Секс, магия и психоделия

Так что эта книга — не об обычных преступниках, а о еретиках. Она не о «конфликте поколений», как это было бы представлено в популярном сверхупрощённом виде; она о религиозной гражданской войне — самой страшной из в христианском мире с тех времён, когда протестантизм отделился от римской церкви в эпоху позднего Средневековья. Она о двух противоположных взглядах, свойственных человечеству, и о том odium theologicum[21], что породило столкновение этих взглядов. Это, говоря короче, комментарий к знаменитому тысячестраничному тому авторства Эндрю Диксона Уайта «Борьба религии с наукой» (The History of the Warfare Between Science and Theology), вот только в данном случае ортодоксальная наука и ортодоксальная теология сражаются на одной стороне. Эти давние враги объединились против горстки радикалов, которые проникли в оба лагеря.

Никто — даже Ньют Гингрич[22] — не может быть настолько наивен, чтобы верить, что этот конфликт легко разрешится, как только всех еретиков пересажают в тюрьмы и заставят замолчать. Наши предки узнали — после того, как, по разным оценкам, сожгли от миллиона до девяти миллионов «ведьм» и, возможно, такое же количество собратьев-христиан с того момента, как в восьмом веке была учреждена инквизиция — что идеи не сжечь на костре. И точно так же не построишь достаточно быстро столько тюрем, чтобы заточить туда всех тех, кто каждый день присоединяется к исповедующим психоделическую веру в «лучшую жизнь посредством химических веществ». Это в особенности верно, потому что истинным сердцем Наркотической Революции — что почти никогда не упоминают на людях, но о чём подозревают очень многие — является и всегда являлся секс.

Параллели с «охотой на ведьм»

Первое открытое признание главенствующей роли секса в Психоделической Революции появилось в сентябрьском выпуске «Плейбоя» 1966 года, когда Тимоти Лири прямо заявил в интервью:

Воздействие на сексуальную жизнь — это, конечно, открытая, но только для своих, тайна ЛСД, о которой никто из нас не распостранялся в последние несколько лет. Для общества уже достаточно опасно высказывание о том, что ЛСД помогает людям обрести божество и помогает им найти себя. У вас уже неприятности, когда вы произносите это. А уж если вы объявите, что психоделический опыт в общем является сексуальным опытом, вы подставите свою голову под удар монолита, в котором объединены все пожилые люди среднего класса…

Сексуальный экстаз — основная причина нынешнего всплеска популярности ЛСД. Когда доктор Годдард, глава Управления по надзору в сфере пищевых продуктов и лекарственных средств, объявил на заседании Сената, что десять процентов студентов в наших высших учебных заведениях принимают ЛСД, вы задумались, почему они это делают? Конечно, они обретают Бога и смысл жизни, конечно, они находят себя; но неужели вы думаете, что секс — это не основная причина этого нарастающего социального бума в среде молодёжи? Уже нельзя исследовать ЛСД, оставив без внимания сексуальный экстаз, так же как нельзя исследовать ткани под микроскопом, оставив без внимания клетки…

Приём ЛСД, видите ли, это переживание ошеломляющего пробуждения; он высвобождает могучие, первобытные энергии, и одна из них — энергия полового влечения, которое является сильнейшим из влечений в органической жизни любого уровня.

Как только это признано, мы, очевидно, возвращаемся к дням Святой Инквизиции, ибо в точности такая двойная дьявольщина — наркотики и секс — была «преступлением» большинства из обвинённых в «ведьмовстве», сожжённых этим досточтимым институтом. Если почитать книгу Маргарет Мюррей «Ведьминские культы в Западной Европе» (The Witch‑Cult in Western Europe) или книгу Г. Рэтгрей-Тэйлора «Секс в истории» (Sex in History), обнаруживается, что в судебных процессах над ведьмами снова и снова появлялись одни и те же общие обвинения. Те же обвинения, практически без единого различия, встречаются в современных газетных статьях каждый раз, когда «коммуну» молодёжи накрывает полиция. Можно даже составить таблицу (см. таблицу 1, стр.72)

Как считает популярная школа историков-рационалистов этого века, не существовало никаких «ведьм», а Святая Инквизиция была лишь вспышкой паранойи среди блюдущих обет безбрачия римско-католических священников. Согласно ревизионистской теории доктора Маргарет Мюррей, «ведьмы» существовали — это были люди, поклонявшиеся дохристианскому рогатому божеству плодородия, более известному как Пан или Дионис — и «паранойя» церковников состояла лишь в укоренившемся религиозном ханжестве, заставившем их считать, что любая положительно относящаяся к сексу религия должна быть непременно вдохновлена дьяволом. Согласно преподобному Монтегю Саммерсу и прочим встающим на сторону католиков исследователям, пересматривающим ревизионистские взгляды доктора Мюррей, ведьмы были в итоге те ещё сатанистки, и получали удовольствие от всяческих убийств и злодеяний. Какова бы ни была правда относительно этих трагических судилищ четырёхсот- и пятисотлетней давности, очевидно, что такой же психологический шаблон проявляется и в нашей сегодняшней психоделической борьбе.[23]

