Импровиз. Магия менестреля

— Дом Зелёного Коня. Тоже вассал.

— А с медведкой?

— Дом Медной Медведки. Их должно быть два брата. Погодки. Тоже вассалы «барсов».

— Мне кажется, об остальных и упоминать нет смысла?

— Можете поверить мне на слово. Все собравшиеся здесь праны, богатые и бедные, именитые и не очень, связаны вассальной присягой с Домом Серебряного Барса.

— И зачем они здесь?

— Вот этого, святой отец, я вам сказать не могу.

— Зачем же тогда, сын мой, ты привлёк к ним моё внимание?

— Да просто так, святой отец, — усмехнулся Жако. — Надо же о чём-то поговорить, пока стражники открывают ворота.

— Ты думаешь? — начал Сабан и осекся.

Открылась небольшая потайная дверка, «врезанная» в городские ворота, оттуда вышел стражник с нашивками десятника и громкими криками принялся отгонять от входа крестьян с подводами. Получалось не очень хорошо. Несмотря на его напор и желание черни показать лояльность к даже самой мелкой власти, телеги вместо движения ёрзали туда-сюда. Лошади ржали, налегали на постромки и бешено вращали глазами, не понимая, чего от них хотят. Один воз сильно подвинулся назад, сломав оглоблю стоявшей за ним телеги. Крики от этого только усилились. Тем временем заскрипели створки ворот — на каждую из налегало по четыре стражника. Медленно — окованные сталью дубовые доски не так просто ворочать — они распахнулись, открывая въезд в город. Тележные врата были в Аркайле самые широкие и не защищались барбаканом — их, как и венчавшую вход башню, стоили уже в те годы, когда державы северного материка научились заканчивать войны в чистом поле, изнуряя после проигравшую сторону контрибуцией и аннексией территорий. Времена захвата городов остались в далёком прошлом. По той же самой причине мост через защитный ров не делали подъемным. Если враг подступит, его можно обложить вязанками с хворостом, облить маслом и сжечь.

Под крики десятника вперёд выдвинулись благородные праны. Телеги отогнать не удалось, но получилось сдвинуть таким образом, чтобы между ними и обочиной могли проехать два всадника в ряд.

Жако вскочил на ноги.

— Прошу простить, святой отец, я побегу. Может, удастся что-то подслушать, — подмигнул он удивлённому отцу Сабану.

— Грех это, сын мой.

— Ничего, Вседержитель мне его простит. — Бывший купец задержался на миг. — А скажите, святой отец, ведь, если ты хотел убить человека, но передумал, это зачтётся при входе в Горние Сады?

— Желать смерти ближнему своему — само по себе грех, — покачал головой священник. — Но если подумать, то — да. Зачтётся. Убийство — второй смертный грех после идолопоклонства.

— Спасибо, святой отец. Значит, такую малость, как подслушивание или подглядывание, святой Микал мне по любому простит. Благословите, святой отец.

Жако склонил голову и отец Сабан наложил ему ладони на темя ещё до того, как успел сообразить, что его собеседник не исповедовался и, скорее всего, не постился до того. Хотя нет. Постился, судя во внешнему виду, наверняка. А вот не исповедовался, это точно.

— Благословляю тебя, сын мой, на добрые поступки и праведную жизнь от этого рассвета до заката сего дня.

— Благодарю, святой отец, — оборванец ещё раз поклонился, на этот раз изысканно, будто и сам бы благородным праном, а потом кинулся к мосту, на который входила уже последняя парочка вассалов Серебряного Барса. Те самые братья погодки из Дома Медной Медведки.

Пристроился сзади на расстоянии, достаточном, чтобы слышать беспечную беседу, но за пределами досягаемости подкованного копыта.

«Зачем Чёрный Джа передал мне заказ на убийство этого монаха? — думал он при этом. — Понимаю, что он долго жил при дворе — духовник Лазаля… Но он же за все эти годы не удосужился даже разобраться во взаимоотношениях Домов. Или удосужился, но очень хорошо это срывает? Тогда надо признать, что он лицедей, не хуже меня. В любом случае, Чёрный Джа должен понимать, что я не берусь за любую работу. Даже если за неё платят две сотни «лошадок». Кстати, кто же мог отвалить такую уйму золота за монаха, собирающего милостыню? Ладно, об это позже. Что там болтают братья альт Беллы из Дома Медной Медведки?»

