Синие цветы I: Анна

Настоящий врач издает скептическое хмыканье.

– Вы радикальны, мой дорогой друг. Разрешены? Это слишком сильно сказано. Если «семена» не находятся под запретом, это еще не значит, что они разрешены. Да и покажите мне страну, в которой запрещена продажа сигарет, хотя вред курения давным-давно доказан. Здесь, в Роане, курят девяносто процентов взрослого населения. Вы курите? Уверен, что да.

Я вспоминаю дурацкую привычку Янвеке курить в кухне. Дым расходится по всему дому. Я сто раз просила выходить на улицу или хотя бы раскрывать окно во время курения, но он игнорирует мои просьбы. Подозреваю, он делает это нарочно, чтобы позлить меня. Он же знает, что это вредно для моего ребенка и что я ненавижу сигаретный дым, улавливая его запах даже в малейшей концентрации. Он издевается надо мной, и это доставляет ему удовольствие. Моя сдержанная неприязнь преображается в ненависть.

Теперь говорит женщина в зеленом. Она выглядит усталой и рано постаревшей. Кожа на веках и вокруг глаз похожа на бумагу, которую сначала смяли, а потом разгладили, оставив следы сгибов. На ней темно-зеленый костюм, на вид неудобный и жесткий. Мне приходит в голову, что кроме недоврача и, может быть, журналиста, участники дискуссии и на людей-то не очень похожи.

– В последнее время ко мне как к психотерапевту все чаще обращаются люди с депрессивными расстройствами. Людям действительно нужна разрядка, разгрузка. Мы живем в непрерывном стрессе. Многие вынуждены принимать антидепрессанты. В конечном итоге мы просто стоим перед выбором – не одни таблетки, так другие.

Журналист точно очухивается от зимней спячки и заговаривает неожиданно бодро и громко:

– Слова настоящего профессионала, – его губы расползаются в ухмылке. – Вы не в состоянии улучшить психическое состояние ваших пациентов. Зато, закидав их таблетками, можете без особых усилий со своей стороны ввести их в блаженное состояние «мне все по…»

Окончание последнего слова запикивают – цензура. Ведущий, сидевший до того нога на ногу, заметно оживляется. Я чувствую волну тошноты и прекращаю есть.

– Тоже мне, нашли суррогат счастья, – угрюмо продолжает журналист. – Дурман не решает проблемы. «Разрядка, отдушина». Вы вообще слышали, что вам говорили? – журналист подбородком указывает на недоврача. – Что бы там ни было в этих таблетках, оно не успокаивает, даже если и создает иллюзию умиротворения. Напротив, вызывает состояние, сходное с паникой.

Недоврач заметно рад поддержке.

– Этот наркотик изнашивает наш организм, – кивает он. – Одна таблетка не способна довести до летального исхода, верно. Но кто останавливается на одной?

Угрюмый журналист трет шершавый подбородок.

– У меня возникают серьезные опасения, что здравый смысл давно мертв в этой стране, – вздыхает он. – Видимо, его сбила одна из тех машин, что вечно прутся на красный свет. Вы не понимаете? Пока обсуждается всякая ерунда и химический анализ откладывается по надуманным поводам, по стране беспрепятственно распространяется опасный наркотик, и чем чаще я слышу о его мнимой безвредности, тем чаще я задумываюсь…

– Его опасность значительно преувеличена, – встревает настоящий врач.

– Да заткнитесь вы уже, – перебивает его тот, который менее настоящий. – Разливаетесь соловьем. Вам как будто платят за ваши старания.

– Точно, как будто платят, – повторяет брюнетистая блондинка. Она напрягается, совершая мощное мыслительное усилие. – Откуда они вообще взялись, эти дурацкие таблетки?

Все устремляют на нее потрясенные взгляды. Даже сонный ведущий. В глазах угрюмого журналиста я вижу изумление и вопрос: «Она обрела разум?»

Мне не понятен их внезапный интерес, и я не пытаюсь объяснить его себе. Меня отчаянно мутит.