Таблица 1

Этому шаблону можно дать множество определений, но в самой своей основе это конфликт между теми силами, которые Фрейд называл суперэго и идом. Суперэго — «строгий хозяин» эго, как называл его Фрейд — это ангел, стоящий на страже Эдема с огненным мечом; его архетипическое религиозное выражение находим в христианстве, наиболее общественно-ориентированной из всех религий, которая требует от каждого человека думать о других, прежде чем подумать о себе. Так называемый «ид» — первобытная нерафинированная сила самих инстинктов — это сила, которая отправляет нас к чёрному входу в Эдем в поисках другого способа туда проникнуть; его архетипическое религиозное выражение — это дионисийство, поклонение одурманивающим веществам, проникшее в Афины откуда-то с востока до начала истории Греции, приблизительно между 1000 и 900 годом до нашей эры. Германский философ Ницше сказал, что в наше время история приближается к тому, чтобы принять форму финального противоборства между Христом и Дионисом, и для сегодняшней Америки это звучит весьма справедливо. Преподобный Билли Грэм, классический «бледный христианин» — советник президентов, и в то же время доктор Тимоти Лири, дионисийский дух опьянения и блаженства, приговаривается к 40 годам тюрьмы, бежит из страны и снова оказывается схвачен.

Известный литературный критик Лесли Филдер не преувеличивал, когда писал:

Фактически я бы сказал, что именно этот конфликт поколений может быть назван практически химической войной — войной травокуров с алкашами. На самом деле, впрочем, куда точнее было бы назвать это религиозной войной — но только травокуры осознают, что корень вражды в религиозных воззрениях…

Наркотики всегда считались либо священными, либо дьявольскими. Наркотики на протяжении истории всплывали в связи с амулетами, волшебными зельями, таинствами церкви и дьявольскими оргиями. В более развитых обществах подобные совокупности представлений преобразуются в наше современное разграничение легальных опьяняющих веществ — хороших, и нелегальной наркоты — плохой. Но это лишь вопрос определений, даваемых обществом.

В материале «Плейбоя» о наркотиках, для которого высказывался профессор Филдер, Баба Рам Дасс (ранее бывший доктором Ричардом Альпертом) на это замечал следующее:

Совершенно верно. Каждая религия — это способ достичь определённого состояния сознания, и каждое общество основывается на какой-либо религии. Естественно, поскольку любое состояние сознания может быть вызвано с помощью конкретного вещества или группы веществ, вы обнаружите, что каждое общество допускает употребление одних веществ и яростно осуждает другие.

Пока идёт эта священная война, я пишу, как военный корреспондент, утопая в потоках пропаганды с обеих сторон. Я попытался собрать самые точные сведения из доступных относительно истинного воздействия различных веществ на сексуальное желание и сексуальные возможности. Поскольку здесь мы наряду с полем для научных исследований сталкиваемся с борьбой принципов законодательного и теологического характера, мало по какому вопросу мнения сходятся. Пытаться выяснить, как в действительности наркотик влияет на тело и разум в сегодняшней Америке — всё равно что пытаться выяснить, кто выстрелил первым в Уэйко или Руби-Ридж.[24] «Только Господу подлинно известно, и он не говорит нам». Всё, что может сделать объективный докладчик, следовательно, это донести до публики утверждения обеих сторон и дать читателям самим выбрать, кому можно верить.

Я попытался показать, что нынешний «психоделический геноцид» (как это назвал доктор Майкл Олдрич) — не единичное событие в истории. Мы проходили это много раз в прошлом (охота на ведьм — это всего лишь последний из значительных примеров) и из-за того, сколько эмоций с этим связано, подлинные факты (даже когда они смогут быть установлены) вряд ли изменят чьё-либо мнение.

Вы не признаёте это? Просто представьте себе, что случится, если будет доказано, что ЛСД так же опасно, как автомобили — то есть каждый год от ЛСД погибают 50 000 тысяч из нас. Любители кислоты тогда откажутся от этого наркотика? Таких будет не более, чем автовладельцев, которые отказались бы от своих машин несмотря на математически обоснованный риск; любители кислоты решат, как и владельцы машин, что ради преимуществ стоит пойти на статистический риск. Точно так же, если бы доказали, что марихуана исцеляет от рака, легализовал бы её Вашингтон? Если вы думаете, что ответ — «да», вы ошибаетесь. Уже существуют доказательства — мы приведём их ниже — того, что марихуана может быть действенна в борьбе со СПИДом, раком, головными болями, невралгией, депрессией и депрессивным психозом, бессонницей, потерей аппетита и что, более того, она может быть более эффективной, чем любое успокоительное из продающегося сегодня. Ничто из этого не преуменьшило odium theologicum, направленный против травы, в правительственных кругах.