Он навострил уши.

Собственно, слушать было нечего. О чём могут болтать молодые самоуверенные праны из провинции, явившиеся в столицу на службу герцогу.

— Мундир закажу с золотым шитьём, — мечтательно говорил младший, розовощёкий и курносый, Клар альт Белл. — Ты же знаешь, какие в Аркайле красотки? Со всех концов папаши свозят сюда девиц на выданье, каждая мечтает познакомиться с гвардейцем.

— Ты что, братец, жениться собрался? — хохотнул, запрокидывая к нему остроконечную бородку, Вест альт Белл. — Не рановато ли?

— Да куда мне жениться, братец! Я ещё не нагулялся. Я рассчитываю свести близкое знакомство с несколькими десятками молодых и прекрасных пран, прежде чем задумаюсь о венце и алтаре.

— Ты-то?

— Я, а что? И ещё я хочу драться на дуэлях! Это же Аркайл! Ту все дерутся! Особенно гвардейцы!

— Во-первых, ты ещё не гвардеец. А во-вторых, если ты такой отчаянный бретёр и сердцеед, что ж ты побоялся свести знакомство с той красоткой? Ну, помнишь красавицу с глазами зелёными, как смарагды?

— На постоялом дворе?

— На нём, на нём. Ты же грудь выпячивал, как голубь. А потом сел тихонько на лавку и в баранью ногу вцепился так, будто месяц голодал.

— А… Ну, так… Ты видел её слуг? Головорезы!

— Головорезы? Но они же простолюдины, а ты — благородный пран!

— И что, мне надо было их вызвать на дуэль?

— Отхлестать ножнами от шпаги! — Явно потешался Вест альт Белл. — А потом пригласить прекрасную прану за наш стол.

— А что же ты не отхлестал их ножнами?

— У меня нет обыкновения — вмешиваться в личную жизнь младшего братишки…

Они как раз миновали мрачную громаду надвратной башни. Стражники, сжимавшие протазаны, благоговейно взирали на пранов и очень подозрительно на грязного оборванца, пристроившегося в хвост их коней.

Но тут загрохотали крестьянские подводы. Заскрипели плохо смазанные оси. Послышалась отчаянная ругань — телегу со сломанной оглоблей решили убрать с дороги, а её возница отчаянно сопротивлялся. Под шумок Жако скользнул под самой мордой, отчаянно жалея, что не сможет дальше подслушивать разговор братьев альт Беллов. Уж очень их восхищение зелёными глазами напоминало слова его знакомого мага-музыканта, покинувшего берега Аркайла не так давно. Обладательница зелёных глаз, которая свела с ума великого менестреля, тоже исчезла неделю назад. Не исключено, что дослушав болтовню Веста и Клара, удалось бы, самое малое, узнать направление, в котором она уехала и кто её сопровождал. Конечно, он не обещал Лансу альт Грегору следить за праной его сердца, но полагал, что дружеские чувства обязывают его делать это, пусть и тайком от менестреля.

Но история о смарагдовых глазах может быть простым совпадением. Гораздо интереснее другое — вассалы Дома Серебряного Барса съезжаются со всей округе, чтобы служить в гвардии. А капитаном гвардии, по странному стечению обстоятельств, не так давно стал Эйлия альт Ставос, наследник Дома Серебряного Барса и зять регентши, праны Леахи. Вот это уж точно не совпадение.

Вообще-то нет ничего удивительного в том, чтобы опираться на верных тебе людей. Шкипер набирает на корабль тех матросов, в умении которых уверен. Кондотьер отбирает в Роту тех солдат удачи, которые известны относительной, как для наёмника, честностью, отвагой и мужеством. Даже десятник городской стражи старается составить свой невеликий отряд из тех людей, за которых, по крайней мере, не будет потом стыдно. Но в последнее время так и хотелось видеть в любом поступке какой-то нездоровый смысл, пускай и спрятанный поглубже.

Хотя, с другой стороны, зачем ему это? Наёмный убийца должен выполнять свою работу. Причём так хорошо, чтобы заказчики стремились к нему. Тогда появляется возможность выбирать и поднимать стоимость своих услуг.