– Очень хороший вопрос, – хвалит блондинку журналист и снова трет пальцами колючий подбородок. Удивленная похвалой блондинка раскрывает глаза шире, ее темные радужные оболочки искрятся довольством. Она бросает на журналиста изучающий взгляд, вероятно в этот момент впервые замечая, что он мужчина хоть куда, несмотря на его утомительную мрачность и опухшее лицо, выдающее, что касательно алкоголя он не так категоричен, как в случае с «синими семенами». – Действительно, откуда? – продолжает журналист. – Кто их разработал? С какой целью? Конечно, деньги – это всегда одна из причин. Но стоимость синих таблеток слишком низка, чтобы считать финансовый интерес основным.

– Не впадайте в паранойю, – ехидно советует настоящий врач. Он улыбается, но его глазки злобно поблескивают, что смотрится странно на добреньком круглом лице.

– А вы не ставьте мне диагнозы. Для этого у нас есть психотерапевт. Хотя диагнозам конкретно вот этой я не очень доверяю.

Слово за слово, они переходят от спора к склоке. Журналист объединяется с ненастоящим врачом, и вместе они набрасываются на настоящего врача. Ведущий пытается сохранять нейтралитет, но по некоторым его репликам становится ясно, что настоящий врач не так одинок на поле битвы, как может показаться. Блондинка не может определиться, с кем она, и, решив изобразить из себя объективность, перебирает все известные ей факты о «синих семенах», умнея прямо на глазах, что приводит журналиста в восторг, а остальных – в замешательство и ужас. Зеленая психотерапевтичка сидит напряженная, с выпрямленной спиной, точно палку проглотила. Ее рот сжат в ниточку. Поразительно, до чего же уродливые женщины существуют в этом мире.

Я уже не слушаю их. Утаскиваю свое безобразное тело в туалет, опускаюсь на пол возле унитаза. В перерывах между приступами рвоты я ставлю локти на сиденье унитаза, подпираю подбородок ладонями и думаю о жизни, которая, как я уже определилась, дерьмо. Когда блевать становится нечем, я перемещаюсь в крошечную ванную и пытаюсь привести себя в порядок. Ноги слабые, колени дрожат. Живот кажется невыносимой ношей, и капли пота, теперь холодного, ползут по спине и бедрам. Я промываю рот, чищу зубы. Ополаскиваю лицо холодной водой и смотрю на свое отражение в зеркале, окрашенном по краям ржавчиной. Глаза красные, как у белой крысы. Такое измученное лицо, точно я не беременна, а смертельно больна. Янвеке прав, я действительно отвратна.

И я слоняюсь, слоняюсь, слоняюсь по дому, из одной тесной комнаты в другую. Стены сдвигаются, обступая меня. Узко, будто я в колодце, и я едва не визжу, поддаваясь глупейшей панике. Я не понимаю, что со мной. Крыша чуть-чуть поехала или вроде того. Токсикоз, видимо, никуда не делся, просто теперь он атакует мозг. Против моей воли возникают мысли об том-кого-невыносимо-вспоминать и сопутствующая им тоска.

Нет, я не скучаю по нему – для этого даже я недостаточно дура. У меня не было и не могло быть с ним ничего, кроме того, что происходило на горизонтальной плоскости. Яснее ясного, с какой целью он пудрил мне мозги, но зачем я сама занималась самообманом? Вот только… Я все понимаю, все поняла. Но по-прежнему, как в тот день, и даже, кажется, больше, меня заедает мысль, что меня выбросили на помойку как ненужную куклу.

И спустя четыре месяца воспоминание остается отчетливым, во всех деталях и оттенках: он спокойно посмотрел мне прямо в глаза (за окном необычайно яркий день, но в квартире включены все лампы, и его зрачки совсем узкие от света) и сказал: «Это твои проблемы. Ты мне надоела». Потом он взял меня за руку – с издевательской нежностью, – вывел на лестничную клетку и захлопнул дверь. Я постояла несколько минут, совершенно потрясенная, повторяя: «Ты мне надоела, ты мне надоела», а потом спускалась на лифте и плакала, и думала, что тратить электричество днем – это гнусное расточительство, за которое я никогда не смогу простить его. Придя домой, я три часа пила чай с печеньем, пытаясь заполнить пропасть, разверстую внутри. Мать посмотрела на меня недовольно и буркнула: «Ты бы жрала поменьше. Вон, уже брюхо торчит». Когда месяц спустя меня и оттуда выставили, это не стало для меня неожиданностью: мои родители не жгли электричество при дневном свете, но в душе они были точно такие же. И я точно так же им надоела.