В 1996 году, жители Калифорнии проголосовали за легализацию марихуаны для медицинского использования (в основном в случае СПИДа и рака) в случае предоставления рецепта от практикующего врача. Президент Билл Клинтон — второе имя которого, по иронии, Джефферсон — тут же объявил, что жители Калифорнии не имели права принимать решения касательно собственной жизни. Последующие громы из Вашингтона, в основном из Министерства юстиции, грозили врачам, которые выписывали рецепты на запретное растение. Два года спустя немногие храбрые и человеколюбивые врачи продолжают выписывать «дьявольский плевел» пациентам, которые, по-видимому, действительно нуждаются в этом, но большинство докторов боятся пойти на риск, скольким бы пациентам не грозила мучительная смерть. Это напоминает об одном суждении Г. Л. Менкена — что трусость является самым мощным фактором в человеческом поведении. У докторов её, похоже, больше чем у представителей большинства других профессий.

Итак: идёт религиозная война, и теологические предрассудки, а не научная объективность, определяют, что большинство публицистов напишут об этом предмете. Всё написанное уже само по себе является пропагандой военного времени. Тем не менее объективный исследователь может надеяться, что выцарапает немного правды из клубка самой оголтелой лжи, и это я и пытаюсь сделать. Я попытаюсь сообщить, что каждый из рассматриваемых в данной книге наркотиков, возможно, сделает с вашим половым влечением, и какие побочные эффекты (если таковые есть), возможно, будут это сопровождать. Что вы сделаете с этой информацией — это ваше дело, и вы будете делать это на свой страх и риск.

Конечно, весь религиозный аспект этой проблемы в целом в наши дни часто отрицается. У доктора Хьюстона Смита (Huston Smith), профессора религиоведения в Массачусетском технологическом институте, есть свой краткий способ ответить тем, кто утверждал, что наркотические переживания и религиозные переживания абсолютно различны и не связаны между собой. Он всего лишь просит таких скептиков прочитать два следующих автобиографических отрывка и решить, что из них — описание «трансцендентального» опыта с участием веществ, а что — описание «трансцендентального» опыта без участия веществ. Оба отрывка абсолютно типичны для «мистических» писаний прошлого и для сегодняшних психоделических рассказов. Что есть что?

Отрывок А

Внезапно я прорываюсь в обширную, новую, неописуемо прекрасную вселенную. Хотя я и пишу это более чем через год после случившегося, трепет удивления и изумления, благоговение перед откровением, погружение с головой во всепоглощающую волну чувств благодарности и блаженного ощущения чуда так свежи, а память о пережитом так ярка, как будто это происходило пять минут назад. И всё же передать что-либо посредством описания, которое даже и намекало бы на значительность, на чувство наивысшей реальности… кажется непосильной задачей. Знание, пропитавшее мою жизнь и повлиявшее на каждую её сторону, пришло мгновенно, и оно было исполнено такой мощью достоверности, что было невозможно, тогда или потом, сомневаться в его истинности.

Отрывок Б

Внезапно, без какого-либо предвестия, я обнаружил себя окутанным облаком цвета пламени. На мгновение я задумался о пламени… и в следующее мгновение я знал, что пламя было внутри меня. Сразу же после этого меня охватило чувство ликования, чувство невероятной радости, пришедшее вместе или почти вместе с умственным просветлением, которое невозможно описать. Помимо прочего, я не только лишь уверовал, но увидел, что вселенная состоит не из мёртвой материи, но напротив, является живой Личностью; я осознал для себя жизнь вечную… Я увидел, что все люди бессмертны; что вселенский порядок таков, что всё сущее, без всякого сомнения, трудится вместе на благо всех и каждого; что краеугольным принципом мироздания… является то, что мы называем любовью, и что счастье для всех и каждого в конечном итоге совершенно точно будет достигнуто.

Доктор Смит отмечает, что когда он первый раз предложил эту задачу своим студентам, неправильных ответов было в два раза больше, чем правильных. Чтобы предоставить читателю-скептику достаточную возможность здраво поразмышлять над этой задачей, не жульничая, я поместил ответ в одной из нижеследующих глав.

А тем, кто не видит никакой связи между сексом и религией, я предложу слова французского поэта одиннадцатого столетия Пьера Видаля: «Я думаю, я вижу Божество, когда смотрю на обнажённое тело моей дамы». Видаль, согласно его жизнеописаниям, прочитанным мной, даже не был под веществами, когда описывал это благочестивое чувство.

Интерлюдия.

