Очерк догматики. Лекции, прочитанные в Университете Бонна в летний семестр 1946 года

Соответствует этому вечному бытию Христа и его становление в бытии. Что было, то проходит, что произошло, то произойдет. Он есть альфа и омега, средоточие действительного времени, времени Бога, которое не есть ничтожное, преходящее время. Не настоящее, каким мы его знаем, в котором каждое «сейчас» есть лишь прыжок от уже не существующего к еще не существующему! Разве это настоящее, это порхание в тени Аида. В жизни Иисуса Христа нас встречает другое настоящее, которое является его собственным прошлым и потому не является безвременностью, ведущей в ничто. И когда говорится, что Иисус Христос придет вновь, то этот приход не является целью, лежащей где‐то в бесконечности. «Бесконечность» есть безотрадное явление и не представляет собой предикат божественного, это нечто, относящееся к падшей тварности. Этот конец без конца есть нечто ужасающее. Это есть отражение человеческой безнадежности. Таково положение человека — он низвергается в бесцельность и в бесконечность. С Богом этот идеал бесконечного не имеет ничего общего. Такому времени скорее полагается предел. Иисус Христос является подлинным временем и приносит его. Время Бога имеет как начало и середину, так и цель. Человек охватывается и поддерживается со всех сторон. Это жизнь. Так проявляется человеческое существование во втором положении — Иисус Христос с его прошлым, настоящим и будущим.

Когда христианское сообщество смотрит назад на то, что произошло в Христе, на его первое пришествие, на его жизнь, смерть и воскресение, когда оно живет этим воспоминанием, то это не просто воспоминание, не то, что мы называем историей. Это раз и навсегда произошедшее обладает силой божественного настоящего. То, что произошло, происходит и, как таковое, будет еще происходить. То место, из которого происходит христианская община со своим исповеданием Иисуса Христа, есть то же самое, навстречу которому она движется. Ее воспоминание есть и ее ожидание. А когда христианская община соприкасается с миром, то ее весть носит, как кажется на первый взгляд, характер исторического повествования, ведь речь идет об Иисусе из Назарета, который претерпел страдания при Понтии Пилате после того, как родился во времена императора Августа. Но горе, если бы христианская весть миру остановилась на этих событиях! В таком случае содержанием и предметом этого повествования стал бы или человек, который когда‐то жил, или какая‐то легендарная фигура, на которую некоторые народы оглядываются одинаковым образом, основатель религии в ряду других! Как бы обманут был мир насчет того, что поистине было и есть, обманут насчет радостной вести: «Христос явился искупить нашу вину, радуйся, мир христианский!» Это прошедшее время глагола «явился» следует возвещать миру как нечто актуальное, как то, на что и мир вправе надеяться, как то, навстречу чему движется и мировая история.

И вновь может быть так, что христианская вера будет воспринята как ожидание и надежда, но это ожидание будет носить пустой и общий характер. Надеются на лучшие времена, лучшие обстоятельства в «посюсторонней» жизни или на какую‐то другую жизнь «по ту сторону». Так легко христианская надежда перетекает в какое‐то неопределенное ожидание какого‐то преходящего величия. Забывается подлинное содержание и предмет христианского ожидания — тот, кто придет, это тот, кто был. Мы идем навстречу тому, откуда происходим.

Это и в отношении церкви к миру должно быть субстанцией ее вести. Она указывает не в пустоту, когда дает людям мужество и надежду, она вправе давать мужество и надежду, глядя на то, что произошло. «Свершилось!» сохраняет всю свою действенность. Христианский перфект является не имперфектом, правильно понятый перфект обладает силой будущего времени. «Мое время в твоих руках». И странствует человек, подобно пророку Илии, черпая силу из этой пищи, сорок дней и сорок ночей до горы Бога, называемой Хорив. Это все еще странствование, это еще не цель, но странствование, направляемое целью. Вот что мы, христиане, должны говорить нехристианам. Не как меланхолические совы должны мы сидеть среди них, а как люди, достоверно знающие свою цель, достоверность которой превосходит всякую другую достоверность. Однако как часто стоим мы в смущении рядом с детьми мира и как нам следует понимать их, если наша весть не удовлетворяет их! Тот, кому ведомо, что «наше время в его руках», тот не будет высокомерно взирать на людей мира, идущих своим путем со своей, зачастую смущающей нас надеждой. Он будет рассматривать их надежду как притчу, как знак того, что мир не брошен, что он имеет начало и цель. Мы, христиане, должны вносить в эти мирские мышление и надежду правильные альфу и омегу. Но сделать это мы в состоянии лишь тогда, когда превосходим мир в уверенности.

Дело обстоит таким образом, что мир, не зная об этом, а церковь в знании идут от Иисуса Христа, от его деяния. Объективным обстоятельством является то, что Иисус Христос приходил и сказал свое слово и свершил свое деяние. Данное обстоятельство существует независимо от того, верим ли мы, люди, в это или нет. Оно относится ко всем — и к христианам и к нехристианам. Мы происходим от того обстоятельства, что Христос приходил, и мы должны мир рассматривать соответствующим образом. То, что мир является «мирским», это самоочевидно. Однако это мир, в средоточии которого Иисус Христос был распят и воскрес. Церковь также движется оттуда и в этом отношении не отличается от мира. Но церковь является тем местом, где об этом знают, и в этом действительно огромное различие между церковью и миром. Мы, христиане, имеем возможность знать об этом, мы имеем возможность открытыми глазами видеть свет, взошедший свет parousia. В этом заключается особая милость, радоваться которой мы можем каждое утро. Это в действительности незаслуженная милость, ведь христиане ничуть не лучше детей мира. Речь может идти поэтому лишь о том, что они, исходя из своего знания, в состоянии что‐то показать тем, кто не имеет такого знания. Они должны заставить гореть тот малый свет, что им дан.

И церковь, и мир имеют перед собой того, от кого они происходят. И для обоих чудом является то, что эта цель надежды не располагается где‐то, а мы должны с трудом прокладывать путь туда, но, как говорится в Символе, venturus est! He мы должны идти, Он придет. Куда должны и хотели бы мы прийти со всей нашей беготней и странствованием? Всемирная история с ее событиями, ее войнами и перемириями, история культуры с ее иллюзиями и прозрениями — это путь? Нам следует улыбнуться. Когда придет Он, тот, кто действует, тогда все то убогое, что связано с нашей «прогрессивностью», предстанет в ином свете. Ужасающая глупость и слабость церкви и мира будут высвечены им. «Христос родился». Это вновь пришествие. Возвращение Христа есть возвращение того, кто был. Тем самым глупость язычников и слабость церкви не становятся простительными, но предстают в свете Пасхи — «мир погиб, Христос родился». Христос не только заступился за нас, но и заступится. Таким образом, человеческое и христианское существование поддерживаются от начала и от конца. Христос не постыдился и не постыдится назвать себя нашим братом.