Я грузно падаю на диван. Беспокойство гонит меня прочь, но у меня нет сил таскать себя. Меня все еще тошнит. На коричневом ковре зеленые цветочки. Видеть их совершенно невыносимо. Я вдруг громко, истерически всхлипываю и три минуты неистово реву, пока одиночество срывает мясо с моих костей, а затем успокаиваюсь так же резко, как начала. Вытираю слезы, пытаюсь рассмотреть сквозь туман стрелки часов. Почти девять. Скоро Янвеке вернется с работы… Когда я была на шестом месяце, он приходил домой в семь, когда была на седьмом – в восемь. Сейчас ему еще противнее видеть меня, и раньше девяти он не появляется. Я думаю: «Если я смогу продержаться еще месяцев десять, может, он вообще перестанет приходить?» Ради такого я согласна очень постараться и не рожать.

Я сижу и всем телом жду его возвращения. Хотела бы перестать – но не могу. Напряженно прислушиваюсь. Часы тикают – тик-так, тик-так, удары маленьких молоточков по оголенным нервам. Не набросится же он на меня, избивая ногами – так почему я жду его с таким ужасом? Стены подступают ближе. Я задыхаюсь. Лицо краснеет, по лбу стекают холодные капли, и левый глаз щиплет от попавшего в него пота. Отвожу взгляд от зеленых цветочков. И из последних сил все-таки ударяюсь в бегство. Я чувствую себя кроликом, или лисенком, или куропаткой. Даже если Янвеке молчит, на самом деле он беззвучно лает.

Ухожу из дома быстро, опасаясь столкнуться с ним. Почему он так пугает меня? Все еще жарко, но ветрено; ощущается вечер. Мне становится лучше. Платье уже не липнет к ногам, пот испаряется с открытых поверхностей кожи, но мой бандаж для беременных сделан из плохо впитывающей синтетической ткани (он был самый дешевый), и влажная кожа под ним зудит, покрывшись мелкой красной сыпью.

Я иду по тротуару, в одышке жадно хватая ртом воздух. Шарахаюсь от людей, опускаю лицо, точно я страшное чудовище и боюсь заметить омерзение и ужас в глазах встречных прохожих. Да уж, Янвеке умеет привить комплексы, даже при том, что у него самого их сотни.

Возле почтового киоска что-то цепляет меня, заставляет остановиться. Сквозь грязноватую витрину я всматриваюсь в обложки, пытаясь понять, что именно уловил мой мокрый взгляд, и вскоре снова упираюсь в ту фотографию. Она украшает дешевый журнальчик, небольшая, скверного качества, но я рассматриваю ее долго, отмечая все подробности.

Лицо (точнее, я вижу только левую половину лица, потому что правую он закрывает рукой) залито синим светом, юное, почти мальчишеское, но столь откровенно порочное, что не возникают сомнения – этот парень перепробовал многое. С таким лучше не встречаться на темной улице. Сквозь пальцы топорщится длинная, слипшаяся то ли от грязи, то ли от геля, челка; между указательным и средним зажата тлеющая сигарета. Уголок его рта приподнят, но густо обведенный глаз под четкой тонкой бровью смотрит без улыбки, с наплевательским, беззастенчивым, непробиваемым цинизмом: что было – то было, что будет – то будет, плевать.

Я думаю, что нужен особый талант или же нечто по-настоящему ужасное, чтобы достичь такой степени эмоционального омертвения, и скорее ему не повезло со вторым, чем посчастливилось с первым. Я думаю, что, наверное, я тоже когда-нибудь смогу. Если очень постараюсь. Ведь он же как-то справился.

Я не знаю, продолжают ли его губы улыбку на правой, скрытой стороне лица, более того, не удивлюсь, если его правый глаз выражает совсем не то, что левый, но чувствую к этому незнакомому потасканному мальчику благодарность с легкой примесью страсти, объясняемой избытком гормонов и интоксикацией мозга. Успокоенная, я бреду по улице дальше и утешаю себя тем, что неважно, как Янвеке относится ко мне и как смотрит на меня. Он может быть каким угодно нехорошим, лишь бы не прикасался ко мне никогда больше.

2. Свет и темнота

Things get rearranged.

