Дайте точку опоры

— Небось кадровики подписку взяли — не будете год просить квартиру? — с невеселой улыбкой спросил Янов.

— Взяли.

Янов вздохнул, потянулся к сигаретам:

— Хорошо, работайте!

…Адамыч встретил в коридоре, у двери, — курил. Сигарета совсем догорела в узловатых прокуренных пальцах.

— Ну что, смуту, вижу, внес?

— Не знаю, — признался Фурашов. — Но на его месте, по-моему, не сомневаться надо — приказывать.

— Плохо понял! — с неудовольствием сказал Адамыч. — И военным не всегда надо козырять только приказом. Настроить, заставить вместе думать — в этом его сила.

Откинув окурок в урну, он пошел в комнату. Алексей опешил: «А ведь верно! Приглашает вместе думать, искать… Как же я, дурак, не понял сразу?»

И хотя тут же осознал, что Адамыч отнесся явно с презрением к его опрометчивому суждению, стало вдруг как-то веселей…

На другой день Фурашову позвонили из административно-хозяйственного отдела. Спускаясь по лестнице на первый этаж, Алексей терялся в догадках: «Зачем понадобился? Документы, может, не в порядке?»

За деревянным барьером, отгораживающим посетителей, сидели две женщины и капитан. Из смежной комнаты через открытую дверь доносился грубоватый, с хрипом бас, чеканил, видно, по телефону: «Ну? Что? И что же? Понятно! Нету! Точка! Давай!»

Капитан поднял рыжеволосую голову — лицо забрызгано точечками веснушек, губы женские, припухлые, — спросил фамилию и, снова принявшись листать толстенное дело, махнул равнодушно рукой:

— К Дрожжинову… Пройдите!

В соседней комнате за столом сидел подполковник: голова большая, с крутым лбом, с крупным, чуть кривым носом и пронзительно-колючими черными глазами.

— Все, все, говорю! — кинул он в трубку, со звоном положил ее и молча уставился на Алексея, будто собираясь с мыслями. — Фурашов? — Не дав ответить, заговорил: — Ну что ж, считай — причитается! Подумали, решили. Старшие подсказали. Не комнату — квартиру даем! Другие годами ждут, а ты — не успел появиться — получай… Правильно! Новое время, новые песни. Специалист, инженер, революцию делаете. Заполняй учетную карту. Ордер через десять дней… Давай!

Алексей растерялся, молчал, язык словно бы сразу пересох — спасибо не сказал, когда подполковник протянул бланк. Неужели конец поискам? Неужели скоро будет квартира, приедут Валя, девчонки? Заполняя за столиком длинную и подробную карту, простив подполковнику на радостях и грубоватость и фамильярность, думал: «В конце концов, суть не в словах, а в делах. А он, видимо, человек дела. Понимающим хозяйственником быть — проще тонну соли умолотить! А грубоватость — своего рода самозащита: поди, будь поучтивее с нами…»

Не знал он, что вся эта понятливость и деловитость подполковника имеет прямую связь со вчерашней его, Фурашова, встречей с маршалом Яновым. После ухода Алексея маршал снял трубку:

— Товарищ Дрожжинов, к генералу Василину взят инженер-подполковник Фурашов. В доме, который принимаем, обеспечьте ему квартиру.

— Товарищ маршал, так ведь все уже! Распределили. И резерв. Все закрыто…

— Доложите в семнадцать ноль-ноль списки распределения.

— Есть! Есть, товарищ маршал.

Подполковник только охнул, положив трубку: от этого старикана не скроешь маленькую комбинацию! И, смахивая платком капли пота со лба, крикнул в дверь:

— Крапченко, списки! Живо!

А позднее, раскладывая длинные, отпечатанные на машинке списки перед маршалом Яновым, с облегчением и беспокойной, неестественной радостью, упреждая вопросы, говорил:

— Нашли, товарищ маршал. Знаете, обнаружилась одна возможность… Обеспечим товарища Фурашова — новый кадр…

«Эх, шут с ним, с приятелем! Завтра только ругань будет, отбрехиваться придется. Расширяться подождет!»

…Фурашов, ошеломленный радостью, как с неба свалившейся на него, передавая заполненную карту, принялся благодарить подполковника. Выходило это неловко, заискивающе — Алексей еще больше смущался. Дрожжинов в ответ густо басил: «Ничего, ничего! Служба…» А когда Алексей проходил, чувствуя, как пылало лицо, мимо рыжеволосого Крапченко, тот, оторвавшись от бумаг, насмешливо, из-под красных ресниц посмотрел ему вслед. Алексей вылетел пробкой. В дверном проеме в соседнюю комнату выросла рубленая фигура Дрожжинова, на лице довольная ухмылка:

— Вот так, Крапченко! И замыслы наши торжествуют — маршалы, они не все видят — и человек квартиру получает, отцом-благодетелем считает!