Скатываясь к Вифлеему: история Леонарда

Подсевшие на марихуану держатся группами и предпочитают курить в компании других людей, нежели в одиночестве… Ощущается потеря чувства времени и утрата глубинного зрения… Происходит исчезновение большинства внутренних запретов и употребляющий (марихуану) ведёт себя так, как для него или неё вести себя в обычном состоянии даже не было бы и мысли… Жестокие преступления, такие как грабёж, насильственное вторжение, физическое насилие, изнасилование и убийство — обычное дело для людей под её воздействием, и обычно в таком состоянии человек пробует свой первый укол героина…

— «Злоупотребление наркотиками — путь в никуда» Департамент шерифа Грин-Каунти (штат Огайо), исправленное издание 1972 года

«Не против, если я подрочу?» — спросил Леонард. Его жена, сидевшая в кресле рядом с ним, улыбнулась — она привыкла к его эксцентричному поведению.

Но вот я только начинал узнавать о привычках Леонарда. «Прямо тут, в моей гостиной?» — задал глупый вопрос я.

«А почему нет?» — с подозрением спросил он. «У тебя ещё есть какие-то застарелые пуританские заскоки?»

Я не знал, что и ответить. Рядовой американец сказал бы Леонарду, что тот тронулся умом и выставил бы его за дверь, но я уже давно выступал на публике в защиту крайне правого либертарианства, гордящегося тем, что оно более радикально, чем левый анархизм. Я не хотел бы, чтобы стало известно, что мои субъективные предрассудки заставили ограничить чужую сексуальную свободу. «Ну, — начал я наугад, зная, что у меня была причина, но не в состоянии точно её вспомнить, — знаешь, дело в моих детях. Им всем ещё нет шести, и они рассказывают обо всём, что увидят. Когда они станут рассказывать соседским детишкам про то, как ты гонял лысого, а мы сидели и смотрели на это, история обрастёт престранными подробностями. Я готов к тому, что меня выгонят из города за мои причуды, но я не хочу неприятностей из-за твоих».

С моей точки зрения это звучало неубедительно, но Леонард тоже был ультралибертарианцем. Он понимающе кивнул. «Ага, — сказал он, — не стоит мне заставлять тебя расплачиваться за мой приход». Он поднялся с места. «Я зайду в толчок на несколько минут», — сказал он.

Для Леонарда — такого, каким он был в те дни — это был достаточно типичный опыт. В отличие от Джейн, чью историю я рассказывал в прелюдии, Леонард не был взрослым человеком с полностью сформированной и в целом устоявшейся структурой личности, когда началась Наркотическая Революция шестидесятых. Ему было, на самом деле, двенадцать лет от роду, когда доктор Тимоти Лири в 1959 году съел четыре волшебных гриба в городе Куэрнавака в Мексике, пережив то, как «закончилась игра пространства, закончилась игра времени и закончилась игра Тимоти Лири». Леонарду было всего 16 лет, когда Гарвардский университет попросил доктора Лири покинуть его стены, и ему было 18 лет, когда в 1965 приняли большинство законов против ЛСД — как раз тогда я познакомился с ним и его женой, двадцатидвухлетней выпускницей кафедры психологии Сандрой.

Леонард был парнишкой, чью юность многими способами формировали и направляли Наркотическая Революция, Сексуальная Революция и Политическая Революция, все они в те годы были в самом разгаре.

Леонард был анархистом, коммунистом, мистиком, немного фашистом, сторонником «социального кредита», технократом, сторонником аграрных реформ типа «назад к природе» и, что самое важное, сексуальным революционером, и всем этим он был в той или иной степени одновременно — или же так казалось, поскольку эти увлечения приходили и уходили так стремительно, что было похоже, что они обживают сферу его страстей одновременно. Он заявлял, также одновременно, что всем нужно жить на фермах и перекладывать работу на плечи машин, что мы должны жить в гармонии с природой и создавать более совершенные и мощные компьютеры, и что правительство должно обеспечивать покупательскую способность всем гражданам («социальный кредит»), нуждаются они в этом или нет (чтобы отвадить их от излишнего труда), и что правительства не должно существовать, потому что родоплеменное строение общества наилучшим образом отвечало нашей биологической приматской сути.

Естественно, у него был очень высокий IQ. Болваны не приходят к таким диковинным взглядам.

Самым главным, однако, Леонард полагал то, что наше «завравшееся общество» отлучило нас от наших истинных побуждений. В отличие от Фрейда, Райха, Маркузе и других, занявших схожую позицию, Леонард не считал, что ему известно, что на самом деле нами движет. Совсем напротив, он догматично противостоял любому догматизму по отношению к этому щекотливому вопросу; он настаивал на том, что наши истинные побуждения должны быть обнаружены. Он пытался обнаружить эти первичные инстинкты, делая всё, что запрещено обществом; если эксперимент ему нравился, значит, это был один из наших первичных инстинктов, если не нравился — это было извращением.

Хемингуэй, похоже, пользовался тем же эмпирическим подходом, когда написал, что «Благо» есть то, что делает тебя счастливым.

