Дневники, письма. Воспоминания современников

4 января 1957 г., пятница. Ребят в комнате нет, все ушли на партсобрание, поэтому решил раскрыть эту тетрадь.

Рукопись моя, наконец-то, пошла в набор. Перечитал ее на днях и понял, какую чепуху написал. Все бы сейчас переделал, убрал бы банальности, (…) и т. п. Но – нет времени, издательство прижимает.

Приезжал Иван Семенов, один из героев книжки и хороший мой товарищ. Встретились, выпили, поболтали. Рассказал, что получилось с рукописью в Воркуте. Начальство положило ее в деповской брехаловке, все подходили днем и ночью, читали. В общем, говорит Ваня, ребятам понравилось. Да и старикам тоже, хотя я их изображаю не очень хорошими. Официальная бумага в издательство – на полстраницы: несколько мелких замечаний и книга «Живая сила» правильно отражает жизнь и труд молодых рабочих депо «Воркута».

Прошел Новый год. Много было выпито, спето, много было встреч. Но не встретил я Снегурочки…

Заходил перед Новым годом к И. Она встретила не очень хорошо, но потом развеселилась, разговорилась. Я могу без конца смотреть в ее бездонные русалочьи глаза. Что у меня с ней будет, не знаю. Приглашает в Брест, погостить летом. При малейшей возможности поеду, конечно. Полушутливо заверил ее, что маме ее я понравлюсь.

Очень уж она юна. Восторженно удивлялась, как я мог прийти ночью к общежитию и вызвать ее.

Работу над Саянами еще не начинал. Скорей бы! Сейчас думаю подготовить рукопись книжки для «Гудка».

23 января 1957 года, четверг. Завал писем. Никак не могу ответить. Все же на каждое письмо уходит час. Лучше писать маленькие, но почаще.

Люба Бартлова из «Miada fronta» прислала подарок – силоновую рубашку. У нас в России – это редкость. Подарок в отместку за книги об Антарктике, которые я нашел для ее супруга. Чудесный человек эта Либуше. Обаятельная личность. Она покоряет всех, кто приезжает к ней по моему совету. Так было с Ильей Котенко, Гарбузовым, Дубровиной, Вендеровой. Если хотя бы половина чехов – такие, то нашей дружбе не будет конца. Надо обязательно ей послать какую-нибудь новинку из комсомольской литературы – собирается переводить.

Позавчера приехал с совещания молодых лесорубов. Архангельск – город трески, доски и тоски, так говорят о нем аборигены. Я не смог проверить второго и третьего, потому что снег засыпал все доски, а тосковать было некогда. Что касается трески, то ее действительно много.

Встретил интересного человека, секретаря Верхнетомского РК ВЛКСМ Алевтину Попову. Невысокого росточка, архангельский говорок, нос кнопкой, веснушки среди зимы. Но удивительно здоровое и многообразное восприятие мира, удивительная человеческая теплота. У нас появилась что-то вроде симпатии. Мы просидели целый день в моей комнате «Интуриста», готовили статью. Сейчас вот приехал и пишу эту статью. Эх, хорошо бы встретиться еще, заработать материал вместе. А она как раз собиралась приехать в Звенигородский комсомольский дом отдыха.

С командировки уже опубликовал отчет, информашку Поповой и свой очерк. Заезжал в Мелентьевский леспромхоз, что недалеко от Коноши. В лесу жизнь налаживается. Люди оседают, заработки неплохие. Работа здоровая. Я свалил одно дерево электропилой и обрубил сучки у другого. В общем, помог лесной промышленности. Напишу, очевидно, очерк «Лесной хозяин» (примерно) об одном вологодском парне Иване Яковлеве, у которого «спина без хрусту» и который «знает свою норму – чувствует, что скоро упадет – не заставишь выпить ни одного стакана больше».

Отчитывалась «К.П.» («Комсомольская правда». – Е.Ч.) на бюро ЦК. Говорят, дали жару. Вроде бы решили прибавить нам семь человек в отдел писем и троим дать дополнительное жилье, в том числе, болтают, будто бы мне.

Сегодня на планерке делили зарплату. Как будто решили, что мне пора платить 1300 р. Я до сих пор получаю самую низкую в редакции ставку.