Anastacia, “Seasons Change”

Просыпаться не хотелось, и я куталась в складки колючего одеяла, но мой мозг уже подчинился безжалостному пробуждению. Вспомнились ссора с Янвеке – с привычным холодным раздражением, встреча с Науэлем – с тоскливой болью. Само его имя вызывало обжигающие всполохи в груди. Суббота… ненавистный день. Как грустно, и как долго еще ждать… Есть от чего прийти в ужас. Я же живу от пятницы до пятницы.

Я сбросила одеяло, спустила ноги на холодный пол и сгорбилась. В окно глядело серое, словно грязью замазанное, осеннее небо. Сколько сейчас времени? По субботам у Янвеке сокращенный рабочий день. А завтра у него выходной… Хуже субботы только воскресенье… Веки жгло, и я вспомнила, что забыла смыть макияж.

«Что самое плохое, – хмуро думала я, стоя под обжигающе горячим душем, – при всей моей одержимости Науэлем у меня нет никакой гарантии, что он и дальше будет со мной. Я бы даже сказала… меня не оставляет ощущение, что он намерен…»

Бросить меня.

Среди клубов горячего пара я вздрогнула, будто от холода. Что я буду делать, оставшись одна? Наверное, просто погибну. Я не скажу ему об этом, разумеется, нет. «Не могу жить без тебя» – звучит как шантаж, не так ли? Мне захотелось вернуться на диван и накрыться с головой одеялом, как если бы я не просыпалась вовсе.

Я выключила воду и шагнула на растрескавшийся плиточный пол. Протерев ладонью затуманенное зеркало над раковиной, посмотрела на себя: округлое лицо, мокрые спутанные волосы, пухлые губы и большие, растерянные глаза. Сиськи у меня тоже большие, на мой взгляд, так даже чрезмерно – сложно воспринимать всерьез дамочку с такими буферами. Науэль говорит, я похожа на мультяшку. Опять Науэль. «Забудь его, – приказала я себе, проглатывая тоску, как горькую таблетку. – Он сейчас и не вспоминает о тебе. Забудь».

Был день как день; кто бы представил, что все так повернется. Я покурила, отмыла пол в кухне, снова покурила, разобрала забитый пыльным хламом шкаф в комнате Янвеке, посмотрела какую-то глупую передачку по телевизору («Десятка самых горячих знаменитостей!»; странно, но Науэля среди них не было). Забросила белье в стиральную машину (пожалуйста, не сломайся в этот раз, моя дорогая, не оставляй меня с его носками), затем начала готовить ужин, избавляя себя от необходимости заниматься этим позже, под аккомпанемент уничижительных комментариев Янвеке.

Телевизор оставался включенным, чтобы разгонять суицидальную тишину в доме, но я его не смотрела. Когда я все-таки обращала внимание на экран, там всегда шла реклама. Есть ли на нашем телевидении что-либо помимо знаменитостей и рекламы? Нет, это невыносимо. Я выключила телевизор и включила радио – я боюсь тишины, что есть, то есть.

Мне все еще было сложно отлепить мысли от Науэля, как всегда в день, последующий за нашей встречей, но в мои чувства вклинивалось беспокойство, связанное с Янвеке. В каком настроении он вернется? Я всегда нервничала перед воскресеньем. Одолевала невнятная тоска – вот бы выйти и брести куда глаза глядят. Возможно, я так и сделаю, как только он придет с работы.

Я бросила взгляд на часы. Еще два с половиной часа… так мало времени для пустого, тягостного, но все-таки одиночества, прежде чем Янвеке появится и провоняет весь дом своим недовольством. Все еще злой после утренней перебранки, он будет нарезать круги вокруг меня, словно выбирая для удара место поуязвимее, цепляться к каждому моему слову или же к моему молчанию, раскритикует ужин и затребует приготовить бутерброды, чтобы после отчитать меня и за них. Все известно, все давно пройдено. Янвеке не тот человек, от которого можно ожидать сюрпризов.

Примерно раз в месяц чаша моего терпения переполнялась, и было достаточно одной капли его злости, чтобы моя ярость выплеснулась через край. Тогда я задавалась вопросом: почему, после всего, что я вытерпела от него, я остаюсь с ним? Хотя ответ прост. Обычная, зауряднейшая пассивность, свойственная, по утверждению Науэля, большинству женщин. Он всегда рассуждает об этом с презрением. И как я могла ему объяснить, до чего это непреодолимо: словно лежишь под толщей воды и льда, и надо бы подняться к поверхности, вздохнуть, но сил нет даже и на то, чтобы мечтать о глотке воздуха.