«…Он и придет оттуда». В этом «оттуда» заключено прежде всего то, что Он выйдет из сокрыто‐сти, в которой Он все еще пребывает сейчас для нас. Соотносясь с этой сокрытостью, возвещает и верит в Него церковь, в церкви Он наличествует для нас лишь в своем слове. В Новом Завете об этом грядущем пришествии говорится, что это суть образы, но образы последних реальностей, которые во всяком случае указывают на то, что все это происходит уже не в сокрытости, а в полной открытости. Уже никто не будет в состоянии сомневаться в том, что это реальность. Так Он придет. Он разорвет небеса и предстанет перед нами как тот, кто есть Он, сидящий по правую руку Отца. Он грядет в обладании и отправлении божественного всемогущества. Он грядет как тот, в чьих руках заключено все наше существование. Его мы ждем, Он придет и станет явным как тот, кого мы уже сейчас знаем. Все уже произошло, речь идет лишь о том, что спадет покрывало, и все смогут это видеть. Он уже свершил все, и в его власти сделать это явным. В его руках действительное, а не бесконечное время, в котором никогда нет нашего времени. Уже сейчас эта полнота может существовать. Наша жизнь имеет наполнение, и оно станет очевидным. Наше будущее будет таким, что мы увидим: в этой злой мировой истории и — о чудо из чудес! — в еще более злой церковной истории все было правильным и благим. Мы этого не видим. И все же однажды станет очевидно, что все было правильно, поскольку в средоточии был Христос. Он правит, сидя по правую руку Отца. Это станет явным, и все слезы будут утерты. Это то чудо, навстречу которому мы имеем возможность двигаться и которое в Иисусе Христе будет показано как то, что уже есть, когда Он придет в своей славе, как молния, освещающая все от востока до запада.

«…Судить живых и мертвых». Если мы хотим правильно понять сказанное здесь, то мы должны сразу же по возможности отодвинуть в сторону некоторые представления о Страшном Суде и постараться не думать о том, что в них описывается. О, все эти видения Страшного Суда у великих художников (Микеланджело в Сикстинской капелле) — Христос, выступающий со сжатым кулаком и отделяющий тех, кто справа, от тех, кто слева, при том, что взгляд остается прикованным к тем, кто слева! Художники в известной мере с наслаждением изображали, как эти обреченные погружаются в пучину ада. Но речь идет решительно не об этом. В Гейдельбергском катехизисе (вопрос 52) говорится следующее: «Чем утешает тебя второе пришествие Христа судить живых и мертвых?» Ответ: «То, что я во всех моих печалях и гонениях с поднятой головой ожидаю Судью с Неба, который прежде предстал за меня на Божьем суде и снял с меня все проклятия…» Здесь звучит другая нота. Второе пришествие Христа судить живых и мертвых — ‐ это радостная весть. «С поднятой головой» может и должен быть христианин, церковь — это будущее. Ведь тот, кто грядет, тот же, кто прежде представал перед Божьим судом. Его второго пришествия ждем мы. Если бы Микеланджело и другим художникам дано было слышать и видеть это!

Второе пришествие Иисуса Христа для суда, его окончательное и всеобщее зримое появление зачастую обозначается в Новом Завете как откровение. Он становится видимым не только общине, по и всем как тот, кто Он есть. Он не будет лишь тогда Судьей, Он Им уже является. Но только тогда станет очевидным, что это не вопрос нашего «да» или нашего «нет», нашей веры или безверия. В полной ясности и публично станет очевидным — «Свершилось!» Этого ждет церковь и ждет, не зная об этом, мир. Мы все на пути к этому проявлению того, что есть. Божья милость и справедливость еще не стали, по всей видимости, той мерой, которой меряется все человечество и каждый индивид. Все еще есть сомнения и беспокойство по поводу того, являются ли суд и наказание действительностью. Все еще есть место для тех, кто считает праведность достижимой посредством благих дел, и для самохвальства благочестивых и безбожников. Все еще может казаться, что все не так, как оно на самом деле. Община возвещает Христа и принятое в Нем решение. Однако и она все еще живет в этой близящейся к концу эпохе и несет на себе все признаки огромной слабости.

Что несет будущее? Не еще один поворот истории, а откровение того, что есть. Оно будущее, но будущее того, что церковь вспоминает, и того, что уже произошло раз и навсегда. Альфа и омега суть одно и то же. Второе пришествие Христа воздает должное правоте Гёте: «Бога восток, Бога запад, север и южная земля покоятся в его руках».

В мире библейской мысли судья — это в первую очередь не тот, кто одних вознаграждает, а других наказывает, а тот человек, который созидает порядок и восстанавливает разрушенное. Мы имеем возможность идти навстречу такому судье, такому восстановлению или, лучше, откровению такого восстановления с безусловным доверием, поскольку Он есть Судья. С безусловным доверием потому, что мы уже происходим от его откровения. Настоящее кажется столь мелким и жалким и не удовлетворяет нас, даже настоящее церкви и христианства. Но именно христианство может и должно постоянно слышать призыв, слышать призыв своего начала и одновременно будущего Иисуса Христа, лучезарного и величественного будущего самого Бога, который один и тот же вчера, и сегодня, и завтра.

Серьезности мысли о суде не будет нанесен ущерб, поскольку станет очевидно, что Божья милость и Божья справедливость есть мера, которой судится все человечество и каждый человек.

Бог знает все, что есть и происходит. Вполне можно ужаснуться, и потому не беспредметны те видения Страшного Суда. То, что не от Божьей милости и не от Божьей справедливости, то не может существовать. Бесконечно много человеческого, да и христианского, «величия» канет, возможно, в полную тьму. То, что есть такое божественное «нет», явствует, конечно, и из этого iudicare. Но как только мы это допустим, мы должны вернуться к истине о том, что Судья, который помещает одних налево, а других направо, есть тот, кто представал за меня на Божьем суде и снял с меня все проклятия. Он тот, кто умер на кресте и воскрес в Пасху. Страх перед Богом в Иисусе Христе не может быть иным, чем страх в радости и доверии. «Чем утешает тебя второе пришествие Христа?» Это не ведет к апокатастасису. Есть решение и разделение, но сделанное Им, который заступился за нас уже сегодня. А есть ли какое‐либо более резкое разделение и какой‐либо более настоятельный призыв, чем весть об этом Судье?

Лекция 21

Верую в Святого Духа

Если люди связаны с Иисусом таким образом, что они обладают свободой познать, что его слово обращено и к ним, его деяния свершены и ради них, его весть есть и их задача, а они со своей стороны обладают свободой надеяться на лучшее для все людей, то, хотя все это совершается как их человеческий опыт и дело, но все же не в силу их человеческих возможностей, решений и усилий, а единственно на основе свободного дара Бога, в каковом даре все предоставлено именно Им. Бог в этом предоставлении и дарении есть Святой Дух.