Ну, и спрашивается — зачем он пощадил этого старичка-монаха? Зачем собирается возвращать задаток? Возможно, придётся ругаться с Чёрным Джа.

Ладно, всякое пережили, переживём и это…

Возникает много вопросов, ответы на которых гораздо интереснее. Зачем кому-то смерть отца Сабана, бывшего четверть веком духовником герцога Лазаля? Он что-то знает? Или о чём-то догадывается? Или дело ещё в чём-то? Вот бы с этим разобраться. Можно получить бесценные сведения, а потом уже думать — как, кому и, главное, за сколько их продать. В любом случае, знакомство со стариком-священником пригодится. И выдуманная история о разорившемся купце, который желает начать жизнь сначала, будет очень кстати. Всегда можно будет воспользоваться гостеприимнымпредложением и прийти пожить в монастырь.

Внезапно краем глаза он уловил движение за спиной.

«Хвост»?

Шагая по малолюдным улицам Аркайла, наёмный убийца углубился довольно далеко. До рыночной площади оставался всего один квартал. В начале первой стражи здесь можно было встретить только торговцев — рыбников, зеленщиков, мясников, булочников и многих других. Рыночная площадь — огромное чрево Аркайла, призванное кормить многочисленных обитателей столицы. Здесь продавалось всё. От самых изысканных яств, которые доставлялись из-за моря или через горные перевалы Кевинала, до простой пищи, которая нужна черни — ремесленникам, слугам, грузчикам из порта, небогатым мещанам.

Герцог Лазаль однажды вздумал ограничить ввоз сыра и копчёностей из Кевинала и Айа-Багаана. Самому ему лекари давно запретили острое, солёное и копчёное — у его светлости жутко болели коленные суставы. Вот он и решил — ну кто в Аркайле будет страдать из-за вонючего, покрытого плесенью кевинальского сыра? Или копчёного морского угря с островов? Поэтому в очередной торговой войне с соседями герцог решил отказаться от странной и непонятной еды. Да не тут-то было! Взбунтовались праны, привыкшие к всяческим утончённым блюдам. А вслед за пранами на дыбы встали богатые купцы. Чуть до открытого бунта не дошло. Лазаль, отличавшийся суровостью нрава, вначале пообещал недовольным, что их закоптит и покроет плесенью в назидание другим, но потом поостыл и позволил торговать заграничными изысками. Только позволил их продавать не всем, кому в голову взбредёт, а лишь лавочникам, оплатившим особый налог. И не на рынке, а в чистых и опрятных лавках для богатых горожан. Подданные побурчали и согласились, с тех пор исправно пополняя казну — ведь купцы не дураки и деньги, потраченные на налог, возвращали увеличением цены.

К концу первой стражи на рынке будет вообще не протолкаться. Сплошным потоком хлынут хозяйки из малоимущих семей за покупками, кухарки и служанки богатых и благородных. Появятся нищие и попрошайки, музыканты и певцы, акробаты и жонглёры, карманники и мошенники. Затеряться в такой толпе — раз плюнуть. Беда в том, что ждать бурлящего многолюдья ещё долго.

Пролог. Ч. 3

Убийца пошёл беспечной походкой, чуть подволакивая левую ногу. Он как бы всем видом старался дать понять, что никуда не денется, что он весь простой, доступный и понятный, что каждый его шаг можно просчитать наперёд. Закашлялся, вытер губы кулаком. При этом на отполированной серебряной пластинке отлично разглядел идущего позади человека. Неприметная серая одежда. Ни бедная, ни богатая — приказчик средней руки или ремесленник, способный нанимать пару-тройку подмастерий. Русая бородка, каких в Аркайле у девяноста из сотни. На голове бурый пелеус. Наверное, он думал, что сливается с толпой. Возможно, не раз, не два и даже не десяток раз следил за людьми, которых служба Гвена альт Раста подозревала в злоумышлениях против короны.

Но он, по всей видимости, никогда не следил за наёмным убийцей, который по праву считается лучшим в Аркайле. А может, и не только в Аркайле.

Поиграем?