Я заурядна, да. Примитивна и заурядна. Не это ли причина того, что Науэлю и в голову не придет поцеловать меня, хотя он раздает свои подслащенные клубничной жвачкой поцелуи направо и налево?

Я раздраженно бросила полотенце, и оно вспыхнуло, попав точнехонько на включенную конфорку. По кухне мгновенно распространился запах паленого. Плеснув на полотенце стакан воды, я тяжело задышала, как будто пробежала стометровку с препятствиями. Продолжай мыть посуду, дорогая, продолжай. Хотя бы это у тебя сносно получается.

Чтобы проветрить кухню, я открыла окно, и желто-коричневый осенний лист скользнул на подоконник. Я небрежно смяла его и выбросила, и мне вдруг стало не по себе, как будто я поступила непозволительно грубо.

В раздавшемся звуке я не сразу признала скрип входной двери. Янвеке возвратился пораньше? Но он всегда гремел ключами и как старый курильщик надрывно кашлял – его появление было сложно не заметить. А эти двое (я расслышала, как они приглушенно обменялись парой фраз) ступали осторожно, как охотящиеся животные. Я похолодела в накатившей на меня волне ужаса. Уже особо не таясь, вторгшиеся в дом незнакомцы захлопали комнатными дверьми. «Они ищут меня», – догадалась я и впала в оцепенение.

– Добрый день, дамочка, – небрежно заявил первый вошедший в кухню.

Он не походил на роанца – слишком смуглая кожа, слишком темные волосы, глаза такие черные, что не различить зрачки. В его речи слышался шипящий акцент.

– Как вы вошли? – произнесла я высоким то ли от удивления, то ли от испуга, голосом.

Никто не удосужился мне ответить. Второй невозмутимо прошел мимо меня (такой же темный; от него исходила холодящая угроза, и я отшатнулась) и встал напротив окна. Идиотка, осознала я, просто идиотка. Нельзя было так замирать, как кролик в траве. Теперь все пути бегства оказались отрезаны. Первый аккуратно прикрыл дверь кухни. Он посмотрел на меня и скривил рот.

– Где он?

– Кто? – уточнила я почти беззвучно.

Незнакомец поймал мой взгляд. Меня пугали его глаза-дыры, черные и пустые, как у человека, способно сделать с тобой что угодно, как ты ни умоляй, потому что слова касаются его ушей, но не проникают в его сердце.

– Не прикидывайся, что не понимаешь, сучка, – огрызнулся он с внезапной яростью. – Эта мразь, Вилеко.

То, как он коверкал слова, шепелявя, в другой ситуации могло бы показаться забавным, но сейчас только пугало меня еще больше.

– Науэль? – зачем-то уточнила я, и мое сердце застучало так громко, что, наверное, даже они услышали.

– Да! – рявкнули мне в ответ.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, впервые радуясь, что мне действительно неизвестно, где и как Науэль проводит свое время. То, что тебе неведомо, невозможно выпытать у тебя никакими средствами, верно? Хотя само слово «выпытать» звучит несколько тревожно… – Что-то случилось?

Стоящий у двери с шумом выдохнул, и я непроизвольно сделала шаг назад.

– Отвечай, где он, идиотка.

– Уже ответила: не знаю. Неужто не понятно?

Он шагнул ближе ко мне, и мышцы моего живота напряглись, точно я приготовилась к удару. Откуда вообще эта парочка? Сбежали из лаборатории, где клонируют подонков?

– Кто вы? – спросила я глухо, и не надеясь на ответ.

– Отвечай! – вдруг закричал первый, и все его лицо перекосилось.

Я снова попятилась и уперлась спиной в твердую грудь второго, стоящего позади. Прежде, чем я успела отскочить, он обхватил меня одной рукой, а другой прижал к моему горлу нож.

– Она скажет, – пообещал он невозмутимо. – Или сдохнет.

В его речи акцент проступал гораздо заметнее. Чувствуя стальной холод и жжение на коже, я заплакала.

– Я ничего не могу вам сказать. Я действительно не знаю, где он может быть.

– Как же его главная подружка не в курсе, где он отсиживается? – на нож надавили сильнее, высвобождая теплую влагу.