Я нравился Леонарду, потому что я был почти таким же запутавшимся человеком, как и он, ведь я бросил хорошую работу в большом городе, став трудиться за гроши в поте лица в газете маленького городка, лишь чтобы дать моим детям возможность расти ближе к природе. Ещё я верил в технократию, при этом в жизни убегая от неё, и благодаря своим правым взглядам я считал, что многие из его «фантастических» заявлений могли бы быть основой для более действенными социальных программам, чем те пилюли, что обычно прописывают обществу либералы.

И тем не менее я относился к его меняющимся сексуальным и наркотическим пристрастиям с некоторым сцептицизмом.

Однажды они со своей женой Сандрой заехали к нам по пути из колледжа, в котором учились, и он немедленно рассказал мне о своём последнем открытии в области первичных инстинктов. Он примерил кое-что из нижнего белья Сандры и ему понравилось. «Прямо сейчас на мне её трусики и пояс», — ликующе заявил он.

Никто бы не подумал. С виду он казался совершеннейшим студентом университета образца 1965 года — то есть он выглядел как очень небогатый ковбой. Его потрёпанные джинсы и рубашка уж точно не наводили на мысли о трансвестизме.

«И как оно?» Я задал вопрос настолько лишённым осуждения тоном, насколько был способен — таким, к какому я прибегал, когда брал интервью у членов Общества Джона Бёрча[25] для моей газеты.

«Заводит», — сказал он. «Каждый раз, когда я вспоминаю, что на мне надето, у меня начинает стоять».

В этой фазе он пробыл несколько месяцев. Каждый раз, когда я виделся с Леонардом и Сандрой, у него находились новые предметы женского нижнего белья, которыми он мог похвалиться. К тому времени они разработали систему: они вместе заходили в магазин женского белья, как идеальные молодые супруги — и никто не догадывался, что шёлковое белье с оборками, которое они покупали, на самом деле предназначалось для него.

Потом у Леонарда была анальная фаза. Ещё до «Майры Брекин-ридж» он решил, что существовал первобытный инстинкт, который требовал того, чтобы мужчин пидорасили женщины. (Ты читаешь это, Андреа Дворкин?)[26]

«Э, как вы это проделываете?» — спросил я, когда он хвастался этим свежайшим открытием.

«Бутылкой из-под кока-колы», — сказал он.

«Ага», — сказал я с задумчивым видом. «Точно не скажу, но тебе стоит почитать про ректальный пролапс в какой-нибудь медицинской книжке. По-моему, ты можешь вывернуть свой анус наружу и на самом деле повредить себе, используя таким образом бутылку. Вроде как там создаётся вакуум».

«Ой-ёй!» — вскричал он. «Может, поэтому у меня шла кровь в последний раз, когда мы это пробовали».

Сандра была всегда тихой и сдержанной, как и большинство выпускников кафедры психологии. Кроме того, что она помогала Леонарду с его различными сексуальными маниями, непохоже было, что у неё были какие-либо отличительные черты, выделяющие её среди миллиона других белых девушек-протестанток со Среднего Запада её возраста. Может быть, поэтому она ему и помогала.

«Ты был прав насчёт этого ректального пролапса», — сказал мне Леонард, когда я увиделся с ним в следующий раз. «Мы бросили бутылку из-под колы и купили один из этих модных вибраторов. Ух, блин — ух!»

Естественно, в конце концов Леонард и Сандра дошли и до оргии.

«Это было балдёжно», — сказал он мне потом. «У них был кокаин и я занюхивал и кончал, занюхивал и кончал всю ночь напролёт. Просто нахуй улёт!»

Перед тем, как читающий это побежит валяться в куче кокаина, которой хватит на год, позвольте мне напомнить, что Леонарду на тот момент было 18 лет.

Многие молодые мужчины примерно в этом возрасте (в течении нескольких лет) настолько же мультиоргазменны, насколько могут быть взрослые женщины, без кокаина.

Наркотические увлечения Леонарда были так же напоказ экспериментальны, как и его сексуальные похождения.

Какое-то время, когда я впервые встретил его, это была трава. Трава была вторым пришествием Христа. Она не только расширяла сознание, улучшала секс и была доказательством существования Бога, но и превращала всех без исключения куривших её в пацифистов. «Нам нужно только накурить всех и не будет никакой сраной Третьей Мировой Войны», — как-то раз заявил Леонард.

«Но "Ангелы Ада" выкуривают уйму травы, и они не такие уж и пацифисты», — осторожно заметил я. «А ещё был такой Хасан-и Саббах…»

«Ну, в этом что-то есть», — признал Леонард. «Некоторым людям надо выкурить куда больше травы, чем другим, прежде чем их начнёт расслаблять. И потом, "Ангелы" портят всё, мешая траву с бухлом, а это всегда обламывает кайф».

