые гладиолусы.

- Сумасшедший! - закричала Лина. - Тебя же на гауптвахту посадят.

- Отсижу, - выкрикнул Федор.

- Из санатория выпишут.

- Переживем, Линочка, и это несчастье, тем более что до окончания путевки два дня осталось, - хохотал он, собирая цветы в букет.

- Да постой, ты видишь, к тебе и на салюм деле дез-гурный врач спешит.

Нырко поднял голову и увидел, что от парадного подъезда их корпуса к нему, спотыкаясь, бежит дежурный врач, пожилой Федор Федорович, с которым они шутя всегда именовали друг друга "тезками", - бежит, поправляя спадающее с подслеповатых глаз пенсне.

- Да. Действительно, влип, - пробормотал Нырко. - Вот уж перед кем неудобно, так неудобно. Старый интеллигент!

Еле переводя дыхание, дежурный врач остановился у самой клумбы и, не обращая никакого внимания на побледневшую, растерянную Лину, трясущимися губами пробормотал:

- Федор Васильевич, голубчик, тезка, да как же так!

Нырко стыдливо опустил нарядный букет:

- Федор Федорович, извините... тут случай экстраординарный вышел, вот я и посвоевольничал.

Но врач не обратил никакого внимания на его виноватый оправдывающийся вид.

- Вы про цветы? Да какие уж тут могут быть цветы! Война началась, Федор Васильевич!

Двадцать восьмого июня, на седьмой день войны, когда войска фронта уже отступали на восток, в полку Костромина, перебазировавшемся под Могилев, две трети летчиков были "безлошадными". Одни из них потеряли самолеты в неравных воздушных боях и на попутных машинах добрались до родного полка с одним парашютом, а то и без оного, у других истребители сгорели прямо на самолетных стоянках во время налетов вражеской авиации. Нырко был в числе нескольких пилотов, которым удалось сохранить материальную часть. Под вечер он ушел на боевое задание вместе с летчиками Кропотовым и Ершовым. Надо было прикрыть целый косяк маломаневренных и малоскоростных бомбардировщиков СБ, летавших бомбить вражескую переправу. Как ни странно, но в небе "мессершмиттов" не оказалось, и воздушных боев вести не пришлось. Но при отходе от цели зенитным огнем были подбиты самолеты обеих его ведомых. Кропотов и Ершов сели на запасной аэродром, а Нырко спокойно продолжал полет на основной. Мотор его маленького широколобого "ишачка" работал чисто, в баках оставалось достаточно горючего, боекомплект он но расходовал совсем. Высокое небо с легкими перистыми облачками слепило глаза и навевало успокоение. Даже верить не хотелось, что всего лишь четверть часа назад он видел истерзанную землю и разрывы от бомб, сброшенных опекаемыми им СБ на вражескую переправу. Он уже лидел панораму аэродрома и небольшую кучку людей у порога штабной землянки. Они ожесточенно размахивали руками. Затем подряд три красные ракеты ушли в зенит, и это было предупреждением об опасности и запрещением посадки. Нырко поднял нос истребителя и стал беспокойно осматривать небо. Впереди над собой он увидел звено двухмоторных "юнкерсов", летевших в красивом плотном строю. Вечернее солнце отблесками отскакивало от остекленных плексигласом кабин. Дыбились высокие, белым дюралем покрытые кили с четко впечатанной свастикой.