Сердце стучало быстрее и быстрее, и уши наполнились рокотом, будто с горы покатились жестяные бочки. Я скосила глаза в сторону плиты и прохрипела:

– А у меня скоро молоко для картофельного пюре убежит.

– Тупая роанская баба! – завопил первый, вскидывая руки, и я подумала: «Ах ты истерящая истеричная истеричка». Я была уже в полнейшей панике. Мысли проносились в моем вопящем мозге как маленькие кометы, оставляя быстро гаснущие золотые полосы. Что мне делать, что мне делать, что мне делать?! Как поступил бы Науэль в такой ситуации?

– Не ори, – неожиданно выдала я неврастенику. – Я тут рядом стою, – и закрыла глаза, готовясь к смерти, неизбежно последующей за моей наглостью.

По радио тихо звучала надрывная песня о любви. Зачем такому маленькому мальчику петь такие взрослые песни? Какая жалость, что следующей пятницы не будет… В подобные моменты полагается считать, что хуже быть не может, но тут внизу хлопнула дверь, и Янвеке зашелся в надрывном кашле.

Один из мальчиков-сюрпризов потянулся зажать мне рот, но я уже провопила:

– Беги!

Получилось пронзительно, как в лучших ужастиках.

Шаги Янвеке затихли, он замер; я тоже замерла, зажатая меж телами двух мужчин, и только судорожно пыталась вдохнуть, не получая воздуха из-за стискивающих мое лицо пальцев. «Время делать покупки!» – жизнерадостно известило радио. «Реально, самое время», – только и успела согласиться я, как дверь распахнулась, и Янвеке влетел со стремительностью и свирепостью дикого кабана…

На дне шкафа он хранил ружье, прикрытое старым одеялом. При мне он никогда не доставал его, но сейчас решил, что, наконец, пора. Он не стал стрелять, вероятно, опасаясь попасть в меня, но ударил ближайшего к нему незнакомца прикладом по голове. Тот покачнулся, отпустил меня, а после второго удара рухнул на пол, и я уставилась на Янвеке совершенно дикими глазами.

Его лицо было как каменное – даже цвета соответствующего, серого. У меня было несколько секунд, чтобы посмотреть на это нелюбимое лицо в последний раз, пока Янвеке разжимал сомкнутые на мне руки второго незнакомца. Уже освобожденная, я продолжила стоять столбом, наблюдая, как двое сцепились в полном агрессии объятии.

– Беги! – заорал Янвеке и, собрав все свои силы, все-таки cумел отшвырнуть незнакомца.

И во мне точно высвободилась пружина. Все рассуждения и сомнения потонули в белом ужасе, инстинкт приказал неумолимо: «Будь что будет. Спасай себя», и я сама не поняла, как оказалась на подоконнике. Раздался громкий хлопок, и кто-то вскрикнул от боли. «Выстрел? Это что, был выстрел?» – подумала я тупо и оглянулась, стоя напротив прямоугольника окна – отличная мишень.

Первый, растянувшийся на полу, когда Янвеке ударил его, нашарил что-то под курткой и поднял руку. Янвеке, стоящий спиной ко мне, загораживал мне вид, мешая рассмотреть, что в руке, но, предчувствуя второй выстрел, я пронзительно завизжала. Снова грохот, и что-то маленькое, как муха, вонзилось в стену слева от меня, разбрызгав крошки штукатурки, а на предплечье Янвеке, там, где пуля прошла навылет, раскрылся красный бутон. Следующий выстрел заставил голову Янвеке мотнуться под ударом угодившей в нее пули. Янвеке повалился на пол, а я рухнула с подоконника наружу, спиной продавив оконное стекло.

В моих ушах все еще стоял звук бьющегося стекла, когда я бежала по улицам, заныривая в закоулки. Сквозь звон я слышала выстрелы – бух, бух, бух, пока не рухнула обессиленно в узком проеме между домами, где осознала, что в действительности меня никто не преследует. Из горла рвался истерический плач. Заглушая его, я сунула в рот пальцы, стискивая их зубами и не чувствуя боли. Позже я обнаружила, что искусала себя до крови.

Немного отдышавшись, я поднялась и побежала дальше, пусть ноги уже и заплетались. Слезы туманили зрение, я вытирала их, но сразу выступали новые. Я перешла на шаг и попыталась заставить себя успокоиться. Сердце бултыхалось, как зверек, тонущий в вязкой грязи.

