Сочинения в четырех томах. Том 4

Все пошли в столовую. Кормили сытно, много и бесплатно. Потом кто-то предложил пойти в бар, но его сразу же затюкали — оказалось, до ближайшего бара топать больше трех километров, а пиво продавалось прямо здесь, в теплой, уютной столовой.

Завести разговор о допинге не составило труда — казалось, конюхи готовы обсуждать эту тему бесконечно. Если верить их словам, ни один из них — двадцать с лишним человек — никогда не «подкармливал» лошадь, но каждый знал кого-то, кто знал еще кого-то, кто был грешен. Я попивал пивко и с заинтересованным видом прислушивался к их рассказам. Мне и вправду было интересно.

— …бедняжка только вышла из паддока, а он р-раз на нее кислотой…

— …напичкал ее снотворным, да так, что она сдохла в деннике на следующее утро…

— …вколол такую огромную дозу, что лошадь даже первый барьер не взяла: ничего не видела от боли…

— …за полчаса до заезда дал ей, собака, выпить здоровое ведро воды — уже никакой допинг не нужен, с таким морем в брюхе она и так едва доползет до финиша…

— …вылил ей в глотку полбутылки виски…

— …его зацапали с яблоком без сердцевины, а внутри — таблетки…

— …и тут у него из кармана выпал шприц, а рядом как раз стоял стюард…

— Интересно, все способы уже перепробовали или нет? — спросил я.

— Если что и осталось, только черная магия, — ответил симпатичный паренек.

Все засмеялись.

— А вот, допустим, — небрежно заметил я, — кто-нибудь выдумает что-то особенно хитрое, такое, что и не обнаружишь, — и будет всегда выходить сухим из воды, никто его застукать не сможет.

— Ну, братец, — воскликнул весельчак, — это уж ты загнул! Не дай Бог, если такое случится, спасайся кто может. Поди узнай, на кого ставить. Букмекеры с горя на стенки полезут. — Он радостно заулыбался.

Невысокий конюх постарше его веселья не разделял.

— Такое делается из года в год, — сказал он, хмуро качая головой. — Есть тренеры, у которых «подкормка» разработана до тонкостей, — это я вам точно говорю. Некоторые тренеры травят своих лошадей постоянно, годами.

Однако другие конюхи с ним не согласились: теперь берут анализы на допинг; если и были среди тренеров любители портить лошадей, так их разоблачили, забрали лицензию и дорогу на скачки закрыли. Старый закон, правда, был не очень справедливым, говорили они, — по нему тренера автоматически дисквалифицировали, если в организме хотя бы одной его лошади обнаруживали допинг. А тренер виноват не всегда, особенно если лошадь стимулировали на проигрыш. Какой тренер пойдет на такое — портить лошадь, которую он месяцами готовил для победы? И все же, считали они, после изменения этого закона случаи допинга не уменьшились, а скорее увеличились.

— А что? Вполне логично. Сейчас тот, кто дает допинг, знает: если раньше он мог поломать тренеру всю жизнь, теперь страдает только одна лошадь в одном заезде. И совесть его не очень мучит, все правильно. Многие конюхи не постеснялись бы за полсотни подсыпать в корм пригоршню аспирина, но они боятся — а вдруг после этого закроют конюшню, а потом, глядишь, и на дверь покажут — прощай, работка!

Вопрос этот их волновал, и они обсуждали его долго, сдабривая свою речь сильными словечками. Но я уже понял: о моих одиннадцати лошадях им ничего не известно. Все они, я знал, были из других конюшен и, конечно, пространных газетных отчетов об этих случаях не читали, а если кто и читал, то читал по отдельности, на протяжении полутора лет, а не так, как я, — все вместе в одной солидной, объемистой пачке.

На следующий день незадолго до полудня я отвел Искрометного из денника в паддок, провел по кругу для представления участников, потом держал ему голову, пока его седлали, снова, провел по кругу, помог жокею сесть в седло и вывел лошадь к месту старта, а сам вместе с другими конюхами поднялся к месту старта на маленькую трибуну возле ворот, чтобы оттуда смотреть заезд.

Искрометный пришел первым. Я был в восторге. Я встретил его у ворот и отвел в просторный загон для расседлывания победителей.

Там, опираясь на трость, уже ждал полковник Бекетт. Он похлопал лошадь по холке, поздравил жокея, который снял седло и ушел взвешиваться, потом с усмешкой сказал:

— Кажется, она уже начинает окупаться.

— Прекрасная лошадь, а для нашей цели — просто идеальная.