— Высокий класс! — Коричнево-размытые глаза капитана услужливо просияли.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

21 мая

Сегодня суббота. Объявили тридцатиминутную готовность. Неужели сегодня? Свершится? Свяжем воедино стартовую позицию и станцию наведения — «луг» и «пасеку». Вспомнил: год назад видел, как впервые автономно запустили ракету. Запускал Арсеньев. Привезли ее на тягаче — шасси танка «тридцатьчетверки» с примитивным устройством установки. Поставили — страшновато. Забились все в бункер. Рванула в небеса… Что было! Как дети, прыгали, обнимались, целовались — от мала до велика. Так же ликовали, когда первый раз получили на станции наведения по самолету Ту-4 устойчивую запись — ошибки отличные! Чудаки! Бегали, целовали почему-то офицеров и техников кэзеа, будто их в том заслуга.

Но это все было отдельно: ракеты, станция наведения. Автономно. Сегодня — вместе. Сегодня наводим ракету в точку. В «крест». Горят кроваво-красные табло: «Прекратить движение. Боевая работа».

По громкой связи разносится:

«Готовность двадцать минут…»

«Готовность пятнадцать минут…»

Слежу за своими «сигмами». За дискриминаторными панелями. Вроде все в порядке. Тьфу, тьфу! И вот в динамике: «На тридцать первом плывет метка».

Черт! Бросаюсь к панели и вижу — гуськом ко мне из индикаторной семенят: шеф, генералы, полигонное и всякое другое начальство.

«Что?» — наклоняется Борис Силыч.

«Не знаю!»

«Давать команду «Отбой»?»

«Будем искать…»

Шеф к военным. «Как поступим?» — «Подождем».

Что ж, подождем так подождем. Ищем причину — разогнал всех подчиненных. Да и военные инженеры молодцы. Хоть мы «противные стороны», но работают как звери.

После пятнадцатиминутной готовности прошли все двадцать, и снова в динамиках:

«Готовность пятнадцать минут…»

Ищем. Потом:

«Готовность пятнадцать минут…»

И опять цепочка — гуськом начальство к нам.

«Еще будем ждать?»

«Давайте «Отбой»…»

22 мая

Воскресенье. Черт бы побрал все — у нас работа! Сварились в станции наведения. Что тут, в Кара-Суе, Сахара или Гоби? Сегодня все повторилось — и готовности, и цепочкой двигалось начальство. Теперь не на нашу систему, а к соседям — высокочастотникам. «Сигма» держит железно. Вот уж поди знай!… Бог не выдаст — свинья не съест. Но… в конце концов опять даем «Отбой». Обедать не пошли. Главный мрачен — искать.

Вечером шефа неожиданно вызвали в Москву. Самолет ушел из Кара-Суя. Вот бы рвануть в столицу! Но завтра опять будем пробовать все сначала. Сказка про белого бычка. Удастся ли хоть завтра?..

Вкалываем. Начальник станции, он тут именуется начальником команды, инженер-подполковник Шуга ходит по залам, — губа нижняя отвисла: морщится, будто хины наглотался. А мы — опять нам не сдать ночь — напеваем под нос:

Антенны стоят и не крутятся, И Шуги не видно вдали. Сегодня не будем мы мучиться, Настраивать стенд не должны…

Поем на мотив «Раскинулось море широко».

Что-то будет завтра?..

23 мая

Ур-ра! Все железно! Полная готовность: на пульте управления горят все положенные лампочки. Начальства на вышке видимо-невидимо. Жаль, нет шефа. Мне — за пульт, нажимать кнопку «пуска». Спаси и помилуй мя грешного…

1

Весь день генерал Сергеев «в бегах» — так он называл особо горячие дни. Чаще это случалось, когда готовилось заседание научно-технического комитета. С утра вместе с генералом, начальником управления, отправились в Генеральный штаб — понадобились уточнения по «Катуни». Начупр, авиационный генерал, как многие боевые летчики сохранивший простоту и непринужденность, даже грубоватость, хриповато смеялся, будто у него внутри на высоких нотах вдруг начинали вибрировать две-три надломленные пластинки, откидывался на спинку сиденья «Победы», узко, озорно, точно от солнца, щурил глаза, в ровном частоколе крупных зубов вспыхивали золотом две коронки. Разговор он перемежал шуточками и сам смеялся искренне, от души. Сергеев, сидевший впереди, рядом с шофером, похоже из приличия, изредка улыбался, а может, что-то его и трогало в рассказах генерала, но, как казалось Фурашову, занят он был своим — смотрел за отвернутый уголок бокового стекла.