Протерев лицо рукавом в очередной раз, я увидела, что нахожусь на знакомой улице. В этом, собственно, не было ничего удивительного – ноги сами повели меня по привычному маршруту. Прислонившись спиной к столбу, я задрала голову и посмотрела на бездействующий в дневное время фонарь, столько раз освещавший наши встречи с Науэлем. Всхлипнув, сунула руки в карманы моих старых вельветовых брюх, слабо надеясь обнаружить платок. Только мятая бумажная салфетка, впрочем, и она сойдет. Я трубно высморкалась (не время для соблюдения приличий) и снова залилась слезами. Прохожий, бросив на меня нервный взгляд, поспешил прочь. Похоже, я представляла собой жуткое зрелище, но это было последним, что меня беспокоило.

Я попыталась подумать, что мне делать дальше, но в голове творилось нечто невообразимое. Моя жизнь разрушилась в один миг, и сама необходимость куда-то брести по руинам была для меня непосильной, как кирпич для букашки. «Только осознай это, – сказала я себе. – У тебя больше нет мужа, ты не можешь вернуться домой и стоишь у фонарного столба в вельветовых брюках, тонкой футболке и разношенных балетках «для дома», дрожа как волчий хвост. Тебя окружает холодный октябрь и все, что у тебя есть, – это пропитанная слезами и соплями салфетка. Осознай это». Не получалось.

Мне вдруг захотелось, чтобы кто-то подошел ко мне, обнял и сказал: «Забудь эту ерунду. Иди со мной. Все будет в порядке», и чтобы я смогла поверить в эту фантастическую доброту и пойти. Такое желание возникало и прежде, но никогда еще не было таким нестерпимо сильным. Мои губы искривились, как у плачущего ребенка. А потом я подумала о Науэле и как будто бы сразу немного согрелась. Я должна найти его. У меня даже есть повод – необходимость предупредить об опасности. На деле же я просто отчаянно в нем нуждалась и, признавшись себе в этом, виновато шмыгнула носом.

Вот только где его искать? Я не знала адреса психиатра, с которым жил Науэль… чего уж там, не знала даже имени. А как насчет любимого клуба Науэля? Но в последнее время Науэль был так занят, что ему стало не до клубов, так что с тем же успехом я могла бы остаться у этого самого фонаря и неделю дожидаться обычной пятничной встречи. Да и не уверена, что помню дорогу до клуба достаточно хорошо. На пути туда мы так долго плутали темными закоулками… меня всегда поражало, как Науэлю удается ориентироваться в скверно освещенных злачных районах.

Я совсем было отчаялась, но тут вспомнила, где еще теоретически может объявиться Науэль. И, что самое главное, я вроде бы знала, как туда добраться. Дождавшись на остановке автобуса, я села на сиденье в заднем ряду, в уголке. Шея зудела. Бездумно почесавшись, я расковыряла порез и пустила свежую кровь. Я переживала, усиленно по причине общей издерганности, что ко мне подойдут с требованием оплатить билет, а у меня ни монетки. Но, видимо, мой вид так устрашал, что меня предпочли не трогать.

Выйдя на нужной остановке, я угрюмо побрела по разбитому тротуару. Меня трясло от холода, и я скрещивала на груди руки в тщетной попытке согреться. Внутри было больно, точно я глотнула уксуса. Что ж, хотя бы пялиться на меня здесь некому – район нежилой, только склады, гаражи, да полуразрушенное индустриальное здание, окруженное высоким бетонным забором. Небо было под стать моему эмоциональному состоянию – серое, почти черное, сыплющее холодным дождем. Под ногами хрустели осколки стекла и шифера. Редкие чахлые кустики, росшие вдоль тротуара, все почернели от пыли. Однако странное место для гардероба.

Нужное мне складское помещение располагалось в длинном одноэтажном здании, которое я отыскала без проблем, но шансы на то, чтобы обнаружить в нем Науэля, были минимальны. К моему удивлению, дверь в одиннадцатый отсек оказалась приоткрытой. Распахнув ее, я окинула взглядом заставленное вешалками квадратное помещение и шагнула вперед.

– Ты, – выдохнул Науэль прямо мне в ухо, вдруг возникая из-за двери.

Я дернулась. Клинок, направленный на мою щеку, опустился.

– Я чуть не завизжала.