Трудная позиция

— Всему свой черед, — уклончиво ответил Вашенцев и, чтобы поскорей замять неловкий разговор, быстро и широко распахнул дверь клуба. — Пожалуйста, бал уже начинается.

В училище не знали о том, что произошло в семье Вашенцева, а сам он старался никому об этом не рассказывать. Во всех анкетах и биографических листках он неизменно писал, что женат, указывал имена жены и дочери, как будто ничего не случилось.

— А все-таки она очень рискует, ваша супруга, — снова попыталась заговорить Екатерина Дмитриевна, когда подошли к раздевалке. — Храбрая женщина, ничего не скажешь.

Но Вашенцев сделал вид, что, кроме музыки, наплывавшей из глубины клуба, ничего не слышит. Он помог Наде побыстрей раздеться, подержал ее сумочку, пока она поправляла перед зеркалом прическу, и не медля увел ей в зал танцев, где играл оркестр.

В большом, ярко освещенном зале танцевали почти все. Вашенцев чувствовал себя не очень уверенно, часто сбивался с такта, задевал то плечом, то локтем соседей. Он давно уже не танцевал, наверно, с тех пор, как улетел на Север. И Надя, чтобы выручить его, время от времени принималась тихо считать: раз-два-три, раз-два-три.

Увлеченный танцем, Вашенцев не заметил, когда появился в клубе Крупенин. Он услышал его голос где-то совсем рядом, за своим плечом, и увидел, как Надя ответила ему чуть приметной заговорщической улыбкой.

Для Вашенцева не было секретом, что Крупенин встречается с Надей, но он не знал, насколько их отношения серьезны и прочны, и, не упуская момента, как бы между прочим, спросил ее:

— Я, кажется, увел вас от рыцаря?

Надя рассмеялась:

— Что вы, Олег Викторович! Куда же вы меня увели?

— Ну отвлек все же.

— И ничего подобного. — Надя беспечно улыбнулась. — С кем хочу, с тем и буду танцевать.

— Значит, я могу надеяться?

— Попробуйте.

Но следующий танец она отдала Крупенину. Надя заторопилась к нему навстречу, едва заметив его приглашающую улыбку. Какое-то странное чувство овладело вдруг Вашенцевым. Ему словно шепнул кто-то: «Ну что, Олег Викторович, посмеялся над рыцарем?» Повернувшись, он отошел к дальним колоннам, где было поменьше народу.

«А поухаживать за ней все же не мешало бы», — подумал Вашенцев, продолжая наблюдать за Надей. И по мере того как он присматривался к ней, у него укреплялась мысль, что она довольно-таки хороша. Ему показалось даже, что есть в ней что-то общее с Ириной. Но что?.. Внешне они не были похожи совершенно. Ирина смуглая, черноволосая, как коренная южанка. У Нади же, наоборот, были светлые, как степной ковыль, волосы. Только брови у нее выделялись тонкими темными дугами.

Между тем оркестр умолк и открылись двери главного зала, где во всю сцену висел плакат: «Добро пожаловать, дорогие гости!» Вашенцев занял место в середине зала с таким расчетом, чтобы не терять из виду Надю и Крупенина.

Пока генерал выступал с речью, а затем подполковник Аганесян читал поздравительный приказ, Вашенцев сидел, полузакрыв глаза, и старался ни о чем не думать. Но как только назвали фамилию Крупенина и тот встал, чтобы направиться к сцене, майору сделалось не по себе. Он, конечно, понимал, что награда, которую сейчас вручат командиру батареи, никакого отношения к его делам в училище не имеет. Но награда есть награда, и было ясно, что она даст Крупенину право занять место на доске, стоящей рядом с боевым знаменем училища и имеющей почетное название «Наши герои». До сих пор на этой доске было девятнадцать портретов, теперь будет двадцать, и все будут считать, что Крупенин — личность заслуженная.

В зале сделалось очень тихо, когда Крупенин подошел к генералу и, круто повернувшись, вытянулся, как на параде. Генерал прочитал указ, взял со стола красную коробочку с орденом и вручил ее награжденному.

Все дружно зааплодировали. Надя встала и не садилась до тех пор, пока Крупенин пробирался между рядами стульев к своему месту. Потом она пожала ему руку и что-то сказала, вероятно, поздравила с наградой.

Вашенцев заметил, как под взглядами окружающих смутился вдруг и растерялся Крупенин. Вместо того чтобы поухаживать за девушкой, ответить на ее внимание, он первым сел, будто спрятался от поздравлений окружающих.

«Тюфяк, — подумал Вашенцев, насмешливо скривив губы. — И чего только Надя нашла в нем хорошего? Молокосос, вот и все». Кто-то негромко позвал Вашенцева.

