ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. II том

Следующие несколько дней были очень странными.

Разумеется, на операцию я не явился. Один раз позвонил доктор Лайонс, требуя объяснений — куда я пропал и в чем дело. Больше он не звонил. Да и вообще никто не звонил. Время от времени я проверял, работает ли телефон, но все было в порядке.

Я перестал проверять телефон, когда вместо длинного гудка в трубке раздался низкий гортанный голос: «Глупец! Уоррен мертв!»{79}

Потом началась сумятица снов. Иногда они снились мне, когда я спал. Иногда — когда бодрствовал. Невольно вспоминались прочитанные истории, где о реальности снов известно всем, кроме того, кому они снятся. В «Кладбище домашних животных» главный герой (не помню, как его зовут, в фильме его играет Дейл Мидкифф; кстати, неплохой фильм, бывали экранизации Кинга и похуже) прогуливается ночью с призраком мертвого студента. Студент ведет его по тропе к кладбищу домашних животных и предупреждает его не заходить за ограду. Тут сразу можно вывешивать яркий неоновый знак «Территория вендиго-зомби». И, проснувшись, герой с удивлением обнаруживает, что ноги у него заляпаны грязью. Когда я это читал, то не испытывал ни малейшего страха. Разумеется, сны реальны. Они всегда реальны. А тогда я только подумал: «Ну вот, теперь ему придется отмывать всю эту грязь».

Сны. Приходит время, когда реальными остаются только сны. В снах нет рака, есть только чудовища, боги, демоны, гулы и то, что можно схватить и удержать. То, с чем можно сражаться и победить. А как ухватишь рак?

Вскоре я перестал есть. Непонятно, почему я раньше до этого не додумался. Вкуса еды я давно не разбирал, ощущал только медь во рту. Лавкрафт меня поддержал. Мы вели долгие беседы, лишь изредка прерывались, когда что-то кралось по лесу или в стенах. Я продолжал принимать смесь трав и витаминов с добавками таблеток доктора Лайонса до тех пор, пока не исчерпал все запасы. Время от времени появлялись гончие псы Тиндала{80}, а как еда закончилась — перестали. Ултарские кошки{81} в гости не заглядывали, предпочитая оставаться на Луне.

— Я умираю? — спросил я Лавкрафта.

— Может быть. Кто знает? Что такое смерть? Я понятия не имею.

— Но ты же умер.

— Неужели?

Я наконец-то отыскал в «Пиратах-призраках» то место, о котором говорил Лавкрафт.

На корабле завелись пираты-призраки, которые умыкали матросов. В тумане за кораблем шли призрачные суда. Рассказчик пытается объяснить, что происходит:

«…если бы где-то поблизости от нас в «перегородке» между мирами{82} не зияла изрядная брешь, мы бы не могли ни видеть наших соседей, ни ощущать их присутствие. То же самое относится, вероятно, и к ним: при обычных условиях они не видят нас и не могут вторгаться на наш план бытия, но чем больше изъянов в окружающей нас атмосфере, тем реальнее для нас они становятся. Или, лучше сказать, тем сильнее становится наша способность воспринимать их как материальные объекты. Вот и все, яснее объяснить не могу».

Я все больше и больше времени проводил в снах. Не знал, какой сегодня день и месяц. Кабельное телевидение отключили, в чем не было большой беды, потому что следом отключили электричество. Я лежал в кровати, бродя по закоулкам своего сознания, среди странных предметов, в нездешних местах, и в конце концов оказалось, что я почти не бываю в крошечной род-айлендской квартирке. Когда я туда возвращался, голова раскалывалась от боли. Мозг представлялся мне большим черным пятном. Если бы я мог приподняться и посмотреть в зеркало, то наверняка увидел бы, что глаза у меня стали чернее черного.

Почти всегда меня сопровождал Лавкрафт, но иногда я бродил по мирам в одиночку. Во плоти. Там я был осязаем и весом. А здесь я был почти бесплотен, как привидение. Там меня привечали. Пожимали руку, хлопали по плечу и зазывали в гости. Здесь со мной был только Лавкрафт, но однажды я проснулся, а его больше не было. Он последовал дальше, и, для того чтобы с ним снова увидеться, нужно было себя отпустить.