С И. у меня все благополучно закончилось. И, как всегда, я не очень переживаю. Чем объяснить, не знаю. Неужели не встречу человека, чтоб как в омут?

Книжка пошла в производство. Сколько же еще ее мурыжить?

Перед засылкой в набор перечитал, и тошно стало – что я написал! Рыхло, сухо, жидко. Это ни в коем случае не литература. К Саянам еще не приступал. Надо скорей. Хорошо бы одновременно напечатать с книжкой. Да постараться сделать очерки об изыскателях полнее, серьезнее, крупнее. Журнал «Молодая гвардия» насел на меня – давай! А я лично хотел бы напечатать в «Юности». Боевичок, читаемый. Скорей заканчивать подготовительную работу!

Польский союз молодежи рассыпался. Каждые пять человек – свой союз. «Штандарт млодых» – уже не орган ЦК.

ЦК – только издатель. В Польше ходит гнусный анекдот: в октябре венгры поступили, как поляки, поляки – как чехи, а чехи – как свиньи.

Чехи поступили, как коммунисты – роздали оружие рабочим и сказали: ваша власть, вам ее защищать. Смело, рискованно, точно!

30 января 1957 г. Вчера неожиданно Аджубей (гл. редактор «Комсомольской правды». – Е.Ч.) послал на коллегию Министерства нефтяной промышленности. Сидел целый день. Затевается большое и хорошее дело. Комсомольцы Грозного начали борьбу за экономию нефти. Сберегли ее за год 20 тысяч тонн. Сейчас это дело надо подраздуть. Убедился, какой все же беспорядок в нашем плановом хозяйстве. Беспорядок в каждой клеточке и во всем организме, комсомольцы собирают капли, но сколько потерь заложено в устаревшем допотопном оборудовании, варварских способах и перекачки и транспортировки. За год сожжено 100 тысяч тонн (миллиарды кубометров) газа в факелах. Неужели потомки нам простят это?

Сегодня написал отчет. Но это – официальная казенная болтовня…

Девятьяров вчера вечером поднял вопрос о моем замстве. Я был удивлен, польщен и огорчен. Решительно отказался – ведь это значит перейти на организаторскую газетную работу, писать передовые (самое тошнотворное занятие), сидеть на заседаниях, совещаниях, редколлегиях, летучках, пяти-десятиминутках и пятидесятиминутках. Мне надо ездить, бывать среди людей, писать. Оглядываясь на прошедший год, я могу сказать, что жил, выворачивая кишки. Ведь ничего не писал о людях! Делал отчеты со следующих заседаний – совещание молодых строителей в Кремле, совещание в Кремле молодых добровольцев, отъезжающих на Восток, совещание в Новосибирске секретарей комсомольских организаций восточных новостроек, собрание молодежи на шахте «Холодная балка» в Донбассе, шестой пленум ЦК ВЛКСМ, совещание молодых лесорубов Севера в Архангельске и, наконец, последнее – коллегия М.Н.П. СССР. Картина, по-моему, довольно ясная.

Нет, мне надо ездить и ездить к людям, а не к бумагам и болтовне. Иначе пропадешь…

По моей книжке, оказывается, пишут диплом! Что за чепуха! Студентка пятого курса полиграфического Люда Яковлева разыскала меня сегодня и смотрит, как на Автора, как на объект изучения. Смех и только! Дал ей литературу, которой я пользовался. Сказала, что заканчивает рецензию на мою книжку и ругает за грубый язык. «Почему, говорит, машинист так выражается, – «ни хрена тут не вырастет!»?» Я говорю, что он на самом деле еще хлеще сказал. Но зачем в литературу тащить? Пусть, говорю, это ближе к жизни, а книга моя – не литература, а очерки. В общем, расстались мирно. На защиту диплома не приглашает – говорит, что будет стесняться.

Чего напишут другие, серьезные ассистенты? Посмотрим.

14 марта 1957 г., четверг. За это время многое произошло. Книжка моя, наконец-то, набрана! Дал первую корректуру. Получилось, по-моему, неплохо (в смысле оформления). А в смысле содержания – вижу, какую я написал чепуху, халтуру. Но, тем не менее, печатают. Пусть выйдет. Я, конечно, в будущем устыжусь этого, но что делать, если нужны деньги – на работу я до сих пор хожу в отвратительных сереньких брючках, за которые отдал 130 рублей.