В этом месте символ еще раз повторяет слово «верую». Это имеет не только стилистическую нагрузку, нас настоятельно призывают обратить внимание на то, что содержание христианского вероисповедания еще раз предстает в новом свете, и на то, что следующее далее не связано самоочевидным образом с предыдущим. Это как примечательная пауза между Вознесением и Троицей.

Слова третьего положения обращены на человека. Первое положение говорит о Боге, второе — о Богочеловеке, третье же — о человеке. Эти три положения нельзя, конечно же, разделять, их следует понимать в их единстве. Речь идет о человеке, причастном деянию Бога, причем причастном активным образом. Человек включен в символ. Это неслыханная тайна, к которой мы сейчас приближаемся. Есть вера в человека, поскольку этот человек свободно и активно причастен деянию Бога. То, что зто действительно происходит, это есть деяние Святого Духа, деяние Бога на земле, что имеет свое соответствие в сокрытом деянии Бога, в исхождении Духа от Отца и Сына.

В чем суть этой причастности человека деянию Бога, его свободного активного при этом бытия? Было бы безотрадно, если бы все оставалось в сфере объективного. Существует и сфера субъективного, и современное разрастание этой сферы субъективного, которое началось еще в середине XVII столетия и было систематически упорядочено Шлейермахером, можно понимать как напряженное устремление выразить истину третьего положения.

Существует общая связь всех людей с Христом, и каждый человек является его братом. Он умер за всех людей и воскрес за всех людей, поэтому деяние Иисуса Христа адресовано каждому человеку. То, что это так, является обещанием для всего человечества. И это же есть наиболее важное и единственно последовательное обоснование того, что мы называем человечностью. Тот, кто однажды осознал, что Бог стал человеком, тот не может говорить и действовать сугубо по‐человечески.

Но поначалу посмотрим, рассуждая о Святом Духе, не на всех людей, а на особую принадлежность особых людей Иисусу Христу. Когда мы говорим о Святом Духе, речь идет о таких людях, которые особым образом связаны с Иисусом Христом, обладают свободой особым образом познавать его слова, его деяние, его весть и потому надеяться, со своей стороны, на лучшую участь для всех людей.

Когда мы говорили о вере, то уже подчеркивали значение свободы. Там, где Дух Господа, там свобода. Если мы хотим описать тайну Святого Духа, то лучше всего выбрать это понятие. Воспринять Дух, обладать Духом, жить в Духе означает получить освобождение и возможность жить в свободе. Не все люди свободны. Свобода не является чем‐то понятным само собой и не есть просто характеристика человеческого бытия. Все люди определены к свободе, но не все пребывают в этой свободе. Нам, людям, неведомо, где пролегает линия раздела. Дух веет там, где желает. Обладание Духом не является естественным состоянием человека, это всегда отличие, дар Божий.

Здесь все дело в принадлежности Иисусу Христу. В Святом Духе мы не имеем дела с чем‐то отличным от Него и чем‐то новым. Это было всегда неверным постижением Святого Духа, когда Его понимали таким образом. Святой Дух есть Дух Иисуса Христа.

Святой Дух не есть что‐то иное, чем определенное отношение Слова к человеку. В истечении Святого Духа в Троицу мы имеем дело с движением — pneuma — от Христа к человеку. Он вдохнул им «Примите Святой Дух!» Христиане — это люди, вдохновленные Христом. В определенном отношении нельзя поэтому говорить сухо о Святом Духе, ведь речь идет об участии человека в слове и деянии Христа.

Но это простое обстоятельство есть в то же время нечто в высшей степени непостижимое. Ведь это участие человека является активным участием. Подумаем о том, что это значит в предельной глубине. Ведь быть активно вовлеченным в великую надежду Иисуса Христа, адресованную всем людям, не является на самом деле чем‐то совершенно обычным. Это ответ на вопрос, который каждое утро заново встает перед нами. Речь идет о вести христианской церкви, и, поскольку я слышу эту весть, она становится моей собственной задачей. Эта весть предназначается и мне как христианину, и я стал ее носителем. Тем самым я оказываюсь в ситуации, когда я должен, со своей стороны, совсем иначе, чем прежде, смотреть на людей, всех людей. Я уже не могу не надеяться на лучшее для всех.

Обладать внутренним слухом для слова Христа, исполниться благодарности за его деяния и в то же время ощущать ответственность за его весть и, наконец, приобрести доверие к людям во имя Христа — вот свобода, которую мы приобретаем, когда Он нас вдохновляет, когда Он ниспосылает на нас свой Святой Дух. Когда Он уже не пребывает в исторической или небесной, теологической или церковной дали от меня, когда Он приближается ко мне и завладевает мною, то следствием всего этого будет то, что я слышу, что я благодарен и обретаю ответственность и что я, наконец, вправе надеяться для себя и для всех других, другими словами, что я вправе жить по‐христиански. Это нечто небывало огромное и вовсе не самоочевидное — получить такую свободу. Следует поэтому ежедневно, ежечасно молиться: «Veni creator Spiritus!», прислушиваясь к слову Христа и испытывая благодарность. Это замкнутый круг. Мы не «имеем» эту свободу, она постоянно вновь и вновь дается нам Богом.

Я говорил при толковании первого положения, что творение является не меньшим чудом, чем рождение Христа от Девы. А сейчас я хотел бы в качестве третьего момента указать на то, что наличие христиан, людей, обладающих такой свободой, является не меньшим чудом, чем рождение Иисуса Христа от Святого Духа и Девы Марии, не меньшим чудом, чем сотворение мира из ничего. Ведь если мы поразмыслим о том, что и кто и как мы есть, то вполне можем вскричать: «Господи, помилуй!» Этого чуда ученики ожидают десять дней после восхождения Господа на небо. Лишь после этой паузы происходит изменение Святого Духа и вместе с этим возникает новая община. Свершается, таким образом, новое деяние Бога, которое, как и все деяния Бога, является лишь подтверждением предыдущих. Дух нельзя отрывать от Иисуса Христа. «Господь есть Дух», — говорит Павел.

Тогда, когда люди имеют возможность воспринять и иметь Святой Дух, это, конечно же, человеческий опыт и человеческое деяние. Это также дело рассудка, воли и, я бы даже сказал, фантазии. И она образует часть христианского бытия. Человек востребуется во всей его целостности, вплоть до самых сокровенных сфер так называемого «бессознательного». Отношение Бога к человеку — это отношение к человеку в его тотальности.

Не должно, однако, возникать недоразумения такого рода, что Святой Дух является будто бы каким‐то состоянием человеческого духа. Теологию обычно причисляют к «наукам о духе». Она может отнестись с юмором к этому. Святой Дух не тождествен с человеческим духом, Он встречает его. Мы, разумеется, не хотели бы принизить человеческий дух — в новой Германии его следует как раз немного попестовать. И теологи не должны высокомерно отворачиваться от него на манер пап. И все же свобода христианской жизни приходит не от человеческого духа. Этой свободы не достичь посредством человеческих способностей, возможностей или усилий.

Когда случается, что человек получает такую свободу, становится слышащим, ответственным, благодарным и надеющимся человеком, то происходит это не на основе какого‐либо свершения человеческого духа, а единственно на основе деяния Святого Духа. Иными словами, это дар Божий. Это новое рождение, это Святой Дух.

Лекция 22

Община, ее единство, святость и всеобщность

Поскольку люди и здесь и там посредством Святого Духа приходят к Иисусу Христу и тем самым приходят друг к другу, то и здесь и там возникает и существует видимым образом христианская община. Она есть образ единого, святого, всеобщего народа Божьего, а также сообщество святых людей и деяний, дозволяющее управлять собой одному лишь Иисусу Христу, в котором его основа, сообщество, желающее жить лишь ради исполнения своего вестнического служения, видящее свою цель только в своей надежде, которая есть и его, сообщества, граница.

Мы вынуждены быть краткими в этой лекции, содержание которой по праву должно было бы получить более тщательное рассмотрение. Однако число лекционных часов у нас ограниченно. Но, возможно, в этом нет вреда. Сегодня о церкви говорится скорее слишком много, чем слишком мало. Есть нечто лучшее, чем разговоры, — давайте будем церковью!

Было бы огромным успехом, если бы исполнялось страстное желание Лютера и слово «община» заместило бы слово «церковь». Конечно, и в слове «церковь» есть нечто хорошее и истинное, поскольку церковь означает Kyriake oikia, Дом Господа, или, если выводить из значения слова circa, — круговое замкнутое пространство. Возможны оба объяснения, но ekklesia точно означает общину, собрание, образовавшееся по призыву, — народное собрание, которое собирается по призыву вестника или по звуку барабана герольда.

Община — это собрание тех, кто связан через Святой Дух с Иисусом Христом. Мы слышали, что есть особые люди, особым образом принадлежащие Иисусу Христу. Это становится событием там, где люди призываются Святым Духом к участию в слове и деле Христа. Эта особая связь находит соответствие в горизонтальной плоскости в принадлежности этих людей друг к другу. Истечение Святого Духа непосредственно приводит к собиранию вместе этих людей. Нельзя говорить о Святом Духе (вот почему здесь сразу же появляется община), не переходя к credo ecclesiam. И наоборот, беда, если мы считаем возможным говорить о церкви, не основывая ее целиком и полностью на деянии Святого Духа. Credo in spiritum Sanctum, но не credo in ecclesiam — верую в Святого Духа, а не в церковь! Скорее дело обстоит так, что так как я верю в Святого Духа, то верю и в существование церкви, общины.

Следует поэтому исключить всякие представления о прочих человеческих собраниях и обществах, которые возникли отчасти природным, отчасти историческим образом на основе договоров и соглашений. Христианская община возникает и существует не по велению природы, не в силу исторического решения людей, а как божественный созыв, convocatio. Призванные деянием Святого Духа собираются по велению своего Царя. Там, где церковь совпадает с каким‐то естественным жизненным сообществом, например с народом, там всегда существует опасность недоразумения. Она не может быть создана человеческими руками, и поэтому вызывает сомнение процесс усердного поспешного основания церквей в Америке, а порой и в Голландии. Кальвин любил употреблять применительно к церкви военное понятие la compagnie des fideles. Рота обычно собирается по команде, а не на основе свободного соглашения.

Когда и здесь и там люди собираются в Святом Духе, и здесь и там возникает видимая христианская община. Лучше всего не применять к церкви понятия невидимого. У нас у всех есть склонность соскальзывать в направлении civitas platonica или какого‐то облачного образования, в котором христиане внутренне и невидимо объединяются, а видимая церковь при этом обесценивается. В Апостольском символе имеется в виду не невидимое образование, а весьма видимое собрание людей, начало которого восходит к двенадцати апостолам. Первая община была видимой группой людей, которая вызывала ощутимое общественное возбуждение. Когда у церкви нет такой видимости, то это не церковь. Когда я говорю «община», то думаю прежде всего о конкретной форме общины в каком‐то конкретном месте… Само собой разумеется, что у каждой из таких общин есть свои проблемы, как, например, у общины в Риме, общины в Иерусалиме и т. д. Новый Завет никогда не изображает церковь лишенной таких проблем. Сразу же возникает вопрос о различиях между отдельными общинами, которые могут вести и к их разрыву. Все это относится к видимости церкви, о которой идет речь во втором положении. Мы веруем в существование церкви, а это означает, что мы веруем каждый раз в какую‐то эту церковь как общину Христа. Отметьте, что если пастор не верит, что в этой его общине, с этими мужчинами и женщинами, старухами и детьми, существует община Христа, он вообще не верит в существование церкви. Credo ecclesiam означает, что я верую в то, что здесь, в этом месте, в этом видимом собрании, свершается деяние Святого Духа. При этом не происходит обожествление творения, церковь не является предметом веры, веруют не в церковь, а в то, что в данной общине деяние Святого Духа становится событием. Тайна церкви состоит в том, что Святой Дух не умаляется подобными образованиями. В силу сказанного в действительности существуют не многие церкви, а существует одна церковь, каждый раз эта конкретная, которая должна узнавать себя как одну и во всех других.

Credo imam ecclesiam — верую в определенный образ, принятый одним народом Божьим, который услышал Слово Господа. Существуют и опасные различия, как, скажем, различия между нашей церковью и римско‐католической церковью, в которой не просто узнать ту же одну церковь. Но и там все еще можно в большей или в меньшей степени узнать одну церковь. При всем этом христиане призываются просто к тому, чтобы верить в Бога как в общий источник, общую цель церкви, в которую они созваны. Мы не находимся в какой‐то там башне, с которой мы могли бы озирать все другие церкви, мы располагаемся на земле в определенном месте — это церковь, одна церковь. В единство церкви, единство общин верят тогда, когда верят в существование своей конкретной церкви. Если верят в Святой Дух в этой церкви, то тогда она не оторвана от других общин и в самой худшей ситуации. Подлинно экуменическими христианами являются не те, кто преуменьшает различия и порхает над ними, а те, кто в своей соответствующей церкви являются совершенно конкретным образом церковью. «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», — вот церковь. В Нем будем мы, несмотря на все различия между отдельными общинами, объединены определенным образом друг с другом.

«Верую в святую церковь». Что означает Sancta ecclesia? Согласно библейскому словоупотреблению, это означает «отдельный». И мы думаем об истоке церкви, о призванных из мира в церковь, что всегда будет означать определенное отделение. Мы слышали о том, что существуют также природные и исторические сообщества, но ecclesia sancta является только христианская община. Она отличается от всех сообществ своей задачей, характером своего основания, своей целью.