Нет, я не воспарил, как рассказывают в передачах о клинической смерти и предсмертных состояниях. Отделившись от себя, я провалился сквозь землю. Я ушел по ту сторону сна, следом за Джо Слейтером{83}, в тот неведомый край, где давным-давно далекая звезда сияла над Олатоэ{84}.

Земля под ногами превратилась в палубу. Корабль несся в неведомые запретные воды, из которых внезапно возник остров.

Асенат смотрела на меня из глаз Эдварда Дерби{85}. Я всадил шесть пуль ему в голову.

Я тянулся к гладкой поверхности стекла.

Я восторгался звуками музыки Эриха Цанна, а немой мертвец взывал к чему-то за окном{86}.

Я вгрызался в тело капитана Норриса под шорох убегающих крыс{87}.

Я развернул фотографию в уголке картины Пикмана{88}.

Я дрожал от страха в доме Наума Гарднера, когда сияние вырвалось на свободу{89}.

Я… стал… вымыслом.

Перевод А. Питчер

ОТЕЛЬ «ПАЛАШ»

Лэрд Баррон

Лэрд Баррон — автор получившего признание сборника рассказов «Последовательность имаго и другие истории» (The Imago Sequence and Other Stories, 2007). Его рассказы печатались в журналах «Sci Fiction» и «Fantasy & Science Fiction», а позднее вошли в антологии «Лучшее за год: Фэнтези и хоррор» (The Year’s Best Fantasy and Horror), «Лучшее за год: Фэнтези» (The Year’s Best Fantasy) и «Лучшее новое фэнтези — 2005» (Best New Fantasy 2005). В настоящее время работает над первым романом.[4]

В последнее время Першингу снился его давно пропавший друг Терри Уокер. Сам Терри являлся редко, сны напоминали картинку на экране камер наблюдения: черно-белые, без звука, без актеров. Деревья, туман и движущиеся, словно в театре теней, фигуры на фоне стены. Временами он выныривал из сна под чей-то шепот — и тогда ему чудилась странная фигура в дверном проеме. Затуманенный мозг немедленно заполнял пустую оболочку: отец, брат, умершая жена, но нет, не они. Когда в голове прояснялось, тени стирал утренний свет, а шепоты поглощал шелест вентилятора. Интересно, это симптомы теплового удара или чего похуже?

Сентябрь выдался убийственно жарким. Система кондиционирования вышла из строя черт знает когда, и, похоже, чинить ее никто не собирался. О поломке небольшой толпе разгневанных жильцов, подловивших его на выходе из подсобки со шляпой в руке, объявил комендант Фрейм. Комендант божился, что не знает, почему система вышла из строя. «Мои люди работают над этим!» — крикнул он, спасаясь бегством. По мнению пессимистов, под «людьми» подразумевался Хопкинс, единственный на все здание уборщик, который еще лучше коменданта Фрейма умел забиться в нору и сидеть там, не высовывая носа. Никто не видел его на протяжении нескольких дней.

Чтобы выжить в чрезвычайных обстоятельствах, повторявшихся в последнее время слишком часто, Першинг Деннард поступил, как прочие долгожители отеля «Палаш», — он приспособился. Накинул на вентилятор китайского производства мокрую простыню и плотно зашторил окна. И разумеется, позаботился, чтобы в холодильнике не переводилась выпивка. Днем он впадал в спячку: дремал в полутьме на диване в обнимку с кувшином ледяной водки с содовой. Впрочем, это лишь самую малость облегчало его страдания.

Першинг млел в шезлонге, пялясь на лопасти вентилятора, кромсавшего синие тени на потолке, а телевизор рябил между большими пальцами его задранных ног. Он прислушивался. Мышь скреблась за штукатуркой. Вода в трубах клокотала морским прибоем. Из вентиляционных отверстий долетал смутный скрежет и лязганье с нижних этажей, подвалов и подземных глубин под зданием.