«Гудок» напечатал отрывки из моей книжки. Сегодня опубликован седьмой очерк. Будет еще один. Это – здорово, конечно.

Считаю, что удачной была командировка в лес. Опубликовал информацию, отчет, два больших авторских материала «В лесном районе» и сегодня (только сегодня!) сдал очерк «Лесной хозяин». Аджубей уже хвалил меня за продуктивность и неплохое качество материалов. Я, правда, этой похвале не придаю значения – знаю, как все это далеко от настоящего журнализма.

Очерк не писал долго – В. Гринюк долго не давал дня. Написался, в общем-то, быстро. Считал вначале, что чепуху сделал. Так прямо и сказал, когда давал читать Гринюку. Но он в восторге. И другие ребята почитали – одобрили. Кирклиссова, вещая старуха, тоже. И я поневоле стал считать его серьезным успехом. Он – большой – 15 страниц. Много там этакой мальчишеской подделки под кондовый, избяной язык, образы слишком, конечно, тусклы для настоящей литературы. Но В.Г. сказал, что этот очерк показывает, что я могу писать рассказы. Это я сам знаю, но мне нельзя сейчас их писать. Надо сделать Саяны и книжку с одной из сибирских новостроек. Начала читать очерк С.Р., «начальник штаба» секретариата. Запнулась на первом же русском слове – «пестать». Достала Ожегова, потрясая им, заговорила о том, что слова «пестать» нет, а есть «пестовать». А я же слышал в народе глагол «пестать». Мать говорила. И пестик тоже в смысле том, в каком я его употребил. Принес Ушакова, даже не Даля – есть такой глагол!

Начал работать над Саянами. Увлекательнейшее дело! Пока сортирую, обдумываю материал. Если поработаю – будет вещь.

Все ребята едут по заграницам… Почему-то меня не тянет за границу. Зато я бы с удовольствием поехал куда-нибудь в Норильск, Магадан, на дорогу /…/

Личные дела никак не разрешаются. Некогда сейчас, да и влюбиться по-настоящему не могу. А 7 марта, неделю назад, минуло 29 лет. Возраст, как говорится, критический. Подожду еще, может быть, найдется человек, с которым я отважусь связать свою жизнь. Не найдется – и так ладно. Хорошо бы знать это заранее, тогда бы все было нормально. Если бы знал, что мне не суждено завести семью – занялся бы одной-единственной любовницей – литературой. Если бы знал, что тогда-то встречу такого человека, то тоже не терял бы время на различные знакомства, а сидел бы и работал. Так-то. Однако все это химера.

3 июня 1957 г., понедельник. Сегодня познакомился с Леонидом Леоновым. Это большое событие в моей жизни. Леонова я всегда воспринимал на фоне других. Читал я его всего – и «Соть», и «Вор», и «Барсуки», и публицистику, и «Дорогу на океан», незабываемое «Нашествие», «Золотую карету», и, конечно, «Русский лес». Трижды я покупал эту книгу и трижды ее дарил хорошим людям, считая, что найти лучший подарок – трудно.

Приехали мы с Девятьяровым к нему на дачу (Переделкино, Серафимовича, 10). Заранее договорившись. Дача – вся в зелени. Над крыльцом – пышный куст сирени, только что распустившейся, пахучий и розовый, как нёбо ребенка.

Он – седой, серьезный, с умными карими глазами. На плечах – макинтош, заменяющий халат. Он то и дело кутается в него, видно, мерзнет. На столе маленькая чашечка с сухариками («У меня, – говорит, – обострение язвы»)…

Беседа пошла на лад. Мне думалось, что он будет говорить, как пишет – сочным языком, безошибочным, крепким и ядреным, как сияющая заболонью лесина. А он говорил очень просто, не торопясь, подбирая слова, причем часто так и не справившись с этим трудным делом – устным подбором слов.

Речь шла о русском лесе. Мы в последнее время четырежды выступили в защиту русского леса, думаем продолжить эту тему, и вот повели речь по всем делам, касающимся судеб русского леса.