Ехали бульваром. Тополиная аллея за решетчатой железной изгородью повторяла все изгибы. Тут была кондовая, старая Москва. Алексей успевал читать таблички на старинных каменных домах…

В воздухе, уже в этот утренний час душном, впереди машины, пересекая по всей высоте проезжую часть — от маслянистого, сизого асфальта до вершин тополей, — густо летели хлопья тополиного пуха; тощие белые заструги, наметенные вдоль каменных бровок, взвихривались сбоку машины снежной пылью.

Фурашов тоже думал о своем, и смешок генерала доходил смутно. Кажется, недавно пришел на новое место, но день за днем — и уже больше месяца. Нелегко приживался он здесь после той, как ему сейчас представлялось, предельно ясной и простой работы на полигоне, когда «Катунь» еще заканчивали монтировать, и ему, старшему инженеру НИЧ, приходилось не только штудировать описания, вникать в инженерные расчеты и обоснования, но и работать отверткой, паяльником вместе с промышленниками — техниками-монтажниками, ведущими инженерами по системам. И не его, Алексея Фурашова, вина, что он не дожил там до желанных дней испытания. А вчера поднялся на седьмой этаж к товарищам из управления, которое осуществляло связь армии с промышленностью и которое шутя называли «купить — продать», увидел — возбуждены, радостны: начались испытания — и разволновался, с тоскливой грустью попрекнул себя: «Вот ушел, сделался чиновником — каждый день присутствие, бумаги…»

Бумаги… Он их написал не одну: были и простые «препроводиловки», начинавшиеся неизменно словами: «При этом направляю…», ответы и запросы — в штабы, на заводы, в конструкторские бюро, министерства: новой системой занимались многие. Несведущему Фурашову поначалу все это представлялось простым, пустячным делом, но скоро пришлось убедиться, что и тут бывают подводные камни и рифы. Алексей ходил по этажам, собирай визы. В длинных однообразных коридорах, выкрашенных серой масляной краской, всегда тихих и полутемных, с прямоугольниками дверей по обе стороны, он все еще путался, точно в замысловатом лабиринте. И когда после беготни по этажам возвращался в прохладную комнату на четвертом этаже и садился за свой стол, минуту-другую выравнивал дыхание, как после кросса.

Машину дернуло у светофора, и тотчас оборвались раздумья Алексея.

От толчка генерал, сидевший рядом с Фурашовым, колыхнулся вперед и хохотнул, хитровато сузив глаза.

— Можно лоб расшибить! — то ли обращаясь к шоферу, то ли к Сергееву, промолвил он. — И так едем вроде под гильотину голову подставлять.

— Почему? — спросил Сергеев, полуобернувшись, когда машина тронулась снова.

— Почему? Пуганому бояться вроде нечего, но ведь под нож истории нашего брата-авиатора!.. Как говорится — Колумбов в отставку, корабли по боку! Так? Или Василина одного? Но он живуч! Представил черновой план… Те же зенитные узлы, стотридцатимиллиметровые пушки — на них ставка.

Генерал Сергеев смотрел на ветровое стекло. Не поворачиваясь, сказал:

— Временно — верно. А после придется отступиться. Жизнь заставит. А ракетам с авиацией работать в тесном контакте. Кстати, будем предлагать тактику совместного боевого применения…

Сосед Фурашова опять хохотнул:

— Ну а в живом виде-то есть они, эти ракеты, или… яичко в курочке? — Он перевел взгляд с Сергеева на Фурашова — мол, что вы на это скажете.

— Вот Алексей Васильевич, инженер-подполковник, совсем недавно с полигона. Щупал своими руками, может рассказать! — произнес Сергеев. — Кстати, мы с ним — локоть в локоть с фронта.

— Да?! — с оттенком удивления спросил авиационный генерал, внимательно посмотрев на Алексея, будто только сейчас увидел его рядом. — Так мы вас пригласим рассказать о «Катуни» офицерам нашего управления.

В живом блеске глаз Сергеева, в его словах «локоть в локоть с фронта», произнесенных без нажима, но с подчеркнутой теплотой, Алексей узрел добрый знак: значит, отошел от дум, а главное, решил что-то немаловажное.

Фурашов не успел ответить: машина притормозила возле знакомого дома. Сергеев, щелкнув запором дверцы, занес из машины ногу и высунул руку с кожаной тисненой папкой, с прежней веселостью сказал:

— Пригласите. Будет полезно послушать!

В Генштабе они пробыли долго.