Поиграем…

Человек, называвший себя Жако, не ускорил шаг. Напротив, его походка стала ещё расхлябаннее, ленивее. Неторопливо выбрался на рынок, смешался с негустой толпой. Покрутился у лотка булочника, пока на него не прикрикнули, приняв за мелкого воришку. Приценился к солёной рыбе, развешанной на бечеве у другого лотка. Повернулся, пошёл обратно. Преследователь до сих пор показывал неплохие навыки. Он не дёрнулся, не стал поправлять сапоги, не свернул резко в сторону. Спокойно шагал навстречу Жако, едва не зацепив плечом. Через какое-то время, как показало серебряное зеркальце, купил пирожок с капустой и снова стал «на хвост».

Убийца вышел с площади на узкую улочку на задах собора святого Кельвеция. Здесь редко ходили люди — даже истово верующие горожане не долго выдерживали колокольный звон в такой близи, а потому часть домов всегда пустовала. Самые устойчивые покидали жилище через парадные двери, а «чёрными» пользовались только когда носили дрова. Возвышавшаяся по левую каменная стена, окружавшая собор, год зад обвалилась и сползла по глинистому склону. Стену-то подновили — главный храм Аркайла нужды в доброхотных даяниях не испытывал, — но кучу битого камня вперемешку с бурым глинозёмом убирать не спешили. Идеальное место для засады.

Оборванец нырнул во дворик брошенного дома. Он эти места, как, впрочем, и весь Аркайл, знал отлично. Калитку, повисшую на одной петле, даже не пришлось открывать. В закутке между забором и дровяным сараем высился в рост человека бурьян. Жако умел проходить сквозь заросли, не потревожив ни стебельки, ни листочка. Там и затаился.

Он успел досчитать до восьмидесяти восьми, когда услышал крадущиеся шаги преследователя. Сыщик приближался осторожно. И тут, опять же следовало отдать ему должное. Но Жако знал, что по следам его не обнаружить. По растрескавшейся грязи он умел ходить как кот, на цыпочках, не потревожив ни единого кусочка, напоминавшего битую черепицу.

«Ну, давай… Что ты решишь?»

Улочка просматривалась из конца в конец. Сыщику предстояло решить — опередил его преследуемый или спрятался где-то здесь. Похоже, этот выбор сильно его озадачил. Но, в конце концов, снова раздались шаги. Острожные, крадущиеся. Серая куртка мелькнула у калитки. Мгновение, другое, и человек оказался во дворе. Он застыл, сгорбившись и держа опущенной правую руку. Наверняка, в ней было оружие. Клинок скрывался в рукаве, а рукоять в ладони.

Жако недолго сомневался — брать ли живьём? Не надо. Пусть Гвен альт Раст утрётся и впредь более тщательно подбирает людей.

Метательный нож спорхнул с его пальцев и воткнулся сыщику как раз ниже уха, под край пелеуса.

Человек упал. Он был ещё жив, когда Жако выскользнул из бурьяна и вторым ножом перерезал ему горло.

Вот и всё. Кровь быстро впитывалась в сухую землю напополам с печной золой.

Быстрыми движениями Жако обшарил карманы покойного. Ничего важного не нашёл, как и предполагал. Охотничий нож, зажатый в кулаке. Кошелёк с пятью «башенками» и мелкой медью. Кремень с кресалом в тряпочке. Но не проверить нельзя. Вседержитель завещал — выживает тот, кто сам себя бережёт.

Изречение из Священного Писания пришло на ум как раз вовремя. В проулке едва слышно скрипнул сапог. Не хрустнул камушек, не топнула подошва, а именно скрипнул новый сапог.

Второй?

Ай, да пран Гвен! Хорошо всё-таки гоняет своих псов!

Нож сорвался с ладони Жако ещё до того, как человек появился из-за бревна, на котором висела калитка. Если сказать точнее, то они двинулись навстречу друг другу и у бревна встретились.

Не зная роста нового противника, Жако метал оружие наугад — коротышке он угодил бы в глаз, а длиннобудылому — в печень.

Его новый противник оказался человеком среднего роста. Похожий на ясеневый лист клинок вошёл на три пальца ниже правой ключицы. Раненый охнул и скрючился, хватаясь за грудь. В мановение ока Жако поравнялся с ним, ударил каблуком под колено, открытой ладонью по уху и воткнул нож, взятый у первого сыщика, чуть выше запястья, между локтевой и лучевой костьми, пригвождая руку к земле. Как и ожидалось, из разжавшихся пальцев выпал стилет — четырёхгранный, длиной в две с половиной пяди. А убийца, не останавливаясь, пнул поверженного врага промеж ног и от души приложил кулаком в зубы — аж заныли собственные косточки.