Я убедился, какой это великий патриот, как осязаемо и просто он ощущает и понимает Родину, как он стыдится говорить высокие слова о ней. Возмущался заместителем директора Института леса АН СССР В. (говорят, это прототип Грацианского). Пришел он к Леонову после опубликования романа: «Вы же проповедуете теорию Розенберга, теорию постоянного лесопользования. А она зародилась при гитлеризме, в прусских лесах». «Я слышал, – отвечает Леонид Максимович, – что Эйзенхауэр и миллионер Миллок каждое утро чистят зубы. Я тоже это делаю. Может быть, я что-то не так делаю?» Такие, – продолжал Л.М., – дураки попадаются, что хочется подойти и выпить с ним на брудершафт – такие редкостные дураки! В. похож на того оратора, который во время праздников 25 лет кричал: «Смерть врагам мировой буржуазии». А потом прислушались – что же он кричит? Кто же это враги мировой буржуазии?

Л.М. носится со своей идеей о создании общества друзей природы. Напрасно. Есть ведь уже общество, только название другое.

Под конец задали читательский вопрос – над чем вы сейчас работаете? «Этого не знает даже моя жена. Обдумываю пьесу. Будет в духе «Золотой кареты». Не верит, что будет война. Говорит что война холодная сменится экономической, а экономическая – культурной. Война пойдет за души людей. Мы, при нашем состоянии искусства, проиграем эту войну, если не поправим дела в искусстве.

– Я глубоко убежден, что человек искусства должен страдать. Он не может быть жирным. Из стариков был полным один Бальзак, но он сгорел в 43 года.

14 августа 1957 г. Перед фестивалем – несколько несчастий подряд. Стащили из чемодана 2100 рублей. Жил в рабочих и студенческих общежитиях – ничего подобного не было. Потом мне позвонили и сказали, что покончил с собой А.Г. Чивилихин. Это было очень тяжело. Потом Борис[8] сообщил, что у него открылся порок сердца. Он поехал вскоре сдавать в Брянск экзамены и не сдал. Вывихнул ногу. Сейчас сидит дома без работы и, конечно, в ужасном состоянии.

В фестиваль очень много работал. Сейчас измотан, прошу отпуск.

1962 г.

15 августа 1962 года, среда. Иркутск.

Снова я в Сибири, родимой сторонушке. Когда я далеко от нее, находит на меня часто «сибирка». Я представляю ее всю, огромную, такую огромную, что даже по карте глазами надо бегать, чтобы окинуть ее. Мысленно вбираю в себя противоречивости ее, ее неповторимую природу – возвожу горы, проламываю сквозь них ущелья, пускаю реки неостановимые[9]. Это последнее, конечно, вольность – допущение – все сибирские реки останавливает копотун-человек, его муравьиные сообщества. Но в этом таится дьявольское противоречие: реки, остановленные и взнузданные не очень-то подчиняются человеку. Они, правда, не могут порвать узду, но живут чужой для человека жизнью – грозят обмелением, омертвением своим, чрезмерным испарением, распространением сырости на окружающие земли, нарушением воздушных токов и движений влаги по небесам. Дьявольское противоречие состоит и в другом. Плотины, построенные огромными коллективами людей, могут быть разрушены одним человеком. Причем верхняя плотина прорвет все нижние, и горе людям, живущим в пойме! Так что реки в этом определенном смысле неостановимые – остановленная река уже не река, ее нужно называть по-другому и мерить новыми мерами.

Я вбираю в себя Сибирь и сам сильнею, и богатею, и коренастей). Результатом «сибирки» является неопределенная тяга сюда. Каждым приступ «сибирки» я благословляю, потому что он полезен мне – освежает, поддерживает дух.

(Может быть, зря придумалось новое слово. Моя болезнь, возможно, – обыкновенная ностальгия. Но это обыкновенное чувство – необыкновенно.)

От Москвы до Иркутска летел 7 часов, а ехал от аэродрома Белая до города (30 км) – четыре. Дорога ужасающая. Труд и отвага шофера, чуть не вплавь кидающего машину в грязевые ямы под Усольем, – тоже достойны доброго слова. В этот день космонавты А. Николаев и П. Попович благополучно приземлились. Летели, ехали, а приемника ни у кого с собой не было. Высота легче дается, чем глубина. В космос мы поднялись на 250 км., а в глубь земли прошли сто раз меньше. И умом парим успешнее, чем изучаем тайники человечьего сердца.