Фурашов, должно быть, с час ожидал в машине. Он приезжал сюда второй раз. На огромных дубовых дверях — фигурные гнутые ручки, надраенные до золотого блеска. Таких ручек Алексей нигде не видел и, возможно, поэтому брался за холодную медь с опаской.

Из подъезда то и дело выходили военные: генералы, полковники — младших чинов не было, — но Сергеев не появлялся. Солнце по-полуденному палило, обжигая дома, помягчевший асфальт и разомлелые, со свежеподстриженными шаровидными кронами липы по краю тротуара. И хотя шоферу удалось приткнуть «Победу» среди разномастных машин так, что на нее падала узенькая полоска тени от квадратной глыбы дома, все равно сюда, в машину, накатывало зноем, и Фурашова на заднем сиденье стало покидывать в дрему.

Сергеев подошел один, без авиационного генерала. Алексей увидел его уже возле машины. Встряхнув головой, чтобы сбить сонливость, выпрямился на сиденье.

— Опаздываем, Алексей Васильевич? — открыв дверцу и садясь на свое место, спросил Сергеев. Помолчав, добавил: — Думал, десять минут, но, как говорят, пути начальства неисповедимы. Кажется, приедем в конструкторское бюро с опозданием. А насчет обеда, выходит, по-фронтовому: вечером двойную порцию!

И он улыбнулся знакомо — доверчиво, мягко. Только у него была такая улыбка. Фурашов знал и силу этой улыбки. Она останавливала бесстрашного, но нервного, «психованного» ростовчанина Карагутина, командира батареи, когда тот после боя, израсходовав все снаряды, отбив контратаку батарейцами в рукопашной, ошалелый, невменяемый, ворвался в землянку начартснаба и, застав его с фельдшером санбата Лизочкой, выхватил из рыжей кобуры свой ТТ: «Батарею побили, а ты, шкура…» Откуда в ту секунду явился Сергеев, одному богу известно. Улыбнулся: «Убьете, Глеб Авксентьевич, — легко отделается! Судить будем». И Карагутин опустил пистолет.

Фурашов сидел теперь как раз позади Сергеева и невольно разглядывал его сзади. Ниже чернобархатного околыша фуражки в темных волосах блестели редкие серебринки. На жилистой худой шее — отметины времени: разъюлили, разбежались трещинки…

«Сорок четыре года — какое время! — отогнал Фурашов подступившие было грустные мысли. — Да и видны все эти дефекты только при свете». Тут же припомнились слова Сергея Умнова, сказанные в первый день приезда сюда, в Москву: «Сергеев — голова!» Что ж, верно. Вот повернется в профиль, что-то провожая взглядом, и знакомо очертится в потоке света, вроде и геройского-то немного — черты мягкие, русские, прямой лоб, острый крупный нос и губы сочные, чуть вывернутые, подбородок широковатый, слегка выпирает, будто куда-то тянется с лица…

Проспект пролег ровно, с веселым зеленым бульваром. Сгустки белых облаков наплывали из-за дымчатого горизонта. Стояла духота, воздух калился истомленно, из последних сил — перед грозой. За аэропортом, за бетонным глухим забором, оборвались коробки домов. Где-то тут жил Сергей Умнов. Алексей подумал с горечью: «Приглашал домой, звонил, а я за месяц не удосужился заглянуть! » Но с ним-то увидимся — сейчас будем в том самом «ведущем КБ». А вот Костя… Тоже звонит: «Как, старик, осваиваешься? Зазнался — не появляешься?» Шутит, конечно. Заглянуть? Когда? Тут еще с квартирой затянулось: ордер на руках, а вселяться — аллах знает когда. Вспомнил Валю. В письмах ее проскальзывали намеки — забыл, либо не хочешь брать… И тревога, тревога… Откуда это у нее? Из-за болезни? Ведь раньше не замечал такого. И только дочери в своей наивной простоте и искренности писали и о своих заботах, и о том, что соскучились. Спрашивали: «Какая она вообще, Москва!» Все в этих письмах, хоть и было перемешано, как в салате, вызывало теплый отзвук. Фурашов отдыхал над ними, добравшись поздно вечером в гостиницу, усталый, «со злостью цепной дворняги». Письма приходили почти каждый день. Но если на столе дежурной не оказывалось свежих, он перечитывал старые. Теперь уже казалось — недолго. Скоро будет своя крыша. Значит, скоро они снова будут все вместе. Сергеев обернулся:

— Как семья, Алексей Васильевич?

— Ничего. Пока в Кара-Суе. Вот привезу…

— Слышал, квартиру дают? Хорошо. Жена как?

— Так же…

Когда машина, свернув в переулок, остановилась у массивных железных ворот конструкторского бюро, Сергеев снова обернулся, негромко сказал: