Сезон отравленных плодов

– Не твое дело, – огрызается он, и Даша, насупившись, уходит.

Женя почти слышит тиканье, начавшийся неотвратимый отсчет до взрыва. Поэтому, когда в сарай заходит тетя Мила, она не удивляется. Илья сжимает губы, будто готовится к тому, что сейчас слова начнут вытягивать клещами.

Но тетя Мила начинает с Жени.

– Довольна? – кричит она, налившись злостью. Руки уперла в бока, загородила собой выход из сарая. – Дружки твои Илье морду раскрасили! Брату твоему! Не стыдно?

– Они мне не друзья… – отвечает Женя, но куда там, не перекричишь. Заткнулась, велит ей тетя Мила, заткнулась быстро, когда старшие говорят с тобой, Илья не дрался никогда, но стоило сюда приехать, как вот, нате. Познакомила его с дружками, называется, весь дом тебя терпит, мать с бабкой на цырлах ходят, как перед королевой, избаловали вконец.

Илья пробует вклиниться, но бесполезно, он же мотается вечно черт-те где, нет бы с Дашкой помогать, нет бы огород копать, нет бы гвоздь заколотить в конце концов, но лучше водяру жрать с местными обсосами, в два ночи припираться, думали, не слышу, во сколько вы домой являетесь? Думаешь, раз я молчу, то можно дальше так?

Тетя Мила придвигается, кажется, сейчас замахнется, треснет больно по лицу, и Женя вся сжимается, готовясь.

– Девочка, шестнадцать лет, со взрослыми парнями по ночам мотается. Ни стыда ни совести! Позор! Отец твой приедет, все расскажу ему, ты поняла?

Илья берет Женю за руку и встает, закрывает собой. Его пальцы холодные и влажные от мяса. Же-ня глядит в его широкую напряженную спину, изучает катышки на футболке, потрескавшуюся надпись «КиШ». Чуть ниже темный след – смазанная кровь, будто футболкой вытирали пальцы.

– Мам, дай пройти. – Он тихо говорит.

Сперва тетя Мила упрямится, затем нехотя шагает в сторону.

– Шлюха малолетняя, – бросает вслед.

Эти ее слова стегают Женю, кожа на спине расползается, обнажая плоть, яд растекается по телу. Высвободив руку, Женя спешит к калитке, не оборачивается на его голос, тихий и неуверенный, как полувздох. Задыхаясь, она идет к дальнему переулку, к дому-шкатулке, песок набирается в сандалии, колет между пальцами. Ей хочется, чтобы Илья пошел за ней, но она знает – слышит, – что дорога позади пуста. И, наверное, хорошо – ей очень стыдно перед ним, ведь кто она после вчерашнего, если не шлюха?

Лаиля Ильинична не задает вопросов. Наливая чай, она рассказывает, что медведки в огороде завелись, слышала бы ты, Женечка, как они скрипят из-под земли – жуть. Выходишь ночью на крыльцо (ты пей, пей и бери конфеты, вот эти повкуснее), а эти орут, джунгли просто. Всю морковь пожрали! Я в мае перекопала, что могла (и печенье ешь, ты не стесняйся), но все без толку. Одно расстройство. Пал Петрович посоветовал бутылку из-под шампанского вкопать, а внутрь мед положить. Я так и сделала, вот жду теперь, вдруг заберутся…

Женя кивает. Шмыгая, жует печенье, и ей все так же больно.

Когда она вернется, Илья, Даша и тетя Мила уже соберут вещи. Под сбивчивые, на полувыдохе, извинения мамы и причитания бабули они пойдут вниз по дороге к остановке – впереди вышагивает тетя Мила, светясь праведным гневом, дальше Даша, за ней Илья с тремя пакетами и рюкзаком. Он даже не обернется, Женя увидит это с дуба.

Он даже не захочет попрощаться. Женя его поймет. Она виновата. И она с самого начала знала, что это ненадолго: смех, танцы, клевые друзья. Когда звезды вдруг заслоняет приятно тяжелое тело, пахнущее стиральным порошком и водкой. Настолько горячее, что кожа до сих пор будто обожжена.