— Отлично. Вам нужно что-нибудь еще?

— Да. Я хочу знать как можно больше об одиннадцати лошадях… Где их растили, чем кормили, какими болезнями они болели, в какие кафе заходили водители фургонов, в которых их возили, кто делал для них уздечки, подгоняли ли им в период заездов подковы, если да, то какие кузнецы — короче говоря, все, что можно…

— Но между ними нет ничего общего — только то, что всем им дали допинг.

— На мой взгляд, дело обстоит иначе. Между ними есть что-то общее, что позволяло дать допинг именно им. Вот это «что-то» и нужно найти. — Я погладил Искрометного по носу. Он еще не успокоился после одержанной победы. Полковник Бекетт внимательно посмотрел на меня.

— Мистер Рок, вы получите всю нужную информацию.

— Спасибо. — Я благодарно улыбнулся. — А я позабочусь об Искрометном… Он окупится очень быстро.

В этот вечер, между первым и вторым днем двухдневных скачек, конюхов в общежитии было гораздо больше. Я снова свел разговор к допингу, а сам губкой впитывал все, что говорилось. Кроме того, я дал окружающим понять: если кто-то захочет узнать, в каком деннике моей конюшни стоит такая-то лошадь, и он за полсотни попросит меня подсказать, я от такого предложения не откажусь. За это я заработал несколько неодобрительных взглядов, а также один заинтересованный взгляд исподлобья — от низкорослого конюха с огромным носом, которым он равномерно сопел.

Утром в умывальнике он встал у соседней раковины и, кривя рот, прошептал:

— Ты вчера не дурил, когда сказал, что за полсотни укажешь нужный денник?

Я пожал плечами.

— А что тут такого?

Он украдкой оглянулся, и я едва сдержал смех.

— Я могу тебя кое с кем свести, если хочешь. Только пятьдесят процентов — мои.

— Умнее ничего не придумал? — презрительно произнес я. — Пятьдесят процентов… Ты что, за ребенка меня принимаешь?

— Ну… тогда пятерка, — сразу сдался он, шмыгнув носом.

— Не знаю…

— Уж меньше пятерки я не возьму, — пробормотал он.

— А показывать, где чей денник — это ведь нехорошо, — назидательно сказал я, вытирая лицо полотенцем.

Он в изумлении уставился на меня.

— И если пятерка еще идет тебе, меньше чем на шестьдесят я не согласен.

Он не знал, как себя вести — рассмеяться или плюнуть и уйти. Я оставил его в нерешительности и, ухмыляясь, вышел сам — пора было везти Искрометного обратно в Йоркшир.

Глава 5

В воскресенье примерно половина конюхов Инскипа поехала в Верндейл — на официальные матчи по футболу и стрелкам. Мы выиграли оба, и довольные парни хлопали друг друга по плечу и запивали радость победы пивом. Местные конюхи на меня особого внимания не обратили, просто отметили факт моего появления и что теперь первое место в турнире по стрелкам может им улыбнуться. Типов вроде Супи среди них не было, а ведь Октобер что-то говорил насчет случаев допинга в этой деревне. Проявлять ко мне интерес, будь я хоть десять раз мошенником, здесь тоже вроде было некому.

Всю следующую неделю я работал со своими тремя лошадьми, читал справочники и думал, но не продвинулся ни на шаг. Пэдди был со мной холоден, Уолли тоже: Пэдди наверняка доложил ему, что я и Супи — два сапога пара. Уолли выражал свое неодобрение просто — по горло зашивал меня работой. После обеда у конюхов обычно было свободное время — вечерняя работа в конюшне начиналась в четыре часа, но мне постоянно приходилось вместо отдыха мести двор, чистить снаряжение лошадей, дробить овес, резать солому, мыть машину Инскипа или протирать окна в свободных денниках. Я не возражал и не жаловался: если вдруг понадобится быстро сменить хозяина, я смогу с ним разругаться из-за того, что на мне здесь ездили по одиннадцать часов в сутки.

Зато в пятницу мы с Искрометным снова собрались в дорогу, на сей раз в Челтенхэм, теперь кроме водителя фургона с нами ехал Гритс со своей лошадью и старший сопровождающий конюх.