«Верую в святую всеобщую церковь» — ecclesiam catholicam. Понятие католичности для нас окрашено определенным образом, поскольку мы думаем при этом о римских католиках. Реформаторы, однако, также притязали на это понятие. Речь идет об едином, святом и всеобщем народе. Эти три понятия в своей основе говорят об одном — ecclesia catholica имеет в виду, что христианская церковь на протяжении всей своей истории остается тождественной себе самой, она не может измениться в своей сути. Да, существуют различные формы во многих церквах. Во всех церквах есть слабости, извращения, заблуждения. Однако субстанциально нет различных церквей. Противоположность может быть только между истинными и ложными церквами. Благоразумно эту противоположность не превращать слишком поспешно и слишком часто в предмет дискуссий.

Церковь есть община святых, communio sanctorum. Здесь существует экзегетическая проблема, связанная с вопросом, следует ли говорить sanci или sancta. Я не хочу решать этот спор, но хотел бы задать вопрос, не имеется ли тут в виду двусмысленность какого‐то более глубокого плана? Ведь только когда обе интерпретации сохраняются вместе, дело наделяется полным благим смыслом. Sancti имеет в виду не в высшей степени хороших людей, а таких людей, например, как «святые Коринфа», которое были весьма странными святыми. Но эти странные люди, к которым можем относиться и мы, являются sancti, то есть отделенными, — за святые дары и дела, за sancta. Община — это то место, где возвещается Слово Божье, где отправляются таинства и свершается общность молитвы, не говоря уже о внутренних дарах и делах, составляющих смысл этих внешних деяний. Итак, sancti принадлежат sancta и наоборот.

Позвольте мне резюмировать. Credo ecclesiam означает, что я верую в то, что община, к которой я принадлежу, в которой я призван к вере и перед которой несу ответственность за свою веру, в которой я осуществляю свое служение, является единой, святой, всеобщей церковью. Если я не верую в это, то вообще не верую. Никакие некрасивости, никакие «морщины и пятна» данной общины не дают мне права впасть в заблуждение на этот счет. Речь здесь идет о положении веры. Не имеет никакого смысла в поисках «истинной» общины покидать свою конкретную общину. Везде и всегда все будет «по‐человечески». Конечно, нельзя исключать возможность раскола, более того, он может стать объективной необходимостью. Но никакой раскол не приведет к тому, что во вновь отделившейся общине Святого Духа будет не «по‐человечески». Когда пришли реформаторы и римская церковь осталась позади реформаторской церкви и отделилась от нее, то евангелическая церковь не предстала как безупречная церковь, она была во все времена и по сей день полна «морщинами и пятнами». В вере свидетельствую, что та конкретная община, к которой я принадлежу и за жизнь которой я несу ответственность, определена к тому, чтобы в этом месте, в этой форме, видимо, представлять единую, святую, всеобщую церковь. Поскольку я говорю «да» ей, как той, что связана с другими общинами через Святой Дух, то надеюсь и жду, что Святой Дух Иисуса Христа в ней и через нее будет свидетельствовать и подтверждать то, что в ней будет проявляться всеобщая святая сущность церкви.

В Никейском символе к этим трем предикатам церкви добавляется еще и четвертый — верю в единую, святую, всеобщую, апостольскую церковь. Этот четвертый предикат не находится просто в одном ряду с другими тремя, а объясняет их. Что значат единость, всеобщность, святость? Что отличает общину от всех других сообществ природного или даже исторического происхождения? Можно сказать — ее отличает то, что она есть ecclesia apostoliса, то есть церковь, которая основана на свидетельстве апостолов, передает дальше это свидетельство и которая конструировалась и постоянно вновь конструируется посредством того, что она слышит это свидетельство апостолов. Здесь перед нами вся полнота существования церкви и одновременно целое поле проблем, для рассмотрения которых у нас уже нет ни времени, ни места. Я все же попытаюсь показать по трем позициям, что означает апостоличность церкви.

В вводном тезисе говорится, что христианская общность есть «сообщество святых людей и деяний, дозволяющее управлять собой одному лишь Иисусу Христу, в котором его основа, сообщество, желающее жить лишь ради исполнения своего вестнического служения, видящее свою цель только в своей надежде, которая есть и его, сообщества, граница». Вы видите здесь три позиции, о которых идет речь.

1. Там, где есть христианская церковь, там, само собой разумеется, в той или иной форме соотносятся с Иисусом Христом. Это имя указывает на единство, святость и всеобщность церкви. Происходит ли de hire такое обоснование и соотнесение с Ним — вот вопрос, который следует ставить перед всякой общиной во всяком месте. Там, где существует апостольская церковь — церковь, которая слышит и передает дальше свидетельство апостолов, там будет живо присутствовать определенный признак, nota ecclesiae: Иисус Христос не только тот, от кого происходит церковь, Христос тот, кто управляет общиной. Он, и только Он один! Церковь никогда и нигде не представляет собой образование, которое само себя сохраняет. Церковь — здесь следует важный принцип церковного управления — не может управляться ни монархически, ни демократически. В ней правит только Иисус Христос, и всякое управление со стороны людей может лишь представлять его правление. И оно должно служить мерой управления со стороны людей. Иисус Христос правит своим словом через Святой Дух. Церковное управление, таким образом, тождественно со Священным Писанием, поскольку оно свидетельствует о Нем, церковь поэтому должна непрестанно заниматься толкованием и применением Писания. Там, где Библия становится мертвой книгой с крестом на обложке и с золотым обрезом, там дремлет церковное управление, соотносящееся с Иисусом Христом. В таком случае это уже не единая, святая, всеобщая церковь, такой церкви грозит бесчестие и сепаратизм. Конечно, и такая «церковь» будет ссылаться на имя Иисуса Христа, но дело ведь не в словах, а в реальности, но именно реальность будет подобной церкви не по силам.