10

2000

август

Мамка орет на всю электричку. Она всегда говорит громко, но стоит ей разозлиться, так начинает голосить демонстративно, оглядывая сидящих и раздуваясь, как токующий глухарь. Другие пассажиры это чуют и правда с ней не связываются, лишь вздыхают.

Илья тоже молчит, он знает: начнешь ей возражать, и все затянется еще на два часа. Он замечает, как опадает в протяжном выдохе грудь бабки через проход от них. Как смотрит в их сторону мужчина, сидящий за маминой спиной. Как ржут подростки у выхода из вагона, и с каждой репликой матери их фырканье все громче. Даша с мамкой всего этого не видят и не слышат, но Илье хочется отсесть подальше, выйти или разбить башкой окно и вывалиться на пути и гравий.

– Да они там все друг друга стоят, – громыхает мама. – Мать вообще дура, квартиру в МММ просрала. Я ей говорю: чего ты у меня-то не спросила? Светка-то понятно, тоже дура дурой, ни хера не понимает, но у меня-то ты могла поинтересоваться? Я бы сразу сказала, что это пирамида. Я эти дела сразу вижу.

Даша кивает, слушает внимательно. От этого внимания мать разбухает еще больше, наливается спелой важностью.

– И дочка хамка, – продолжает. – Ты видела, Даш? Даже не попрощалась. Хотя у Светки всё так, она же размазня. Все у нее на шее – и муж ее, и дочь, вертят ей, как хотят. А надо с ними вот как! – Мама сжимает кулак, показывает Даше, Илье и всем, кто сидит у них за спинами. – Понятно? Дарья, вот так вот надо. Вот!

В вагон заходит мужик с тележкой, перекрикивает мать: семена, укроп, петрушка, салат айсберг, редис, смесь бордосская, средство от муравьев. Илья отворачивается к окну и смотрит через запятнанное ржавчиной, кисло пахнущее металлом стекло на проносящиеся мимо деревни, березовые рощи, переезды с гусеницами ожидающих машин. Но видит только Женино лицо, голубоватое в полевом подзвездном сумраке. Чувствует щекой ее дыхание, как тогда в сарае.

Ну и как оно, Кот у него спросил. Илья сперва не понял, а Кот криво улыбался и смотрел недобро. Борщ и Крученый тоже лыбились, и до Ильи дошло. «Как оно, с сеструхой-то? Рекомендуешь?» – повторил Кот.

Илья сунул ему в нос, потом сунули Илье, втроем на одного, хотя Кот сильный, справился бы и сам, наверное. Пинали Илью недолго. Потом забрали ключи от мотика и гаража, и всё.

Гондоны, сказал Илья им вслед, но они даже не обернулись.

Кто-то, наверное, видел, как они с Женей ушли на поле. Конечно, видел, ведь у клуба было столько народа. А он, придурок, об этом не подумал. Надо было сразу домой мотать. Ведь ясно же, что это бред, с двоюродной сестрой нельзя сосаться. Нельзя пялиться на ее губы, когда она говорит. Нельзя слизывать апельсин и водку с ее рта и языка, щупать грудь через комбинезон и пытаться стянуть его лямку (безуспешно, впрочем, комбез сидел как влитой, никак не стащить с лежащей Жени). Он думал, Женя оттолкнет ну или будет зажиматься, как Иванова из параллельного, – та слепила губы, хрен разомкнешь, все равно что с бревном сосаться. Но Женя отпихнула его, лишь когда он полез к молнии комбеза. Сказала, что домой пора. И потом они как-то тупо разбежались, будто поссорились, – быстро дошли до дома и пожелали друг другу спокойной ночи.

Илья долго не мог уснуть – сердце болезненно бахало, зацелованные губы ныли, член стоял, фиг успокоишь. Илья представлял, как мать и тетя Света обо всем узнают, и тонул в сладком ужасе вперемешку с любопытством. Утром он побродил по деревне, выбрел к гаражам, а там уже был Кот.

«Станц Удельная, – гнусавит машинист в динамик. – Следующ станц Люберц первая».

– Приезжайте еще, говорят, – сообщает мамка всей электричке. Дашка смеется. – Ага, приедем мы после такого, как же. Да лучше все лето в квартире сидеть.

Показывается контролер. Заметив его, мать умолкает, подхватывает вещи и с Дашей идет в другой вагон. Билеты она не покупает принципиально. «Кормить государство у нас денег нет, оно уже накормлено, вон наворовали сколько». Илья плетется за ними следом, стараясь не смотреть по сторонам. Не встречаться взглядом с другими пассажирами.

В тамбуре их все-таки встречает контролер, спрашивает, где билеты, хочет выписать штраф, но мать начинает голосить про двух детей, мать-одиночку, мужа, убитого в Чечне, сволочи, сволочи, и контролер отступает, выпускает их в распаренную солнечную наружу. Илья выходит первым.

Дома мать распахивает дверь Дашкиной комнаты, орет:

– Ты убралась перед отъездом? Я чё тебя просила? Я чё просила, спрашиваю?!

Это не новость, Дашка никогда не убирается. Она чернеет лицом, уносится к себе, а мать ложится на диван не раздеваясь, закрыв лицо локтем, другую руку свесив вниз.

– Как я замучилась с вами двумя. Что ж за жизнь такая, – протяжно стонет. Илья уходит в свою комнату, садится за английский. Он ни черта не понимает, текст пляшет, смысл ускользает, в груди на стыке ребер ноет и скребется, и воздуха как будто не хватает. Нет его, невозможно сделать полный вдох. А на стене в углу желтые потеки, как будто на нее нассали.

Илья ненавидит это.

Впервые он жалеет, что бросил секцию. Кинул бы вещи дома и пошел бы пострелял. Но назад уже дороги нет.

В стрелковой секции Илью любили. С некоторыми ребятами Илья до сих пор пересекается иногда после школы, когда у них нет тренировок. Он даже остался бы, если бы не тот случай с Улановым.

Уланову, корявому, щербатому, как Алик, Илья будто мешал жить, жег перцем в глазу. Стоило им встретиться, как Уланов начинал цепляться то к штанам Ильи, то к стойке, то к тому, как Илья отжимается. Но Илья легко ставил его на место, до мордобоя ни разу не доходило, поговорили и разошлись. И парни тоже над ним ржали, придурок же. Несколько раз выбрасывали в окно раздевалки улановские кроссовки, одни до сих пор висят на березе, фиг снимешь. Его никто не любит, и он не любит никого.

Но именно с ним Илью поставили в пару на практической стрельбе. Парни сочувственно хлопали по спине, типа держись, братан.

– Давненько не виделись, – сказал Уланов. Улыбался неприятно, как будто знал что-то гадкое, что-то, что сам Илья пока не видел. Как будто у Ильи говном обмазан лоб.

Уланов вышел на огневой рубеж, шел уверенно, спокойно. Илья даже подумал – пронесло, молча отстреляемся, но нет.

– Эй, Каменев, – сказал Уланов не так громко, чтобы слышали остальные, но достаточно, чтобы капать ядом через наушники. – Тут про маму твою новость.

Бах, бах, две цели крутятся на штанге. Илья не ответил, кликнул секундомером, а внутри катилась жаркая волна, сминала органы, сжигала вены. До матери Уланов еще не опускался.

Уланов перешел на последнюю позицию, выбил три из трех. Илья кликнул секундомером, кнопка промялась под пальцем.

– Разрядить, показать, – сказал дежурное.

Уланов выщелкнул магазин, положил его на бочку. Показал пистолет Илье, а сам заглянул в глаза и улыбнулся довольно.

– Вчера я видел, как она сосала тренеру, прикинь? – сказал.

А дальше само собой как-то вышло, Илья тогда не думал. Он просто вставил магазин и прижал дуло к подбородку Уланова. Хорошо, с предохранителя не снял.