Теперь немножко подождать, пока незадачливый преследователь распробует вкус собственной крови. Заодно успокоить дыхание и сердцебиение. Жако подобрал стилет, проверил кончиком пальца его остроту и бережно подцепил сходящим почти на шило концом клинка краешек века пленника.

— Ты же понимаешь, что полностью в моей власти?

— Да-а… — сиплым голосом прошептал тот, стараясь не шевелиться, не моргать и даже, по возможности, дышать через раз.

— Как тебя зовут?

— Ант.

— Что за имя?

— Антол полностью.

— А! Хорошее имя. Ты знаешь, кто я?

— Да…

— Кто?

— Коло Щёголь. Убийца.

— Неправильно говоришь. Не Коло, а Коло. Мать моя была родом из Тер-Вериза… Впрочем, тебя это не касается. А вот то, что я — убийца, очень даже касается. Лучший в Аркайле, заметь, убийца. И этого пран Гвен не учёл, отправляя по моему следу двух недоумков. — Нажим на стилет чуть усилился. — Ещё не решил, выколоть тебе глаз или пришить на месте. Знаешь, длина твоего клинка вполне позволяет проверить — есть у тебя в голове мозги или нет?

— Не надо, пожалуйста…

— Что не надо? Ткнуть в глаз или в мозги? Судя по всему, второе для тебя было бы предпочтительнее — до сих пор ты же без них обходился. Вопрос в другом… — Тонкое остриё проткнуло веко и кольнуло неудачного сыщика под бровь. Выступила капелька крови. — Как пран Гвен воспримет моё послание лучше? В виде твоего трупа? Или ты послужишь говорящим письмом? Одноглазым говорящим письмом.

— Н-нет, н-не надо. Не убивайте меня. — От ужаса сыщик начал заикаться. — Я н-не знаю н-никакого прана Гвена… Н-ну, то есть знаю… Н-но я не работаю, н-на него…

— Да? — удивился Коло. — Это резко меняет дело? На кого же ты работаешь, родное сердце? — Кончик стилета шевелился, легонько, почти незаметно скользя вдоль глазницы раненого. Веко натянулось, но пока что кожа выдерживала. — Говори мне. Только не вздумай врать.

— Я… Я работаю на… Только не говорите ему, умоляю…

— Есть кто-то, кого ты сейчас боишься больше, чем меня?

— Д-да… Это — Чёрный Джа.

Коло от неожиданности отшатнулся, освободив многострадальное веко. Его поверженный враг заскулил и попытался отползти. Но пригвождённая к земле рука держала его, словно якорь купеческое судно.

— Куда? — Наёмный убийца сграбастал Анта за грудки, несколько раз чиркнул стилетом по щеке. — Разговор не окончен. Ты у меня теперь петь соловьём будешь.

— Всё скажу, всё… Только не убивай.

— Тебя спасёт только правда. Святая и чистая, как дыхание младенца. Так что же поручил вам мой давнишний друг и соратник по Гильдии, Чёрный Джа?

— Я не знаю. Я прикрывал. Он был главный! — Сыщик кивнул на убитого напарника.

— Как удобно! Мой друг знал всё, но мой друг погиб. Ай-яй-яй… Как неловко вышло. — Остриё стилета упёрлось раненому в левую ключицу, легко, как пёрышко, прошло вдоль грудины и направилось в низ живота. — Кажется, я передумал насчёт глаза. Глаз — это весомый довод для начальника тайного сыска. А для убеждения старшины Гильдии Убийц — мелковато. Я вот что подумал. Если найдут прихвостня Чёрного Джа, у которого мошонка к земле прибита, то этот случай будут в городе долго вспоминать. А что народу в радость, то надолго запоминается… Но ты не волнуйся. Долго мучиться не придётся. Грязь в рану попадёт, отрезать причандалы тебе не успеют — раньше загнёшься. А если я тебе язык вырежу, то Чёрный Джа ещё раньше тебя приткнёт. Он же не будет знать, выдал ты его под пытками или нет. Хотя, глядя на тебя, даже последний лопух скажет — выдал.

— Но я же не выдал… — пролепетал раненый.