По пути в город переехал четыре реки – Белую, Китой, Иркут и Ангару, полноводные и сильные. На каждой из них плывет лес. Такое впечатление, что он ничей – плывет себе и плывет молем, цепляется за берега, оседает в кустах прибрежных, тонет, конечно. Идет, видимо, обдир верховьев этих рек.

Проехали через Ангарск – его называли в газетах городом будущего. Главное впечатление от него издалека – дымы, черные, серые и желтые. Но замечательно, что в городе много зелени. Причем зелень таежная, целые массивы сосняка и лиственницы включены в город. Плохо только, что включены они ровными квадратами, и это обижает природу. Но самое печальное и тревожное – много деревьев, стоящих в небольших куртинках, посохло или суховершинят. Обречены на гибель отдельно растущие. Видел сосны, у которых корни залиты асфальтом. Это уже стволы ужасного вида.

Дерево, как, между прочим, и человек, в одиночку погибает. Особенно в городе, где дымы застят солнце, где дома останавливают ветры, где корни топчут, а дожди сливаются по асфальту в трубы.

«Победить» природу легче, чем подружиться с ней и заставить ее поделиться своими живыми благостями. Законы природы всесильны, и победить их можно, лишь подчинившись им.

Живу в ожидании встречи с Байкалом – этим глубоким оком Земли.

18 августа 1962 г., суббота. Иркутск.

Город стоит и хорошо выглядит. Улица Карла Маркса, или, как ее тут называют, Большая, – вполне столичная улица. Много зелени, почти все дома старинной добротной работы. Нет, главное, того удручающего однообразия и стандарта, что характерен для Ангарска… За три дня пребывания в Иркутске сделал главное – выработал план командировки, ее идею.

Снова это – человек и природа.

1. Пожары. Несмотря на авиацию, армейскую помощь, труд населения, сгорело на сегодня в области почти полмиллиона гектаров великолепных лесов. Буду в авиаотряде, на пожарищах, гарях, в прокуратуре – ни один человек не понес наказания за спаленное народное добро, за колоссальные убытки.

2. Лесные вредители. Познакомился с проф. Е.В. Талалаевым – автором бактериологического метода борьбы с сибирским шелкопрядом. Буду на его опорным пункте близ Слюдянки, где работает группа ученых, пытающихся найти бациллы, которые могли бы стать союзниками в борьбе с лиственничной мухой и Шишковой огневкой.

3. Самый страшный вредитель леса – человек. Буду в леспромхозах, комбинатах, сплавконторах, инспекциях. Здесь рубят леса 1-й группы, перерубают годичные лесосеки, захламляют леса.

4. Байкал. 5. Нефть. Маршрут пока такой: Байкал, Слюдянка – Белая – Иркутск. Киренск – Марново – Усть-Кут – Братск – Иркутск.

19 августа 1962 г., воскресенье. Лиственничное.

…Иркутская ГЭС. Интересное сооружение. Справа по ходу поднято большое водохранилище, а глубоко внизу – Ангара. Сейчас эта река воистину начинается за плотиной, потому что от истока до плотины водохранилище, стоячая вода, которая где-то снизу просачивается в каменные дыры. Ангарский исток по-прежнему ангарский – вода в нем бежит и даже пошумливает. Посреди истока тот же Шаманный камень, только он еле виднеется, иногда его даже накрывают волны.

И вот Байкал. Он горбится, как море. Это главное первое впечатление от него. Виден крутой берег, вернее, горы в сизой дымке на том берегу. До их вершин – километров 70, а кажутся они куда ближе.

В заезжей комнате Байкальского лимнологического института я заночевал… Директор института Григорий Иванович Галазий вручил мне вчера две толстых папки по охране природы с той целью, чтобы я прочел их до поездки на озеро. Раскрывается тяжкая картина.