– Повтори.

Уланов больше не улыбался, косился куда-то вниз, будто пытался увидеть пистолет.

– Каменев. – Тренер появился откуда-то сбоку, но слышно было плохо, будто издалека.

– Давай, повтори, чё сказал, – сказал Илья.

– Каменев, опусти. – Тренер осторожно перехватил пистолет за ствол, опустил, разрядил. Жестом велел Илье следовать за ним.

Илья положил наушники и очки на бочку, вышел в раздевалку. Думал, тренер будет орать, но тот спокойно предложил Илье самому уйти из клуба, по-хорошему – кому нужны эти комиссии и уголовные дела? Илья кивал, еще не осознавая быстрой смены статуса.

Когда тренер вышел, зашли друзья. «Илюха, эй», – слышалось вокруг. Илью трепали по плечу: «Ты как, Илюха, ты чего вдруг? Это же Уланов, чего ты, Уланова не знаешь? Он же придурок». Илья быстро переоделся, как-то отшутился и ушел. Весь вечер просидел у Макса, друга из соседнего дома, играли в «червяков» на его компе, потом долго стояли в подъезде, Макс курил, а Илья смотрел в заоконную дождливую тьму.

Самое хреновое, что он Уланову поверил. На долю секунды, но как можно вот так сорваться?

В общем, Илью вышибли. Он и до этого думал бросить: хотелось поступить сразу после выпуска, откосив от армии, найти подработку. И переехать в Москву. Зимой на соревнования идти пришлось, мамка все-таки его доклевала. Получил разряд, который она давно хотела. Но теперь-то все, он больше не пойдет в клуб. Его и не пустят, после такого-то. Да и нахуй эту стрельбу, он и так каждый день в Москву мотается, а еще уроки делать.

Скоро он свалит отсюда. Илья станет больше, чем Люберцы, больше, чем Москва. Он должен добиться успеха, иначе что? Иначе он – слабак? Чмо? Нет, он вытащит из говна себя, сестру и мать. Мир и свои цели Илья видел через прицел: один промах, и все схлопнется, он не доберет очков, скатится в турнирной таблице обратно в нищету, в люберецкую пятиэтажку, а там стареющие друганы, те, кто так и не поступил никуда, кто все просрал, и его медленно затянет в холодную трясину безнадеги. И мать будет орать: «Ну я же говорила, говорилажетебеяговорила…»

Совсем ты как папаша.

11

2000

август

Когда Даше исполнилось тринадцать, она впервые кончила.

Они с мамой приехали к бабушке на дачу, хоть мама и клялась, что в «той развалине» ноги ее не будет: ей не нравилось, что дом старый, холодный, и ночью по углам скребутся мыши. К тому же мама с бабушкой всегда ругались, и этот день не был исключением.

Началось все с того, что бабушка сказала маме посолить воду для макарон, а мама ответила, что солит макароны только после, когда они уже готовы. Все это скатилось к Дашиному папе и отцу Ильи, сплошь алкаши и наркоманы, ты никогда никого не слушала, кого только ни приводила к нам домой, боже, боже! Крольчиха – тетя Света – пыталась их помирить, а Даша устала это слушать и поднялась на второй этаж. Там пахло пылью, старым деревом, бумагой. Обои были разрисованы цветными карандашами – наверное, Женей. Наскальная живопись от пола до низкого скругленного потолка: солнца, девочки в платьях, дома, машины, полусодранные наклейки от жвачек.

Женя стояла к Даше боком, застегивала лифчик. Это завораживало – то, как косой синеватый свет касался ее кожи, полукружий тяжелых, совсем женских грудей, указывающих сосками вперед, узкой талии. Живота с большой родинкой у пупка. Живот чуть подрагивал от дыхания, и Даше вдруг захотелось влиться под Женину кожу. Она хотела быть с ней, а может, ею? Она не понимала.

Женя подняла взгляд и, заметив Дашу, повернулась к ней спиной. А Даша торопливо спустилась, будто увидела что-то стыдное и неприличное, хотя это было самым прекрасным из всего, что она помнила и знала.