Вот это мне и нравилось в Леонарде. Он всегда выслушивал ваши доводы и даже обдумывал их, пусть и недолго. Он никогда не был по-настоящему безумен.

Потом, конечно, панацеей Леонарда стало ЛСД.

«Я ебал Сандру, — рассказывал он любому, кто готов был его выслушать, — и кислота перенесла моё сознание целиком в крайние полсантиметра головки моего пениса. Я был только этим — всего лишь этим кусочком плоти, целиком окружённым пиздой и пульсирующим от радости. А потом бах, и даже этого не стало. Я был нигде, и в то же время везде. Вот это в точности то, что индусы называют «самадхи» — единство с Всем Сущим».

Конечно, его мечтой было запустить кислоту в водопроводы города Вашингтона. «Даже Линдон Джонсон полюбит мир и прекратит убивать людей», — восторгался он.

Леонард пережил жуткую депрессию, когда в андеграундной прессе многократно написали, что ЛСД распадается на неактивные компоненты, будучи добавлен в проточную воду, на которую воздействует солнечный свет, и таким образом не будет эффективен в водопроводе. «Господи, — сказал он, — всё всегда сложнее, чем кажется. Нам придётся найти другой способ добраться до Джонсона».

Кровь бунтарей становится жиже, как однажды заметил Бернард Вулф; по прошествии нескольких лет мне приелась жизнь в маленьком городке и я снова начал искать работу в большом городе. Я переехал в Нью-Йорк и потерял связь с Леонардом и Сандрой.

Мы снова встретились — в кофейне в Ист-Виллидж. Его тогдашними страстями были кокаин и гомосексуальность.

«Я думаю, кокс разъёбывает мозги, — обеспокоенным тоном сообщил мне он, — но я остановлюсь до того, как он нанесёт мне серьёзный урон. Ты не представляешь, как он влияет на оргазм, малыш. Ой, боже, боже!»

Я спросил, женат ли он до сих пор на Сандре или нет.

«А, да, мужик, она по-прежнему моя матушка-ангел», — восторженно сказал он. «Мы трахаемся с одним и тем же парнем. Все троё, нюхаем и кончаем, нюхаем и кончаем всю ночь напролёт».

«И сие есть Царство Небесное», — посетила меня причудливая мысль. Шли годы, я стал старше; на дворе был 1972 год и оптимизм революционеров шестидесятых был всего лишь смешным воспоминанием. Однажды я был на почте в Чикаго и голос за моим правым плечом произнёс: «Боб Уилсон?»

Я повернулся и взглянул в лицо, которое не совсем узнал. При нём была новая борода, скромная одежда и немного лоска совершеннолетия — но оставалась одна черта. У него в глазах была искра, которую ни с чем не перепутаешь — блеск, который выдаёт человека, который до сих пор гонится за «истиной» и наконец ухватил «её» за полы «её» одежды и готовится овладеть ею всецело. «Леонард?» — спросил я.

«Да, — сказал он, — и я часто переживаю из-за дурного влияния, которое оказывал на тебя когда-то. Из-за тех ужасных вещей, которые я делал, и того, как упорно я пытался склонить других к тому, чтобы и они делали их!» (Ой-ёй, подумал я). «Но теперь я обрёл мир, я был вновь рождён посредством нашего Спасителя Иисуса Христа, и я…»

«Всегда приятно встретить старого приятеля, — быстро произнёс я, — но мне надо торопиться, чтобы успеть на поезд». Я уже бежал.

«Погоди, погоди, — сказал он, — возьми эту брошюру…» Я ещё видел, как шевелятся его губы, когда выскакивал в дверь.

2.

Рогатые божества и распаляющие зелья

Должно продавать его кому-то, святое имя любви… весь думая всё об этом, Этом зудящем, Всем целиком, удовольствии, за которое каждый её похвалит, деле, каким был порождён каждый, чтобы порождать… Закон джюнгерлей.

— Джеймс Джойс, «Поминки по Финнегану»

Человеческий мозг состоит из килограмма с лишним жижи, похожей на овсянку. (Более жёсткие, крахмальные мозги, которые можно увидеть в лабораториях или кино — мёртвые; остальные части тела выглядят такими же пластмассовыми после смерти). Внутри этой жижи — этого «заколдованного ткацкого станка», как называл её невролог сэр Чарльз Шеррингтон, этого «улья анархии», как более поэтично выразился романист Бернард Вулф — находятся несколько миллиардов отдельных клеток, каждая из которых может передавать электрический заряд любой другой, любой дюжине или тысяче других в любое время. Каждая такая электрическая цепь отмечает или отвечает на что-то, воздействующее на нервную систему либо изнутри, как это делают мышцы, железы или клетки, либо снаружи — вплоть до света звёзд в ночи.

Архитектор-поэт Бакминстер Фуллер подытоживает это в одном изящном, незабываемом парадоксальном высказывании: «Всё, что мы видим, — говорит он, — внутри наших собственных голов».