Главное, зло берет, что уничтожение природы оправдывается ложью. Если б сказали: да, ввиду особо трудного и безвыходного положения, мы должны пожертвовать Байкалом и просим народ это понять, нет – начинается брехня. В первой записке Гипробума Совету Министров РСФСР даже говорилось, что выпуск сточных вод Селенгинского и Байкальского комбинатов даже даст дополнительную пищу для промысловых рыб Байкала. Трудно, почти невозможно сейчас писать об этой проблеме, но я буду. (В. Чивилихин. «Светлое око Сибири». 1963 г. – Е.Ч.)

20 августа 1962 г., понедельник. Бухта Песчаная.

…С пирса деревянного увидел не по скучной музейной диаграмме, а в натуре прозрачность байкальской воды. Несколько раз под масляными пятнами вдоль пирса проходил, играя, крупный хариус, медленно, как катерок-работяга шуровал возле дна бычок, тысячными стайками реяли в воде мальки. Здесь особая вода, почти дистиллят. Тарелку видно на глубине 40 метров. Более прозрачная вода только в Саргассовом море – тарелку там видно на глубине 60 метров…

Ветры тут: сарма – самый страшный штормовой ветер из маломорья, за Ольхоном. Култук – снизу, сырой; шелонник, гора, баргузин…

23 августа 1962 г., четверг. Бугульдейка.

На Байкал пришла осень. Дует «горняк». В затишье ты расслабляешься, а тут налетает плотный воздушный вал и буквально лупит по тебе, того и гляди свалит… На море тоже творилось не поймешь что. С восточного берега Байкала продолжала накатывать старая волна и тут попадала в такой переплет, что даже смотреть было жутковато. Валы вздымались и опадали, громоздились друг на друга и разверзались ямой, ветер срывал гребни волн, и белые завесы бесследно исчезали в воздухе. Самое ужасное творилось у мыса Большой Колокольни. Там, видно, сходились ветры, что обегали утес с двух сторон. Однако с одной стороны, в Бухте Песчаной «горняк» набирал большую силу и завинчивал под утесом воду, поднимал ее в воздух и выпивал без остатка…

…Вскоре пристал катер «Север»… Мы пошли метрах в семистах от берега. Я залез в рубку, и капитан Владимир Дмитриевич Землянский, покручивая руль, стал рассказывать о Байкале, так же отрывочно и стихийно, как дул ветер:

– Видишь, что делается? А что в море, а?.. Если с плотом – раскатает… Его, старого дурака, понять – жизни мало…

То тихий, как ягненок, а то раздурится… И не знаешь, чего он хочет…

Байкал бушевал. Зеленые валы зыбились, метались по разным направлениям, набухая и опадая.

Часа через три показалась Бугульдейка… Мы причалили к опасному рейду… Пучки бревен, каждый по пятьдесят-шестьдесят кубометров, танцевали – подпрыгивали на волнах, сталкивались, расходились, ворочались легко, будто это были спички. А отдельные бревна, плавающие по рейду, и топляки вообще выделывали черт-те что. Выныривали, исчезали, повисали концами на тугом валу, обливаясь душем, мылились пеной.

Перед прощанием с Землянским мы поговорили еще о Байкале.

– Размотает сегодня пучки. Один вон уже развалило. А в прошлом году вот такой шторм разбил колыбели сигар, что тянул буксир с Турки. Пять тысяч кубометров леса пошло гулять по Байкалу. А начнем вот возить к целлюлозному комбинату лес – столько в горячке рассыплем его, столько погноим на берегах. Жалко Байкал, жалко…

Вдруг я замер в восторге. От мыса тянулась далеко в море песчаная коса. К ее краю подступали из открытого моря большие «старые» волны. Приближаясь к косе, они становились круче, стремительнее, за полкилометра был виден их энергичный профиль. Они бы заливали косу и обрушивались на затопленные деревья, зеленеющие над водой своими кронами. Но навстречу им бешено неслась другая стихия – огромной силы ветер. Ветер срывал половину волны и поднимал ее в воздух. Огромная белая грива долго развевалась по воздуху. Чудилось, будто некие подводные кони пытаются на полном скаку вбежать на косу, вбегали, становились невидимыми, и сюда доносилось их вязкое топтанье на воде, грохот камня под копытами, ржанье и визг… А сзади – новые ряды коней, как в сказке…