2. Жизнь единой, святой, всеобщей церкви определяется тем, что она осуществляет возложенное на нее вестническое служение. Церковь живет, подобно тому как живут другие сообщества. Но ее сущность проявляется в ее богослужении — в возвещении Слова Божьего, в осуществлении таинств: в более или менее развитой литургии, в применении церковного права (тезис Р. Зома является фантазией, поскольку уже первая община имела по меньшей мере одно церковно‐правовое установление — апостолов и общину!) и, наконец, в теологии. Огромная проблема, на которую церковь должна постоянно давать ответ — что осуществляется посредством этих функций? Идет ли речь о наставлении? Идет ли речь о благословении индивидов или всех, о культивировании религиозной жизни, или речь идет в строго объективном плане о порядке (в соответствии с онтологической концепцией церкви), который как opus Dei должен быть просто реализован? Когда жизнь церкви исчерпывается попечением о самой себе, тогда появляется дух смерти, тогда забывается самое основное, а именно что вся эта жизнь необходима лишь для осуществления того, что мы назвали вестническим служением церкви, для возвещения, для kerygma. Церковь, которая осознает свое предназначение, ни в одной из своих функций не захочет и не сможет упорствовать в том, чтобы быть церковью ради себя самой. Есть «группа верующих в Христа людей», но эти люди рассылаются вовне. Не говорится: «Идите и отправляйте богослужения!», «Идите и наставляйте себя проповедью!», «Идите и совершайте таинства!», «Идите и устраивайте литургию, которая, возможно, повторяет божественную литургию!», «Идите и придумывайте теологию, которая будет величественно развертываться как „Сумма“ святого Фомы!» Конечно, нет никакого запрета, наверное, есть даже серьезный повод делать все это, но ничего, ничего ради себя самого! Во всем должно господствовать одно — церковь живет как вестник, живет, чтобы передать весть. Она не улитка, таскающая на спине свой домик и чувствующая себя настолько хорошо в нем, что лишь иногда высовывает свои щупальца и считает тогда, что удовлетворила «требования общественности». Нет, церковь живет своим вестническим предназначением. Она есть compagnie de Dieu! Там, где церковь жива, она должна задаваться вопросом о том, соответствует ли она этому своему предназначению или существует лишь ради себя самой. Если налицо второе, то, как правило, начинает отдавать «священностью», начинается игра в благочестие, начинается поповство и мямленье. Тот, у кого есть острое обоняние, тот учует это и будет чувствовать себя скверно! Христианство не «священно», в нем веет свежий ветер Духа. Иначе это не христианство, оно целиком и полностью «мирское» дело, открытое всему человечеству, — «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам».

3. И последнее. Там, где есть церковь, там есть цель — Царство Божье. И разве может быть иначе, кроме как так, что эта цель церкви постоянно причиняет беспокойство людям и церкви, действия которых никак не соразмерны величию этой цели? Нельзя допустить, чтобы это обстоятельство отравляло христианское, то есть церковное, а также и теологическое существование. Вполне может случиться так, что у человека, взявшегося за дело, руки опустятся, когда начнут сопоставлять церковь с ее целью. Зачастую вся церковная жизнь может вызывать отвращение. Кому незнакомо такое угнетенное состояние, кто чувствует себя просто хорошо в церковных стенах, тот еще не увидел подлинную динамику всего этого дела. В церкви можно быть только как птица в клетке, то есть постоянно наталкиваться на прутья этой клетки. Ведь на карту поставлено намного больше, чем наша смесь из проповеди и литургии. Но там, где жива апостольская церковь, там ведома эта тоска, там тоскуют по дому, который уже приготовлен для нас, но при этом не перегорают и не сбегают. Там надежда на Царство Божье не препятствует тому, чтобы быть рядовым солдатом в compagnie de Dieu и, таким образом, идти навстречу цели. Граница определена нам целью. Если мы действительно надеемся на Царство Божье, то в состоянии выдержать и церковь в ее убожестве.

В таком случае мы не будем стыдиться в данной конкретной общине найти единую святую церковь, и никакой индивид не будет стесняться своей собственной конфессии. Христианская надежда, являющаяся самой революционной надеждой, какую себе можно представить и рядом с которой все прочие революции суть лишь холостые патроны, представляет собой дисциплинированную надежду. Она указывает человеку на его ограниченность: «Ты должен сейчас здесь держаться. Царство Божье грядет, и ты не должен отправляться в полет за Царством Божьим! Займи свое место и будь на своем месте настоящим minister verbi divini. Ты можешь быть революционером, можешь быть и консерватором». Когда эта противоположность между революционным и консервативным соединяется в одном человеке, когда он способен быть одновременно и чрезвычайно беспокойным и чрезвычайно спокойным, когда он в состоянии пребывать с другими людьми в общине, члены в которой взаимно признают друг друга со своей тоской и смирением в свете божественного юмора, — тогда этот человек будет делать то, что он должен делать. В этом свете все наши церковные дела позволительны и даже необходимы. Таким образом, церковь, ожидая и спеша, идет навстречу будущему Господу.

Лекция 23

Прощение грехов

Человек‐христианин оглядывается назад и, несмотря на свой грех, воспринимает через Святого Духа и святое крещение свидетельство о смерти Иисуса Христа и тем самым об оправдании своей собственной жизни. Его вера в это основывается на том, что сам Бог, ставший в Иисусе Христе на место человека, взял на себя безусловную ответственность за его путь.

Таков путь человека‐христианина, определяемый милостью Бога и реализуемый в общине. Ни при каких обстоятельствах нельзя отделять то, о чем нам предстоит еще услышать — об отпущении грехов, о воскресении плоти и о вечной жизни, — от того обстоятельства, что Бог посредством Святого Духа устраивает так, что существуют люди, которые слушают, и что из них возникает община.

Путь христианина пролегает от отпущения грехов к воскресению плоти и вечной жизни. Эти «откуда» и «куда» человека реально и субстанциально сконцентрированы в одном‐единственном пункте. Данный пункт представлен в середине второго положения — страдания и действия Иисуса Христа. Мы вместе с Ним в Святом Духе. Мы есть его община, и все, что наше, изначально и подлинно есть его. Мы живем тем, что есть его. Мы не вправе выходить из этого центра всякой истины. Отпущение грехов, воскресение, вечная жизнь не есть нечто вне Христа, все это деяние Бога в Нем. Он, единый, возжигает свет, и человек‐христианин движется в его свете. Человека‐христианина и вьщеляет как раз то, что он находится в том световом конусе, что нисходит от Христа. Однако это его существование в свете не является самоцелью, христианин движется в этом свете для того, чтобы самому быть светом. Настолько любил Бог мир, что отдал своего единородного Сына. Христиане суть вестники Христа. Здесь, в общине, познается, видится и испытывается то, что есть Христос для человека, для всех людей, для того, чтобы отсюда свидетельствовать об этом.

«Верую в отпущение грехов» — здесь христианин очевидным образом оглядывается назад, на тот путь, которым он пришел. Не только в мгновение своего «обращения», но всегда, когда он оглядывается назад, христианин видит отпущение грехов. Данное событие его утешает и поднимает, оно и ничто иное. Ничто к нему не может добавиться, например отпущение грехов и мой опыт или отпущение грехов и мои достижения! То, что мы узнаем о самих себе, оглядываясь, всегда может быть лишь одним — мы живем отпущением. Мы — нищие, и это правда.