Иногда шипение воды в трубах распаляло его воображение. Он видел загадочные пещеры и перевернутые леса из летучих мышей под их сводами, древние реки, бурлящие в полуночных гротах, перед тем как низвергнуться в кромешную тьму в облаке красных брызг, к пульсирующему сердцу из магмы и серы. Ветры из глубин завывали, выкликая его по имени. Эти образы пугали его больше, чем он готов был признать, и он гнал их прочь, сосредоточившись на бейсболе и скрипе, которые издавали суставы. В бытность геодезистом ему пришлось перелопатить достаточно земли и взобраться на немалое количество холмов. И каждый взмах лопаты, каждый удар мачете в джунглях не прошли даром для мышц и костей.

Чаще всего со щемящей болью, которую не испытывал уже тридцать шесть лет — большую половину жизни, — он думал о Терри Уокере. Это было нездорово. Так говорил его психоаналитик. Так писали в книгах. Впрочем, стоит ли удивляться, что порой искушение поглодать эту старую кость пересиливало?

У всякого, кто провел жизнь не в стенах монастыря, есть свой скелет в шкафу. В этом смысле Першинг ничем не отличался от прочих. Его катастрофа случилась очень давно; трагическое происшествие, которое он с маниакальной одержимостью переживал снова и снова, недели и месяцы, пока не смирился, не научился жить с чувством вины. Он поступил правильно, когда запер память на чердаке, зарыл воспоминания в пыльном углу подсознания и стал смотреть на произошедшее со стороны, словно на поучительную историю, которая случилась с кем-то другим.

Першинг всю жизнь был убежденным агностиком, и ему казалось, что сейчас, на закате его дней, Святочные Духи Прошлых Лет{90} выстроились в очередь, чтобы устроить ему испытание, а жара вызвала бредовые фантазии, заставляя усомниться, поступил ли он правильно, отказавшись от церковного утешения и покаяния.

В тысяча девятьсот семьдесят третьем году они с Уокером заблудились во время полевых исследований и тридцать шесть часов бродили в глуши. После шести или семи лет, проведенных в экспедициях, ему следовало бы усвоить, что опасно отдаляться от базового лагеря, как поступили они в то злосчастное утро.

Поначалу они просто шли куда глаза глядят, лишь бы сменить обстановку. Затем он увидел что-то — кого-то, — смотрящее на него из-за деревьев, и решил, что это один из тех бездельников, что слонялись неподалеку от лагеря. Дело происходило в уединенной гористой местности в дебрях полуострова Олимпик{91}. По краям возвышенности стояли фермы и ранчо, но не в пределах этих десяти миль. Кто-то — судя по телосложению, мужчина — присел на корточки, всматриваясь в землю. Незнакомец махнул Першингу, нормальный дружеский жест. Лица он не разглядел, но убедил себя, что это Морис Миллер или Пит Кабельос, заядлые любители пеших прогулок и ревностные хранители экологической чистоты горной местности, где работала экспедиция. Человек выпрямился и поманил их рукой, после чего исчез за деревьями.

Терри застегнул куртку и, встряхнув головой, двинулся за незнакомцем. Першинг, которому было все равно, куда идти, потащился следом. Добравшись до места, где стоял тот человек, они обнаружили дорогой рюкзак, из тех, с какими выбираются на природу жители пригородов. Яркая желто-зеленая ткань была изодрана в клочья. А рюкзак-то новехонький, закралась в голову Першингу нехорошая мысль.

«Вот черт, — заметил Терри, — никак медведь кого-то задрал. Надо вернуться в лагерь и сказать Хиггинсу». Как руководитель экспедиции, Хиггинс в этом случае должен был выслать поисково-спасательный отряд. Они так бы и поступили, но стоило им повернуть назад, как Пит Кабельос окликнул их из глубины зарослей. Его голос отразился от скал и валунов. Недолго думая, они устремились на крик.

И вскоре совершенно утратили ориентацию. В лесу все деревья одинаковые. Небо заволокло тучами, лишив их возможности сориентироваться по солнцу или звездам. Компас Першинга остался в лагере вместе с остальным оборудованием, а компас Терри вышел из строя — конденсат попал под стекло, лишив стрелку подвижности. Безуспешно побродив несколько часов, выкликая товарищей, они решили спуститься вниз по склону и неожиданно оказались в таинственной, заросшей кустарником низине. Теперь им было не до шуток, хотя в тот вечер, когда они заночевали под проливным дождем, обоих одолевало скорее смущение, нежели предчувствие неминуемой беды.