В конюшне при ипподроме мы узнали, что в этот вечер дается обед в честь жокея — победителя предыдущего сезона, и все конюхи, остававшиеся на ночь, тоже решили отпраздновать это событие и сходить в город на танцы. Мы с Гритсом разместили на ночь лошадей, поужинали, а потом принарядились, на автобусе доехали до города и, заплатив за вход на танцульки, вошли в большой зал. Там было душно, овею громыхала, бит-группа, но танцующих было пока немного. Вдоль стен стайками толпились девушки, они призывно глазели на парней, которых тоже хватало. Я повел Гритса в бар, где вперемешку с местными жителями тянули пиво конюхи, и купил ему кружку пива. В этот вечер я решил «выступить», жаль только, что свидетелем моей «гастроли» будет Гритс. Бедняга, он не хотел предавать Пэдди, но, с другой стороны, ему явно нравился я, и вот сейчас я собираюсь убить в нем всякое расположение к себе. Если бы я мог ему все объяснить! А может, плюнуть и провести вечер без выкрутасов? Но ведь такая возможность не повторится. Пренебречь ею из-за боязни упасть в глазах одного обделенного умом конюха, даже если он мне нравится? Нет, за десять тысяч фунтов надо работать.

— Гритс, иди потанцуй с какой-нибудь девушкой. Лицо его медленно расплылось в улыбке.

— Я же никого тут не знаю.

— Ну и что, любая пойдет танцевать с таким симпатичным парнем. Иди пригласи кого-нибудь.

— Нет, я лучше с тобой буду.

— Ну, как хочешь.

Я повернулся к стойке и шлепнул по ней едва початой кружкой пива.

— Надоело мне сосать эту святую водицу! — взбуянился я. — Эй, бармен, налей-ка двойное виски!

— Дэн! — Гритса испугал мой тон. Значит, начало хорошее… Бармен налил мне виски и взял деньги.

— Погоди! — громко остановил я его. — Сделай еще один такой же, пока ты здесь.

Я ощутил на себе взгляды парней, сидевших вдоль стойки, поэтому решительно взял стакан, опустошил его в два глотка и вытер рот рукой. Потом оттолкнул пустой стакан и заплатил бармену за второй.

— Дэн, — Гритс потянул меня за рукав. — Может, не стоит?

— Стоит, — бросил я, косо взглянув на него. — Иди потанцуй с девушкой.

Но он не пошел. Он стоял и смотрел на меня, а я выпил второй стакан и заказал третий. Бедняга, он не на шутку испугался.

Конюхи, сидевшие у стойки, подвинулись ко мне поближе.

— Эй, приятель, так ведь и из седла вылететь недолго, — заметил один из них, высокий парень моего возраста в шикарном ярко-синем костюме.

— А тебе что? — огрызнулся я. — Я к тебе не лезу.

— Ты у Инскипа? — спросил он.

— Да-а… у Инскипа., чтоб его перекосило… — Я поднял третий стакан. Выпить я могу много — это проверено, а сегодня, готовясь к спектаклю, я плотно поужинал. Все вот-вот сочтут меня пьяным, но я должен продержаться с ясной головой еще долго. Во всяком случае, начинать надо сейчас, пока зрители мои сами крепко держатся на ногах и впоследствии смогут все точно вспомнить.

— Одиннадцать вонючих бумажек, мать честная! — взорвался я. — А ты паши на них как заводной семь дней в неделю…

Я видел — некоторых эти слова задели за живое, но синий костюм возразил:

— Так чего ж ты выбрасываешь их на виски?

— А почему нет? Жахнешь стаканчик-другой — и сразу чувствуешь себя человеком… Хозяева платят за лошадей тысячи, а выиграют они или нет — это от чего зависит? От того, как мы, конюхи, работаем их, убираем, ходим за ними — да что, вы сами, что ли, не знаете? А платят нам гроши… — Я покончил с третьим стаканом, икнул и добавил: — Справедливо это? Вот то-то и оно.

Бар постепенно заполнялся, и по тому, как мужчины приветствовали друг друга, по их внешнему виду я понял, что почти половина из них имеют отношение к миру скачек. Спрос на крепкие напитки заметно поднялся, и я не сразу поймал бармена, чтобы заказать четвертый за пятнадцать минут стакан двойного виски.

Круг, в центре которого я стоял, покачиваясь со стаканом в руке, становился все шире.

— Я хочу… — начал я. Что, черт возьми, я могу хотеть? Нужные слова не сразу пришли на ум. — Я хочу… мотоцикл. Хочу шикануть с девчонкой. Только по-настоящему. Поехать в отпуск за границу… остановиться там в первоклассном отеле, чтобы все вокруг меня бегали, стоит только палец поднять… пить любые напитки… начать откладывать деньги на собственный дом… Так что, сбудутся мои мечты?