Если отпущение грехов — это все, что лежит позади нас, то тем самым выносится суждение относительно всей нашей жизни. В любом случае нельзя говорить о заслуге, скажем заслуге благодарности, с которой я преподносил любимому Богу всевозможные вещи. «Я был бойцом! Я был теологом! Возможно, даже писал книги!» Нет, так дело не пойдет. Всему, чем мы были и что мы делали, будет вынесено суждение — это был грех. А грех означает выхождение за пределы, отклонение. А если и было что‐либо иное, то оно приходило сверху, у нас нет оснований похваляться этим, даже если речь идет о милосердии Бога. Каждый день мы должны и можем начинать словами символа: «Верую в отпущение грехов». И в минуту своей смерти мы не должны будем говорить чего‐либо другого. Вероятно, понятие отпущения, remissio, можно лучше всего прояснить следующим образом. Есть что‐то написанное, и это наша жизнь, а теперь через все проводится жирная черта. Оно заслуживает быть зачеркнутым и — слава Богу! — будет зачеркнуто. Вопреки моему греху я имею теперь возможность получить свидетельство того, что мой грех не будет поставлен мне в вину. Я сам не в состоянии сделать этого. Ведь грех означает вечный проигрыш человека. Как могли бы мы устранить его своими силами? Ведь то, что я согрешил, означает, что я есть грешник.

Несмотря на это и вопреки всему этому исходит свидетельство Святого Духа, свидетельство об услышанном Слове Божьем и свидетельство о крещении. Ведь значение святого крещения как раз и состоит в том, что мы вправе всю жизнь размышлять о том, что мы крещены. Лютер в минуту искушения взял мел и написал на столе baptizams sum. Крещение касается всего меня, независимо от того, всегда ли я одинаково остро воспринимаю свидетельство Святого Духа. С нашим восприятием не все ладится. Оно становится то сильнее, то слабее. Есть времена, когда Слово для меня не имеет живого значения, и именно здесь должно вмешаться осознание того, что я крещен. В моей жизни был однажды дан знак, за который я имею возможность держаться, причем и тогда, когда свидетельство Святого Духа не достигает меня. Точно так же как я был рожден, я был некогда крещен, и, как крещенный, я становлюсь свидетельством для себя самого. Крещение не может удостоверять чего‐либо иного, кроме того, что удостоверяет Святой Дух, но, как крещенный, я могу быть для самого себя свидетельством Святого Духа и могу укрепиться этим свидетельством. Крещение вновь призывает меня к службе свидетельствования, поскольку напоминает мне о необходимости ежедневного покаяния. Оно является в нашей жизни сигналом. Подобно тому как упавшему в воду вспоминаются движения пловца, так и покаяние напоминает нам о свидетельстве.

Этим свидетельством является обращенное к нам Слово Божье: ты, человек, со своим грехом принадлежишь целиком и полностью как собственность Иисуса Христа сфере непостижимой милости Бога, который не желает воспринимать нас как тех, кто живет так, как они живут, и поступает так, как они поступают, но говорит нам: «Вы оправданы». Ты для меня больше уже не грешник, на твоем месте уже другой. И я воспринимаю этого другого. И если ты беспокоишься о том, как тебе следует приносить покаяние, то будет тебе сказано — за тебя уже принесено покаяние. И если ты спрашиваешь о том, что бы ты мог сделать, каким образом мог бы устроить свою жизнь в совместности с Богом, то будет тебе отвечено — искупление за твою жизнь уже принесено и твоя совместность с Богом уже достигнута. Твое деяние, дитя человеческое, может заключаться лишь в том, что ты принимаешь ту ситуацию, что Бог тебя как тварь, каковой ты являешься, видит в новом свете и принимает тебя заново. «Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть» (Рим. 6: 4). Крещение есть представление смерти Христа в средоточии нашей жизни. Оно говорит нам, что там, где умер и погребен Христос, и мы умерли и погребены, мы — преступившие и грешники. Как крещенный, ты вправе рассматривать себя как умершего. На том и покоится отпущение грехов, что это умирание свершилось тогда, на Голгофе. Крещение говорит тебе о том, что та смерть была и твоей смертью.

Бог сам в Иисусе Христе заступил на место человека. Поразмыслим вновь относительно нашего объяснения примирения как замены. Бог берет на себя ответственность за нас. Мы представляем сейчас его собственность, и Он распоряжается нами. Наша собственная недостойность уже не касается нас. Мы имеем сейчас возможность жить тем, что Он делает. Это означает не пассивное, а в высшей степени активное существование. Если будет позволено использовать образ, то представим себе ребенка, рисующего какой‐то предмет. Ему это не удается. Тогда учитель садится на место ребенка и рисует этот же предмет. Ребенок стоит рядом и только смотрит, какой прекрасный рисунок создает в его собственной тетради учитель. Таково оправдание — Бог делает на нашем место то, что мы сделать не в состоянии. Меня согнали со скамейки, и если сейчас и скажут что‐нибудь в мой адрес, то меня это уже не касается, это касается того, кто сидит на моем месте. И те, кто должны жаловаться на меня, дьявол и вся его рать и люди, если они решатся выступить против меня, пусть, Он занял мое место. Такова моя ситуация. Я оправдан и вправе радоваться, поскольку обвинения меня уже не касаются. Праведность Иисуса Христа есть теперь моя праведность. Это называется отпущением грехов. «Каким образом ты праведен перед Богом? Только истинной верой в Иисуса Христа» (вопрос 60, Гейдельбергский катехизис). Так понимала и выражала все эти идеи Реформация. Дай нам Бог узнать вновь, как снова достигнуть полноты истины и жизни, следующей из этого.

И не следует говорить, что недостаточно жить «лишь» отпущением грехов. Такое возражение уже выдвигалось против символа, а в заостренной форме и против реформаторов. Что за глупость! Как будто бы как раз оно — отпущение грехов — не является тем единственным, чем мы живем, источником всякой силы. Как будто бы этим не было сказано все! Именно тогда, когда мы знаем, что Бог за меня, мы ощущаем ответственность в подлинном смысле. Ведь если исходить из этого, и только этого, будет существовать настоящая этика, будет критерий различения добра и зла. Жить отпущением грехов никоим образом не означает пассивности, напротив — означает христианскую жизнь, активную в полной мере. Описываем ли мы это как великую свободу или как строгую дисциплину, как благочестие или как настоящий мир, как приватную или социальную мораль, рассматриваем ли такую жизнь как знак великой надежды или как знак повседневного терпения — в любом случае мы живем только отпущением грехов. В этом заключены различия между христианином и язычником, христианином и иудеем. То, что не перешло через эту острую грань к отпущению грехов, к милости, то не христианское. Так нас будут судить, так нас когда‐нибудь спросит судья: «Жил ли ты милостью или создал себе каких‐нибудь богов, а возможно, и сам захотел стать богом? Был ли ты верным слугой, которому нечем хвалиться?» В таком случае ты принят, ведь ты действительно был милосердным и простил своих должников, действительно утешал других и был светом, ведь в таком случае твои дела действительно были добрыми делами — делами, проистекающими из отпущения грехов. Вопрос об этих делах есть вопрос судьи, на который нам придется отвечать.