У Терри с собой нашлось немного вяленого мяса, а Першинг всегда таскал в жилетном кармане непромокаемые спички. Под кроной массивной старой пихты они развели из сухого мха и валежника костер и, глодая жесткое мясо, сетовали на злую судьбу. Напоследок вяло поспорили о том, чей голос слышали утром: Пита, Морриса или кого-то еще.

Першинг задремал, привалившись к мшистому стволу, и вскоре увидел кошмарный сон, где он бродил по окутанному туманом лесу. В тумане явственно ощущалось чье-то зловещее присутствие. Фигуры возникали из-за стволов и замирали в молчании. Их злоба и враждебность были буквально осязаемы. Необъяснимая логика сна подсказывала ему, что эти существа наслаждаются его страхом и жаждут подвергнуть его невыносимым пыткам.

Его разбудил Терри, заявивший, что уловил какое-то движение за кругом догорающего костра. Дождь молотил по листьям, заглушая любые шорохи, поэтому Терри ничего не оставалось, как подкинуть веток в огонь. Грея руки над костром, они принялись рассуждать, был ли незнакомец, окликнувший их утром, владельцем рюкзака. Прагматик Терри предположил, что тот человек ударился обо что-то головой и теперь в горячке шатается вокруг.

Першинга одолевали более серьезные опасения. Допустим, тот человек и впрямь убил ни в чем не повинного путешественника, а после заманил в глушь их двоих. Другая мысль терзала исподволь. Его бабушка, происходившая из семьи суеверных аппалачских горцев, все детство пересказывала им с братом истории о неприкаянных душах и старинные легенды о духах-маниту{92}, а также менее известные поверья о лесных тварях, которые выслеживают случайных путников и вмиг исчезают, стоит лишь тем обернуться. Даже уютно свернувшись у очага с кружкой какао в руке, в окружении родных, он дрожал от страха, что уж говорить об их теперешнем положении.

На следующий день дождь зарядил с новой силой, а тучи опустились еще ниже. Правила поведения в чрезвычайных ситуациях предписывали оставаться на месте и ждать спасателей, вместо того чтобы бесцельно кружить в тумане. Около полудня Терри отошел, чтобы набрать воды из ручья в пятидесяти футах от лагеря. Больше Першинг его не видел. Впрочем, нет, видел, даже дважды.

Першинг перебрался в отель «Палаш» в тысяча девятьсот семьдесят девятом году спустя несколько месяцев после безвременной кончины Этель, его первой жены. Со второй женой, Констанс, он познакомился на гостиничной вечеринке. Они поженились в восемьдесят третьем, в течение двух лет у них родились Лиза-Анна и Джимми, а в восемьдесят девятом они развелись. Констанс утверждала, что их отношения были обречены с самого начала, потому что он так никогда и не смирился с утратой Этель. Конни не выносила, когда Першинг разглядывал старые пыльные фотоальбомы под аккомпанемент вышедших из моды мелодий, которые прослушивал на древнем проигрывателе, припрятанном в чулане вместе с бутылками скотча. Несмотря на любовь к крепким напиткам, Першинг не признавал себя алкоголиком — считал, что употребляет умеренно.

На протяжении их брака он часто заявлял о своем желании съехать. Некогда отель «Палаш» знавал лучшие времена — семиэтажный комплекс в стиле ар-деко, гордо возвышавшийся на лесистом склоне холма с видом на пристань и деловую часть города. Никто понятия не имел, кому пришло в голову назвать гостиницу столь воинственным именем. Ее построили в тысяча девятьсот восемнадцатом вместе с четырехзвездочным рестораном, роскошным клубом-казино и громадным танцевальным залом. Место для шикарной публики, призванное привлечь не только местных богатеев, но и голливудских звезд, знаменитых спортсменов и политиков. Сменив нескольких владельцев, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом гостиница была куплена корпорацией со Среднего Запада и перестроена для сдачи внаем недорогих квартир. Однако даже сегодня, изрядно пострадав от переделок ради увеличения полезной площади, спустя полвека и немалое число косметических операций, старушка еще хранила следы былого лоска и монументальности.