Вашенцев повернулся медленно, с неохотой. Ему улыбались сидящие неподалеку офицеры, и каждый, кто движением руки, кто глазами, старался сказать: «Вашего наградили-то. Поздравляем». А Екатерина Дмитриевна через пять рядов передала ему записку: «Уважаемый Олег Викторович, в вашем полку прибыло. Браво, браво!»

Вашенцев сидел как на иголках, не зная, что отвечать. Он только машинально прикладывал к груди руку и молча, как немой, кивал во все стороны.

4

То мягко и плавно, то беспокойно и бурно текла со сцены волнующая баркарола. Надя сидела у рояля стройная, сосредоточенная, голова ее, с высокой прической и коротенькими пушистыми локонами на висках, слегка покачивалась в такт звукам.

Крупенин слышал уже не однажды, как Надя играет на рояле, но баркаролу в ее исполнении он слушал впервые, слушал, не шевелясь и позабыв обо всем на свете. Перед тем как идти на сцену, Надя шепнула ему: «Я буду играть для тебя, Боря. Хорошо?» Он так разволновался, что даже не сказал ей спасибо.

Закончив играть, Надя встала и быстро ушла за кулисы, а вслед ей, как прорвавший плотину поток, хлынули аплодисменты. Кто-то громко и настойчиво кричал:

— Просим!.. Просим!..

Надя не появилась. Крупенин хотел побежать к ней за сцену и уговорить ее повторить баркаролу. Но пока он пробирался между рядами сидящих, концерт объявили оконченным и публика, поднявшись с мест, быстро загородила проходы. Потом неожиданно поймал его за руку секретарь парткома училища полковник Осадчий, невысокий, суховатый человек, с густой сединой на висках.

— Во-первых, поздравляю, — сказал он, сильно сжав руку Крупенина. — Ну и само собой, ценю. Подсечь, брат, новейший самолет врага не очень-то просто. Словом, искренне, от души… А еще вот что… — Он посмотрел вокруг и кивнул на освободившиеся в зале места: — Сядем-ка на минутку.

О полковнике Осадчем в училище говорили разное. Одни уверяли, что был он когда-то за свой трудный характер уволен из армии, а потом будто принят на службу снова. Другие утверждали, что никто его из армии не увольнял и что не родился еще такой человек, который мог бы это сделать. Ходили слухи, что Осадчий и Забелин были когда-то закадычными друзьями, что началась эта дружба еще на фронте, но теперь потухла, потому что с таким сухарем, как Осадчий, даже сам бог не выдержит.

Крупенин совсем еще мало знал полковника. Столкнуться с ним близко ему пришлось только в связи с увольнением Саввушкина. Однако успел и он кое-что приметить в этом суровом человеке. Когда Саввушкин был уже откомандирован и начальство как будто успокоилось, Осадчий опять вдруг начал вызывать к себе Крупенина и ворошить все сызнова: «А ну-ка давайте, старший лейтенант, попробуем добраться до истины. Нельзя, чтобы в тумане все осталось». И всякий раз, уходя из парткома, Крупенин думал с возмущением: «Ох и заноза этот Осадчий. Недаром его некоторые побаиваются».

Сейчас Осадчий был в приподнятом настроении. Он усадил комбата на стул и сам сел рядом.

— Ну вот, дорогой снайпер, — сказал Осадчий, пристально вглядываясь в глаза Крупенина. — Веселье, конечно, весельем, это само собой. А все-таки перед уходящим годом в долгу мы с вами. Не забыли, надеюсь?

«Опять о Саввушкине, — догадался Крупенин. — Нашел же время. Да еще после такой великолепной музыки».

— Не дошли мы с вами до цели, выходит, — с хитринкой продолжал Осадчий. — Вроде как на полпути остановились. И устать не устали, а вот остановились — и все тут.

— Да ведь нет человека, чего же теперь… — удивленно пожал плечами Крупенин.

— Верно, человека нет, — согласился полковник. — Человек ушел. Но что такое «ушел»? Это же результат, следствие, так сказать. А причина в чем? Сам ключ?

— Не захотел, выходит. Трудностей, возможно, испугался.

— Тоже верно. А почему не захотел? Почему испугался? Почему, наконец, вы, командир батареи, надеялись на него, рапорты в кармане держали?

— Так уж вышло нескладно, товарищ полковник.

— Э-э-э, нет. Если держали, значит, верили. Так просто не держали бы… — Но заметив, что собеседник никакого желания продолжать разговор не имеет, полковник снисходительно улыбнулся: — Ладно, идите танцевать. Мы потом с вами… Идите, идите…

Но Крупенину было уже не до танцев. И не потому, что Осадчий сказал ему что-то новое. Нет. Все это о причинах и «ключах» слышал Крупенин и раньше. Озадачило его совсем другое: он вспомнил вдруг о письме Саввушкина, которое получил незадолго до начала бала.