Ночью Даша представила, как Женя склоняется над ней так, что ее груди покачиваются над Дашиным ртом, задевая губы сосками, а после ведет пальцами по животу – Даша это видела в одном из фильмов – и трогает ее внизу. И Даша трогала себя между ног, а после кончила.

Женя склонялась так к Илье, держала пакет с замороженным мясом на его глазу. Они не смотрели друг на друга, просто соприкасались телами – голое Женино плечо с рукавом его черной футболки. Но одно это – и тишина в сарае – дало Даше понять ее бесповоротный проигрыш. Сначала захотелось оттащить Женю, она же не для Ильи, он гадкий. Хотелось больно дернуть ее за руку, чтобы посмотрела и наконец увидела. Хотелось сказать: «Я слышала, как вы возвращались ночью. Ты знаешь, что у него девушка в школе есть? И не одна, а целых две, первую зовут Лена, вторую Лиза, блондинка и брюнетка, и обе не похожи на тебя».

«Дура малолетняя, – сказала мама про Женю, когда они ехали обратно в электричке. – Что из нее вырастет – не знаю». А Даша кивала, желая хотя бы так сделать им больно, – Жене, которая осталась за много километров ж/д путей, быстро удалялась, превращалась в незначительную, но все еще болезненную точку, и Илье, который дергался от каждого маминого слова, будто ему засаживали под ногти иглы. Щурил свои подбитые глаза.

Даше это нравилось. Да, мама, да, говорила она, чувствуя, как в груди распускается злой обжигающий цветок, как сладко становится от этой злости, а мама распалялась. Ей нравилось, когда ее слушали.

Вечером Даша отпрашивается к Ольке. Хватает две слойки в палатке с Винни-Пухом и рысцой бежит по Инициативной мимо рынка на Октябрьский проспект.

Оля живет в пятиэтажке напротив городского парка. Домофон не работает, но дверь кто-то уже отжал и подпер кирпичом, чтобы не закрывалась. Оля выглядывает после третьего звонка, в майке и трусах. Один глаз у нее с зеленым веком и густо прокрашенными ресницами, другой еще мал и бледен, короткие волосы взъерошены. На губах ярко-сливовая помада. Даше очень нравятся Олины губы – аккуратный, чуть брезгливый бантик.

– Я думала, ты через неделю вернешься. – Оля запускает Дашу внутрь.

Даша протягивает слойку, другую жует сама, стоя на коврике и не разуваясь, ждет.

– Мать, как обычно, поскандалила со всеми, – говорит.

Оля не удивлена. Она докрашивает глаз, мажет тональником прыщи на бледном, легко краснеющем и обгорающем лице, попутно шепчет: «Я тебе такое расскажу, ты просто охренеешь!» Откусывает слойку, влезает в джинсы, застегивает браслеты на плотных запястьях – руки у Оли большие, кость широкая, фигура спортивная. «Доска», как называет ее Дашина мать. «У вас компания досок, забор собрать можно».

Даша с Олей познакомились в первом классе. С тех пор они висят на телефоне каждый день, прочно соединенные проводами и невидимыми сигналами. Могут обсуждать что угодно, могут, не прерывая звонка, делать уроки, молчать. Они друг друга понимают и без слов.

Даша с Олей друг за друга горой. В том году Даша сцепилась с одной бабцой, та назвала Олю шалавой. Ну и получила, короче, Даша подкараулила ее у школы. Поговорила с ней, толкнула пару раз так, что бабца упала. Но до драки не дошло. С Дашей не связываются обычно.

Из кухни выглядывает Олина мама в халате в горох, в руке дымится сигарета.

– Дарья, привет. Суп с лапшой будешь?

– Мам, какой суп? Мы уже уходим. – Оля зашнуровывает кроссовки, резко затягивает узел. Курить хочет, это понятно. Даша тоже мнет в кармане сигарету – купила на рынке поштучно.