Утром я пошел на сплавной рейд. С начальником сплав-рейда проехали к морю. Группа сплавщиков загоняла баграми лес в ЩЕТЬ – ограниченный боками участок моря. Дул ветер, ребята орудовали баграми неторопливо, расчетливо, молча. В щети зыбились на волнах бревна: сосновые, хорошо держащиеся на плаву, и лиственные, едва видневшиеся над поверхностью воды, ворочающиеся тяжело, неохотно. Ребята забивают бревнами щеть, потом перепускают через нее тросы, заводят тросы снизу и включают лебедку. Громоздясь, бревна собираются в пучки по 60–65 м3. Рабочие влезают на пучок, стягивают тросы муфтами – гайки огромные, в кулак, – рабочие тросы отпускаются, и пучок на плаву. Его теперь выведут на рейд и соединят тросом с гирляндой таких же пучков. Катер берет такую гирлянду пучков в десяток и тянет на юг Байкала, к железной дороге, к лесопилкам…

В конторке мы долго водили пальцами по карте Байкала и говорили о сплавных трудностях при вступлении в строй комбинатов. Сейчас они плавят лес в Култук – это 213 км. В Байкальск будет еще дальше. Себестоимость кубометра сейчас 1 рубль 50 коп. А если из Турки плавить, с восточного побережья Байкала, это почти двойное расстояние. А навигационный период на Байкале очень мал. Осенние шторма скоро должны закрыть судоходство. 8 месяцев флот будет бездействовать. Это тоже в копеечку станет. И всегда есть риск.

В прошлом году 4 июня один теплоход из Турки застала «гора», когда он пересекал море, чтоб идти потом под прикрытием берега западного, крутого, оставалось всего несколько километров до берега, но «гора» здесь уже разгулялась вовсю. А у него на тросах было около 5000 кубометров леса. Лес потек.

Большой пассажирский пароход «Комсомолец», что был в тот момент в Песчанке, поспешил на помощь. Он заходил сбоку и сзади, чтоб перебросить трос. Сильная качка мешала это делать, но несколько раз все же зачалились, однако тросы рвались, не сдерживали силы ветра. Они мучились, пока не порвали все тросы на обоих судах, пока не завели нос теплохода. Сигары текли и текли. «Комсомолец» ушел, бессильный что-либо сделать. Теплоходу грозила страшная беда. Освободившийся от древесины каботаж – тросы, цепи, муфты – стал тонуть. Общий вес его возрастал с каждой минутой, потому что Байкал расшвыривал лес, державший каботаж на плаву.

Гибло все – каботаж спасал от расползания бревна, но не мог уже это делать, а бревна, державшие каботаж на плаву, текли. Общий вес каботажа сорок тонн. У всех на памяти здесь трагедия 1956 года, когда каботаж – это чудовищное грузило – утащило на дно Байкала катер. И никто даже не знает место погребения машины и людей. В этот раз капитан вовремя распорядился обрубить тросы и утопить каботаж, чтобы спасти судно и себя…

Комбинат должен создавать огромный запас древесины для зимней работы. Держать его в прибрежных водах, вмораживать в лед, потом добывать его со льда.

Будет выщелачиваться огромное количество дубильных веществ из коры и это даст дополнительную отраву в озеро.

26 августа 1962 г., воскресенье. Листвянка.

…Вчера начало задувать с ангарского истока. Я целый день просидел с Г.И. Галазием, директором лимнологического института, он раскрыл мне подробности, которых я не мог знать, раскрыл всю гипробумовскую ложь и мразь, а сегодня я снова был на Байкале и радовался этому, и обращал к нему свою тоску, хотя Байкалу нужны сейчас не тоскливые, а сильные люди…

В Иркутске я узнал расписание. Мы пообедали в ресторане, и я сел в читинский поезд ИЗО. С ребятами обменялись адресами и телефонами. Правда, мечтал я проехать по старой кругобайкальской дороге, но там несколько дней назад случился обвал, и рабочие поезда перестали ходить. А это интересное место, своеобразный музей инженерного искусства. На небольшом участке железной дороги около 800 различных искусственных сооружений. Я уже писал как-то, что этот подвиг русских инженеров и грабарей – транссибирская магистраль – до сих пор не воспет. Я не собирался его воспеть на основании предполагаемой поездки, но ощущение я бы получил…