«Нужно сходить в батарею, — неожиданно загорелся Крупенин. — Сходить сейчас же, немедленно, иначе дневальные могут сжечь письмо вместе с другими выброшенными бумагами».

Не теряя времени, он кинулся на поиски Нади, чтобы предупредить ее и похвалить, кстати, за баркаролу. Веселье у елки было в самом разгаре. Оркестранты на одних ударных инструментах выбивали какой-то новый, очень быстрый танец, и пары так стремительно пробегали одна за другой по кругу, что Крупенин еле поспевал к ним приглядываться.

— Поздравляю, товарищ старший лейтенант. Вы кого разыскиваете? Не Надю? — окликнул Крупенина лейтенант Беленький.

— Да, вы не видели, где она? — спросил Крупенин.

— Была тут. Сейчас только комдив наш увел ее.

— Куда увел? — забеспокоился Крупенин.

Беленький кивнул в ту сторону, где были расположены небольшие комнаты с табличками на дверях: «Кружок баянистов», «Драматическая группа», «Ансамбль народных инструментов».

— Там она.

— Ну спасибо за помощь, — поблагодарил его Крупенин, а сам подумал с обидой: «Уже нашла кавалера. Быстро больно. А впрочем, что же ей было делать одной? Стоять и высматривать мою удостоенную ордена персону или самой начать поиски? Да, но при чем тут все-таки Вашенцев? Почему увел ее именно он? И что у нее с ним может быть общего? Абсолютно ничего не понимаю».

На глаза Крупенину попался майор Шевкун.

— Ага, наконец-то! — воскликнул тот, протягивая вперед руки. — Теперь уж я вас не выпущу, пока не сыграем новогоднюю.

— Что вы, Иван Макарович, — запротестовал Крупенин. — Не могу. Да и шахматы сейчас не найдете. Все запрятано.

— Шахматы есть, — весело подмигнул Шевкун и вытянул из кармана миниатюрную коробку. — Видали?

— Вижу. Но не могу. Никак не могу.

— Жаль, — сказал Шевкун. — А я надеялся.

— Потом, Иван Макарович, потом, — пообещал Крупенин. — Заходите ко мне в общежитие. Пожалуйста.

— То само собой. Новогоднюю бы важно.

— Ничего, наверстаем.

Быстро, но не без труда пробрался Крупенин в самый конец вестибюля и остановился у комнаты, дверь которой оказалась приоткрытой. Там за маленьким квадратным столиком сидели генерал Забелин, Екатерина Дмитриевна, Надя и Вашенцев. Перед ними стояли вазы с апельсинами, конфетами и бутылки с шампанским. По всему было видно, что Надя из комнаты скоро не выйдет, а вызывать ее было неловко. И Крупенин решил сейчас же сходить в батарею, минут на пятнадцать-двадцать, не больше.

Над городком висели тяжелые, рыхлые тучи. Падали хлопья снега. Под мигающими огнями снег превращался то в синий, то в розовый, и весь городок с кирпичными коробками казарм и разными другими постройками то вдруг словно отдалялся, погружаясь в туман, то выныривал из тумана и сиял, как обновленный. Крупенин ходко, почти бегом пересек твердо утоптанный двор, как мальчишка, потирая уши, влетел в казарму и, прежде чем дневальный Красиков успел вытянуться для доклада, нетерпеливо спросил его:

— Канцелярию убирали?

Красиков растерянно смотрел на командира.

— Канцелярию? А как же. Так точно, убирали.

— Где бумаги? Сожгли?

— Какие бумаги? Ах, бумаги? — догадался вдруг Красиков. — Никак нет, не сожгли. Тут они, в корзине.

— А ну-ка давайте их сюда, — приказал Крупенин и вместе с Красиковым принялся ворошить все, что было в корзине. Можно было подумать: пропал такой важный документ, за который виновному грозит по меньшей мере строгая гауптвахта.

Отыскав знакомый конверт, Крупенин бережно разгладил его на тумбочке и, убедившись, что письмо в конверте, заспешил с ним в канцелярию. Не терпелось поскорей узнать, что же писал Саввушкин. Может, это письмо как раз и было тем самым ключом, о котором только что говорил ему полковник Осадчий.

Сбросив на стул шинель и включив настольную лампу, он впился глазами в строчки.

«…Служу я теперь в особой команде, — мелко и не очень разборчиво писал Саввушкин. — Служба у меня, как у всех, нормальная. Объяснять подробно по причинам военной тайны не стану. А про то, как я теперь думаю о себе самом, сообщу прямо. Дурак я, гусеница зеленая. И очень жалко, что отлупить меня некому за то, что ушел я из училища. А соображение у меня в настоящий момент имеется такое. Если бы вы, товарищ старший лейтенант, проявили тогда к моей необузданной персоне побольше внимания, а лучше сказать, постарались вышибить из моей башки гниль всякую, честное слово, остался бы я в училище».