Таким образом, если человек был слеп от рождения, а его зрение было восстановлено в результате операции, он увидит совсем не то, что видим мы. Он увидит вихрящийся хаос, который, возможно, устрашит его; только постепенно, в течении месяцев, он научится с помощью врачей и медсестёр, ухаживающих за ним, видеть то же, что и мы. Мы не будем потчевать читателя неврологическими теориями, пытающимися объяснить, почему ЛСД ввергает экспериментирующего с ним в такой же вихрящийся хаос.

Само собой разумеется, мы также слышим мозгом плюс ушами, ощущаем вкус мозгом плюс языком, и, в общем, осознаем всё, только делая внутри наших голов записи на том, что Уильям Берроуз называет «the soft machinery», мягкой машинерией тканей нашего мозга.

Так, под гипнозом человек, которому дали соль и сказали, что это сахар, будет ощущать сладкий вкус, что служит примером феномена «мозг плюс язык». Точно так же загипнотизированный человек, которому показывают зелёный круг и говорят, что он красный, будет видеть его как красный. Это потому что за нас смотрят «мозг плюс глаза».[27]

Итак, очевидно, всё, что воздействует на мозг, будет воздействовать на наше восприятие вселенной в целом. Лобно-долевая эпилепсия — болезнь мозга, от которой страдали такие знаменитые личности, как Юлий Цезарь и русский писатель Фёдор Достоевский — ясно показывает эту связь. Попытки Достоевского описать это состояние выглядят в точности как записи современного любителя кислоты, когда он говорит, несмотря на боль, сопровождающую припадки: «Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире, и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь». Это состояние невербальное, как и в случае с кислотными и другими трипами, о которых у нас пойдёт речь, потому что наша речь была изобретена для того, чтобы описывать другие, более статистически обыденные ситуации. Достоевский (и другие люди с лобно-долевой эпилепсией) даже описывает яркий «белый свет», который также видели принимавшие ЛСД и восточные йоги. (Рок-группа The Clear Light, несомненно, была названа в честь такого опыта, который, как полагает философ Алан Уоттс — сам экспериментировавший с ЛСД, пока вещество ещё не было под запретом — может быть восприятием мозгом самого себя, когда включены все электрические цепи одновременно. Что возможно).

Но (и читатель, должно быть, догадывается, что мы ведём к этому), более распостранённый способ преобразить мозг — это наркотики, которые можно принять по собственной воле, в отличие от эпилепсии, которая передаётся по наследству. Также истинно то (несмотря на всю истерику в Вашингтоне), что некоторые наркотики, принимаемые в небольших дозах, гораздо менее неприятны, чем эпилепсия. (Они также гораздо менее неприятны, чем рак. Если настолько умеренные заявления звучат как пропаганда наркотиков, мне искренне жаль; как сказал доктор Хамфри Осмонд, примерно с 1965 года стало трудно сказать что-нибудь соответствующее истине о наркотиках, чтобы тебя не записали в жуткую «наркотическую секту»).

Открытие расширяющих сознание, поражающих воображение, вызывающих галлюцинации и выводящих за пределы сознания свойств этих веществ, по-видимому, восходит к эпохе неолита («нового каменного века»), если не к более ранней эпохе. Наши неолитические предки на Ближнем Востоке хоронили мёртвых головой на восток (что предполагает некую форму поклонения солнцу) и клали в могилы марихуану (что предполагает некое психоделическое или религиозное использование этого растения). Статуэтки в Мексике, датируемые тысячей лет до нашей эры и более ранним периодом, изображают «волшебный гриб» psilocybae mexicana с фигурами божеств, появляющимися из него, что убедительно свидетельствует о том, что использование этого галлюциногена в религиозных целях (что было засвидетельствовано испанскими захватчиками в первой половине 16 века и продолжается по сей день), восходит по меньшей мере к этим временам. Первая пивоварня была построена в Египте в третьем тысячелетии до нашей эры.

Не стоит думать, что у наших предков были какие-либо теоретические научные познания о том, каким образом эти зелья и травы воздействовали на их мозг. Скорее их познания должны были быть строго эмпирическими — как у американских подростков сегодня: «Эй, чел, ты просто пожуй этих ягод и посмотри, что будет!» (Да, существует галлюциногенная ягода — это незрелые ягоды шелковицы — и она известна по всему Среднему Востоку, и, согласно Уильяму Берроузу, очень напоминает действием южноамериканскую галлюциногенную лиану яге).[28]

Само собой разумеется, если вещества могут изменять способ, которым мозг видит, слышит, обоняет и составляет значащие формы из хаоса ощущений, они могут также в корне изменить природу сексуальных переживаний.