Лекция 24

Воскресение плоти и вечная жизнь

Человек‐христианин смотрит вперед и получает вопреки своей смерти свидетельство Святого Духа и тайной вечери о воскресении Иисуса Христа, а таким образом и о завершении жизни, которое заключается в том, что человеку, поскольку он в Иисусе Христе вправе стать на место Бога, сообщается возможность причаститься к величию Бога.

«Человек‐христианин оглядывается назад» — так было сказано в тезисе предыдущей лекции. Человек‐христианин смотрит вперед — говорится сейчас. Таковые смотрение назад и смотрение вперед составляют жизнь христианина, vita humana Christiana, жизнь человека, воспринявшего Святой Дух, живущего в своем сообществе и призванного, пребывая в нем, быть светом мира.

Человек смотрит вперед. Мы делаем, так сказать, поворот на 180 градусов: сзади нас наш грех, а впереди смерть, умирание, гроб, могила, конец. Тот, кто не воспринимает этого всерьез, не воспринимает всерьез того, что нам предстоит, кто не осознает, что такое умирание, кого это не повергает в ужас, кто, наверное, не наслаждается в достаточной мере и потому не ведает страха перед концом, тот, кто еще не понял, что эта жизнь есть дар Божий, тот, кому незнакомо чувство зависти к патриархам, жившим не только 100, но и 300, 400 и больше лет, тот, кто, другими словами, не постигает красоту этой жизни, — такой человек не в состоянии постичь, что означает «воскресение».

Это слово есть ответ на ужас смерти, ужас от того, что этой жизни когда‐то наступит конец, и этот конец образует горизонт нашего существования. «В средоточии жизни охвачены мы смертью…» Человеческое бытие есть бытие, находящееся под такой угрозой, оно отмечено таким концом, таким постоянно сохраняющимся противоречием нашему существованию: Ты не можешь жить! Ты веришь в Иисуса Христа и все же можешь лишь верить, но не видеть. Ты стоишь перед Богом и можешь и вправе радоваться и все же должен каждый день узнавать на опыте, что твой грех каждое утро есть вновь. Это мир, и все же мир, который может сохраняться лишь в борьбе. Мы понимаем, и все же понимаем удручающе мало. Есть жизнь, и все же жизнь лишь в тени смерти. Мы вместе и все же когда‐нибудь должны расстаться. Смерть кладет свою печать на все, это она наемник греха. Расчет завершен, гроб и тление суть последнее слово. Борьба закончена, и не в нашу пользу. Вот что значит смерть.

И вот человек‐христианин смотрит вперед. Что означает в этой жизни христианская надежда? Жизнь после смерти? Событие в стороне от смерти? Душа, которая как бабочка вспархивает над могилой и где‐то сохраняется, с тем чтобы бессмертно жить дальше? Так представляли себе жизнь после смерти язычники. Но это не христианская надежда. «Верую в воскресение плоти». Плоть в Библии — это просто человек, причем человек под знаком греха, падший человек. И этому человеку говорится: ты воскреснешь. Воскресение означает не продолжение этой жизни, а завершение жизни. Этому человеку говорится «да», его не затмевает тень смерти. Когда речь идет о воскресении, то речь идет о нашей жизни, каковы мы суть и суть здесь. Мы воскресаем, никто не заступает на наше место. Это означает не то, что начинается совершенно новая жизнь, а то, что «это преходящее повлечет непреходящность, а это смертное — бессмертие». И станет явным: «Смерть поглощена победой».

Христианская надежда соотносится со всей целостностью нашей жизни: эта наша жизнь получает завершение. То, что посеяно в бесчестии и слабости, то воскреснет в величии и силе. Христианская надежда не уводит нас от этой жизни, она представляет собой скорее открытие той истины, в свете которой видит нашу жизнь Бог. Она есть преодоление смерти, но не бегство в потустороннее. Речь идет о реальности этой жизни. Именно эсхатология, если понимать ее надлежащим образом, является самым практичным из всего, о чем только можно подумать. Эсхатон сверху излучает свет в нашу жизнь. Мы ждем этого света. «Мы наказываем вам надеяться», — писал Гёте. Возможно, и ему был ведом этот свет. Христианская весть во всяком случае уверенно и утешительно возвещает надежду на этот свет.

При этом мы сами не в состоянии наделить себя надеждой на то, что наша жизнь получает завершение, не в состоянии внушить себе такую надежду. В нее надлежит верить — верить наперекор смерти. Тот, кто не ведает, что такое смерть, тот не ведает и того, что такое воскресение. Для того чтобы верить, что будет свет и что этот свет завершит нашу незавершенную жизнь, для этого требуется свидетельство Святого Духа, свидетельство возвещенного нам в Писании и услышанного нами Слова Божьего, свидетельство воскресшего Иисуса Христа. Святой Дух, обращающийся к нам в Писании, говорит нам, что мы вправе жить в такой великой надежде.

Тайную вечерю следует в большей мере, чем это обычно бывает, рассматривать, исходя из Пасхи. Это не траурная и не похоронная трапеза в первую очередь, а предвосхищение свадебного пира Агнца. Вечеря является трапезой радости — вкушение его, Иисуса Христа, плоти и питие его крови есть еда и питие в средоточии нашей жизни во имя жизни вечной. Мы гости за его столом и потому более не отделены от Него самого. Так в этом знаке свидетельство его трапезы сочетается со свидетельством Святого Духа. Оно реально говорит нам: ты не умрешь, а будешь жить и будешь возвещать о делах Господа! Ты! Мы гости за столом Господа, и это не образ, а событие. «Верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную». Твоя смерть умерщвлена. Ты уже умер. Ужас, с которым ты сталкиваешься, уже целиком и полностью позади тебя. Ты вправе жить как гость за этим столом. Силы, какую дает эта трапеза, хватит тебе на сорок дней и сорок ночей. С этой силой такое возможно! Да будет так, что ты приобщился к этому питью и этой еде, и пусть все смертное вокруг тебя будет преодолено. Не лелей свою печаль, не взращивай на этом своего маленького садика с нависающей над ним плакучей ивой! «Печаль наша лишь делает тяжелее крест и боль». Мы призваны быть в совершенно иной ситуации.

Тот, кто в это верует, уже здесь и сейчас начинает жить завершенной жизнью.

Христианская надежда есть уже семя вечной жизни. В Иисусе Христе я уже не там, где я могу умереть, в Нем наша плоть уже на небе (вопрос 49, Гейдельбергский катехизис). Так как мы можем получить свидетельство тайной вечери, то мы уже здесь и сейчас живем в предвосхищении эсхатона, когда Бог будет всем во всем.