— Проявил бы да убедил бы. Чепуха какая-то! — недовольно проворчал Крупенин. Он вспомнил, сколько раз вот в этой самой комнате целыми часами разговаривал с Саввушкиным о его рапортах, совестил, упрекал в малодушии, призывал хорошенько подумать. В последний раз сидел с ним до самого отбоя, сказал ему твердо, что передавать его рапорты командиру дивизиона не намерен и ставить вопрос об увольнении не будет. А что толку?

Промолчал тогда Саввушкин, только вздохнул тяжко да поморщился, будто от зубной боли, а на другой день в тайне от всех сочинил жалобу и послал ее в штаб округа на имя самого командующего. И вместе с жалобой отослал копии всех четырех рапортов. Узнал об этом Крупенин лишь спустя восемь дней, когда его вызвал начальник училища.

На жалобе красным карандашом было размашисто выведено: «Удивлен. Срочно разобраться. Виновных наказать. Саввушкина отчислить немедленно. Об исполнении доложить рапортом».

И еще вспомнил Крупенин, как Саввушкин уходил в последний раз из батареи. Молча, ни на кого не глядя, собрался и так же молча исчез. Не зашел даже к командиру, чтобы проститься. А теперь вдруг такие слова: «…дурак я, гусеница зеленая…» — и все прочее.

«Странная ты личность, Саввушкин, — не отрывая взгляда от письма, подумал Крупенин. — Это же фельетончик новогодний. Позлить меня решил, не иначе. Пускай, мол, комбат подумает над шарадой… А Осадчий-то будто колдун какой. Надо же так подгадать со своим разговором… прямо под письмо. Все ключ ищет».

В конце письма Саввушкин обескуражил Крупенина окончательно, сообщив ему о каком-то большом камне, что лежит у дороги, напротив проходной, под молодыми карагачами. На этом самом камне, уходя из училища, он просидел якобы целых три часа, поджидал его, Крупенина. «И еще бы сидел, и, может, дождался бы, — писал Саввушкин. — Только увидел меня тогда командир дивизиона и велел исчезнуть с глаз его немедленно. Потом в дороге пришла ко мне в голову такая мысль: что бы мне, недотепе, дождаться где-нибудь вечера и сходить потом к вам в общежитие. А то получилось, как будто я вовсе несознательный и будто на вас в самой лютой обиде».

Крупенин туго наморщил лоб, зарыл руку в свои густые волосы и, глядя на письмо, долго раздумывал, что, может, и в самом деле человека совесть тронула. Уж очень слова чувствительные, такие холодной рукой не напишешь. А вот камня возле проходной никогда вроде Крупенину примечать не приходилось.

Кто-то постучал в дверь тихо, несмело. Крупенин вначале не обратил внимания. Но стук повторился, и в канцелярию вошел Красиков, маленький, угловатый, с недовольным, угрюмым лицом.

— Разрешите? — спросил он, стараясь скрыть волнение.

— А пост? — встревожился Крупенин. — Вы что же, с поста ушли?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — объяснил Красиков. — Сменили меня. Срок мой вышел.

— Ну ясно-ясно, — сказал Крупенин. — Заходите тогда смелей.

Он предчувствовал, что пришел курсант в канцелярию не с хорошим намерением. Поэтому и заводить разговор с ним сейчас, когда стрелки часов приближались к двенадцати, Крупенину не хотелось. Но и пропустить такой удобный момент, не поговорить с курсантом Крупенин тоже не мог. И он предложил спокойно:

— Садитесь, Красиков.

Но Красиков ничего будто не слышал. Он стоял не двигаясь и с каким-то мальчишеским любопытством смотрел на Крупенина. Хмурое лицо его неожиданно посветлело, губы задвигались, готовые растянуться не то в улыбке, не то в усмешке. Крупенин ничего не понимал.

— Ну что же вы стоите, Красиков?

— С наградой вас, товарищ старший лейтенант. — Красиков торопливо одернул сморщенную под ремнем гимнастерку.

— Спасибо, — ответил Крупенин.

— Это за тот самый, что на Севере?

— За него, точно.

— Я так и подумал, товарищ старший лейтенант. И главное, к празднику подгадали.

Крупенин встал, взял у стенки табурет и придвинул его Красикову.

— Да нет, я пойду, товарищ старший лейтенант, — смущенно забормотал Красиков. — Мне не к спеху. Я потом, товарищ старший лейтенант. Разрешите?

— Ну что же, — сказал Крупенин. — Потом так потом, ладно. Только у меня один вопрос к вам есть. Вы Саввушкина помните?

Красиков недоуменно пожал плечами:

— Помню, конечно. Соседом по койке был все же.

— А где он сейчас, знаете? — спросил Крупенин.