Это, несомненно, аспект, которым наши предки (которые были настолько же озабочены, как и мы) в высшей степени заинтересовались по отношению к наркотикам. Вскоре начался поиск зелий Афродиты — веществ, вызывающих неповторимые чувственные удовольствия. И поскольку это было до изобретения христианства, эти эротические причастия чаще отождествлялись с поклонением богам, чем с грехом.

Паслёновые

В университете многие из нас сталкивались со стихотворением Джона Донна «Песня», которое начинается так:

Go and catch a falling star, Get with child by mandrake root, Tell me where all past years are, Or who cleft the Devil's foot.

(Поймай падающую звезду, понеси от корня мандрагоры, скажи мне, куда ушли годы или кто раздвоил копыто Дьяволу).

Некоторые читатели могут даже вспомнить примечание ко второй строке, которое поясняет, что в елизаветинские времена существовало поверье насчёт того, что женщина может забеременеть от мандрагоры. На самом деле это был один из более поздних предрассудков, связанных с этим растением. Ранее считалось, что мандрагора — мощный афродизиак, а этим воззрениям предшествовало представление о том, что растение было связано с религиозными видениями и необычными исступлёнными буйствами культов «смерти и воскресения», которые были принесены в Грецию с Ближнего Востока незадолго до платоновских времён (в четвёртом столетии до нашей эры).

В этих культах, подробно описанных в классическом труде по антропологии сэра Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь», люди поклонялись ряду богов, которые, по преданиям, умирали, а затем воскресали. В их число входят Дионис, Атгис и Таммуз восточных стран и египетский Осирис. Как и христианство, которое появилось несколько веков спустя, эти культы обещали каждому последователю возможность повторить чудесное деяние божества. Однако, в отличие от христианства, они предлагали своего рода «доказательство» этого утверждения — а именно переживание, которое, по-видимому, убеждало верующего, что он был мёртв и вернулся к жизни, или побывал в месте, где жизнь и смерть были не противоположностями друг друга, но частями одного непрерывного процесса. Это переживание вызывалось с помощью мандрагоры и, иногда, белены и дурмана.

У этих трёх веществ есть два общих свойства: все они из семейства паслёновых, и обо всех них пишут как об афродизиаках.

Вещества, полученные из паслёновых, как и психоделики (но не как истинные вещества, вызывающие наркоз), вызывают возбуждение, а не оцепенение и летаргию; также они вызывают галлюцинации, которые на некоторое время совершенно подавляют реальность — что часто приписывается настоящим психоделикам, но практически никогда не происходит в случае с ними. К примеру, при приёме ЛСД сбивающие с толку ошибки восприятия быстро сменяются и, следовательно, их никогда не воспринимают серьёзно. Ситуация сильно напоминает стихотворение Льюиса Кэрролла:

Не thought he saw a banker's clerk descending from a bus He looked again and saw it was a hippopotamus

(Он думал, что увидел выходящего из автобуса банковского служащего, посмотрел снова и увидел, что это был гиппопотам).

В случае с мандрагорой то, что привиделось, обычно кажется неизменным и убедительным, даже если это нечто настолько неправдоподобное, как белый медведь в чёрном свитере с высоким воротником, вальяжно рассевшийся в углу комнаты. (Это на самом деле видел Рональд Уэстон, сотрудник рекламного отдела, экспериментировавший с белладонной, ещё одним веществом из семейства паслёновых, написавший о своём опыте для журнала «Fact» — первый номер журнала, 1963 год). Эти вещества также, в отличие от психоделиков, весьма токсичны, и можно легко принять слишком большую дозу и умереть. Таким образом, наши сведения о них гораздо менее обширны, чем сведения о психоделиках; с ними экспериментировало меньше людей, или, как минимум, меньшее количество людей выжило, чтобы рассказать нам о своём опыте.

Это и объясняет наш осторожный комментарий о том, что эти вещества «считаются афродизиаками». Ответственные заключения медиков сегодня гласят, что настоящих афродизиаков не существует. (Вы уж извините). Впрочем, похоже, что на протяжении части времени своего действия эти вещества будто бы обладают практически свойствами настоящего афродизиака.

Ведьмы и оргии

Дионисийские празднества в Греции, во время которых использовали эти одурманивающие вещества, обладали репутацией весьма непристойных и фривольных. Во время шабашей ведьм в Средние Века, где поклонялись схожему Рогатому Божеству и в больших количествах употреблялись те же вещества (плюс белладонна), обычно происходили оргии — как минимум согласно показаниям, полученным под пыткой инквизиторами. Р. Мастерс в книге «Эрос и зло» (Eros and Evil) пишет о профессоре из Геттингенского университета, который в качестве эксперимента испробовал на себе одно из ведьминых зелий, составленных по рецепту, обнаруженному в средневековом манускрипте, и испытал видение полёта на оргию ведьм. Мастерс также сообщает о женщине, которая использовала эти вещества для лечения астмы. Вследствие случайной передозировки она недвусмысленно приставала к домовладелице, а также пыталась соблазнить гостя.