– Ну а вдруг Дарья голодная. – Олина мама выдыхает дым, указывает сигаретой на Дашины «камелоты». – Не запарилась в этих чоботах?

Все хорошо, отвечает Даша, хотя в «камелотах» и правда жарковато, носки промокли от пота. Но с сарафаном ботинки смотрятся круто. Чего не сделаешь во имя красоты.

«Камелоты» купила бабушка весной. Получив пенсию, она вызвонила маму. Мама ворчала, проклинала, но все же привезла Дашу в Москву. Бабушка отвела Дашу в Дом обуви, где та сама выбрала черные высокие ботинки на шнуровке, тяжелые, как гири, – модный восторг. Дома им с бабушкой, конечно, досталось: мама назвала Дашу «недоделанным скинхедом», все порывалась их выкинуть, кричала, чтобы «это говно» вернули в магазин, но бабушка устроила ответный скандал, совсем как встречный пал. Даша заревела, и маме пришлось отступить.

Теперь она просто фыркает при виде Даши в «камелотах». А Даша старается их не снимать и дома не оставлять. Один раз кошмар приснился: что вернулась из школы, а мать все-таки их выбросила, и остались только сиротливые растоптанные сапоги с солдатским плоским мысом.

– Муж твой будет большим человеком со связями, Даша. Я это видела сегодня, – говорит ей Олина мама напоследок. – Король Жезлов выпал. Может быть, военный.

Оля стонет и выталкивает Дашу из квартиры. Когда они выходят из подъезда, сразу закуривает, яростно чиркая дешевой зажигалкой, пытаясь высечь из нее язычок пламени и ругаясь, что потеряла «крикет».

Олина мама много ей разрешает: курить в подъезде (все равно будешь это делать, если захочешь, так она говорит), гулять допоздна, оставаться на ночь у друзей. Дашу пока вот так не отпускают, Дашина мама называет Олину маму ебанутой.

Еще Олина мама работает экстрасенсом: гадает на Таро и кофейной гуще, составляет натальные карты и говорит с душами умерших – недорого. В ее кухонный офис прокрадываются бабушки и девочки, дядьки в костюмах и женщины в слезах, они что-то шепчут, а Олина мама им спокойно отвечает, палит ладан и свечи, а иногда включает на стареньком кассетнике музыку монахов из Тибета. Что-то из этого срабатывает точно, потому что клиенты уходят довольными всегда. Это Даше нравится.

Папа у Оли воскресно-праздничный: у него своя семья. У Оли даже есть братья, один младше, другой старше, правда, они об Олином существовании не знают. И жена Олиного папы тоже не знает о ней. Оля говорит, что это хорошо, иначе жена бы его выгнала и папаша поселился бы у них. А он зануда, начал бы воспитывать.

Оля рассказывает, что замутила кое с кем, познакомились в бассейне. Ему восемнадцать, говорит она. Прикольный, с хорошим чувством юмора, звал погулять в центре Москвы. У него есть пирсинг в языке, так очень странно целоваться. Они два дня назад уже гуляли – с его друзьями, и Даша расстраивается. Тоже могла с ними поехать, но вместо этого сидела у бабушки на даче. Может, у того парня симпатичные друзья? Она сама еще ни с кем не встречалась, и ей ужасно завидно. Ей очень хочется кого-нибудь, просто чтобы выровнять ту разницу между собой и остальными. Она и так старше всех в классе, потому что пошла с семи лет и еще училась в четвертом, когда многие его перескакивали и отправлялись сразу в пятый.

На карусели на детской площадке за поликлиникой сидят Олины подруги. Круглолицая кудрявая Динара живет на полуподвальном этаже в Олином подъезде, она постарше Даши, после девятого ушла в путягу. Оля рассказывает ей о новом парне, все то же самое в подробностях, до пирсинга в языке. Динарка слушает, пьет алкоголь из черной банки, водит насмешливым взглядом между Дашей и Олей.

– Дашк, ты-то сосалась хоть раз? – спрашивает.

– А тебе что? – тут же встревает Оля, а Даша врет:

– Да.

– И как?