Черта лысого. Сказать, сколько я получил сегодня утром? Семь фунтов и четыре пенса…

Вечер медленно проходил, а я все продолжал скулить и жаловаться. Зрители вокруг менялись, а я пел одну и ту же песню, пока не убедился — все, кто так или иначе причастен к скачкам, уяснили, что у Инскипа работает конюх, жаждущий денег, желательно побольше.

Наконец, когда я сделал искусный пируэт и едва устоял на ногах, ухватившись за колонну, Гритс прокричал мне в ухо:

— Дэн, я ухожу, и тебе тоже пора! Если опоздаешь на последний автобус, пешком не дойдешь!

— Чего? — покосился я в его сторону. Рядом с ним стоял синий костюм.

— Давай помогу тебе с ним, — предложил он Гритсу.

— Гритс, дружище, раз ты говоришь — пора, значит, пора.

Мы потащились к двери, синий костюм — за нами. Я усердно спотыкался, так, что чуть не валил с ног Гритса. Сейчас, однако, это в глаза не бросалось — заносило не меня одного, и очередь конюхов на автобусной остановке покачивалась, словно океан в спокойный день. Я ухмыльнулся — в темноте моего лица никто не видел — и поднял глаза к небу. Что ж, сегодня посев прошел удачно, и если жатвы не будет и теперь, значит, все разговоры о допинге — это чистой воды сказки.

Не знаю, был ли я пьян, но на следующее утро голова у меня просто раскалывалась, где-то выше глаз вовсю стучал отбойный молоток. Ничего, искусство требует жертв.

Искрометный проиграл свой заезд на полкорпуса. Я не преминул громко заявить на трибунке для конюхов, что остаток моего недельного заработка пошел кошке под хвост.

В тесном загончике для расседлывания полковник Бекетт погладил свою лошадь по холке и сказал мне:

— Ничего, повезет в следующий раз. Я послал то, что вы просили, посылкой. — Потом отвернулся и возобновил разговор с Инскипом и его жокеем о прошедшем заезде.

В тот же вечер мы вернулись в Йоркшир, почти всю обратную дорогу мы с Гритсом проспали на скамьях в задней части фургона.

На следующий день, как и договаривались, я встретился с Октобером в балке, но новостей у меня почти не было, и разошлись мы быстро. Он, правда, сказал мне, что посланный Бекеттом материал собран молодыми энергичными курсантами из военного училища в Олдершоте, им объяснили, что это упражнение на смекалку и самостоятельность, своеобразный конкурс, и победит тот, кто подготовит наиболее полный и осмысленный доклад о жизни порученной ему лошади.

Возвращаясь в конюшню, я размышлял — как, черт возьми, солидно поставлена у полковника Бекетта штабная работа! Однако когда на следующий день я получил на почте посылку, я просто лишился дара речи. В ней было 237 машинописных страниц в картонном переплете — так выглядит рукопись книги. Этот объемистый труд был создан за неделю! Как же должны были работать эти молодые люди? А машинистки?

Уединиться для чтения было делом крайне сложным: с утра и до поздней ночи я все время находился на глазах. В конце концов выбор мой пал на туалет — там я все-таки смогу сосредоточиться и прочитать мощный фолиант. В ту же ночь я дождался, пока все заснут, прошел в конец коридора и заперся в туалете. Если кто-то начнет рваться, скажу — расстройство желудка.

Дело двигалось медленно: за четыре часа я прочитал только половину. От долгого сидения все у меня затекло, я как следует потянулся, зевнул и пошел спать. Никто не пошевелился. Следующей ночью я собрался продолжить чтение и ждал, пока все улягутся. Четверо конюхов ходили в Слоу и сейчас, сидя в холле, обсуждали прошедший вечер.

— А кто это был с Супи? — заговорил Гритс. — Раньше я его не видел.

— Вчера вечером он тоже был, — раздался другой голос. — Странный какой-то тип.

— А что в нем странного? — спросил один парнишка.

— Да так. — Гритс пожал плечами. — Глаза у него вроде как бегают.

— Будто искал кого, — добавил другой голос.

Справа от меня возле стены стоял Пэдди. Он твердо сказал:

— Вы от этого малого держитесь подальше, да и от Супи тоже. Слушайте, что вам говорят. Хорошего от таких не жди.

— Но этот парень, ну, в ярком таком желтом галстуке, он нас всех пивом угостил, верно же? Разве плохой человек стал бы нас пивом угощать?