Тем не менее Першинг и Конни всегда считали, что тесные комнатушки никогда не заменят собственного дома с двориком и забором. Конечно, это место плохо подходило для того, чтобы растить детей, но рецессия обанкротила геофизическую фирму, в которой трудился Першинг, и деньги иссякли.

Конни все же удалось вырваться — она уехала в Кливленд, где вышла замуж за банкира и теперь, по слухам, жила в трехэтажном особняке, этакая светская львица в белых перчатках, королева гламурных вечеринок в саду, которая мельком проглядывает колонки светской хроники в поисках собственного имени. Першинг был рад за нее и детей, да и сам испытывал некоторое облегчение. В былые времена в его крохотной квартирке с одной спальней было не протолкнуться.

Впрочем, он тоже не сидел на месте — из старой квартиры Першинг перебрался на шестой этаж, в номер сто девятнадцать, который прежний комендант (в те времена Андерсон Хек) с иронией окрестил президентским люксом. По его словам, до Першинга этот номер занимали только двое, ибо так называемый люкс был достаточно просторен, чтобы жильцы держались за него до самой смерти. Предыдущим жильцом был библиофил, до пенсии служивший в Смитсоновском институте. После себя он оставил множество книг и фотографий, но родственники не торопились вступить в права наследства. Грузовой лифт, как обычно, оказался неисправен, а пассажирский доверия не вызывал. Поэтому комендант предложил Першингу три месяца не платить за квартиру, если тот возьмет на себя труд упаковать и снести вниз ящики с книгами и прочими вещицами, которые остались от покойного.

Першинг трудился не зря. Три дня он в поте лица вычищал будущее жилище, а на то, чтобы перетаскать туда свои жалкие пожитки ему потребовалось три часа. Что было потом — совсем другая история.

В октябре Першингу исполнялось шестьдесят семь. Ванде Бланкеншип, его подружке на протяжении последних девяти месяцев, было за сорок. Сколько именно, она предпочитала не уточнять, а он так и не удосужился заглянуть в ее водительские права. Он полагал, что скорее под пятьдесят, хотя Ванда следила за собой, ходила с подружками на пилатес, отыгрывая у беспощадного времени несколько лет. В шутку он именовал ее охотницей за древностями и расхитительницей могил, когда Ванда шутливо толкала его в плечо или несильно ударяла в пах, что обычно случалось у всех на виду. Она была библиотекаршей — расхожая эротическая фантазия, иронически воплотившаяся в его жизни, его вторая или третья молодость; правда, теперь ему приходилось регулярно принимать маленькие голубые таблетки, чтобы хоть как-то соответствовать этому статусу.

Девять месяцев означали, что их отношения вышли из зоны неопределенности и опасно приблизились к точке невозврата. Его, словно краба в котелке с постепенно теплеющей водичкой, устраивало, что Ванда оставалась у него пару ночей в неделю. Он даже небрежно упоминал о ней в ежемесячных телефонных разговорах с Лизой-Анной и Джимми, хотя раньше предпочитал держать подобную информацию при себе. Гораздо сильнее настораживало, что она оставила свою зубную щетку в шкафчике, а шампунь на полке в ванной. Однажды, засидевшись в «Красной комнате», он не сумел найти запасного ключа и не сразу вспомнил, что несколько недель назад отдал его Ванде, поддавшись минутной слабости. «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!»{93} Он спекся, чего уж там, особенно учитывая погоду.

— К тебе? Боже правый, ни за что на свете! — воскликнула Ванда во время последнего телефонного разговора. — Мой кондиционер в полном порядке, так что лучше приходи сам. — Затем усмехнулась в трубку: — Эх, доберусь я до тебя.

Першинг хотел было возразить, но слишком расплавился в шезлонге, чтобы спорить. К тому же он понимал, что в случае отказа Ванда примчится сюда на метле, чтобы вытолкать его взашей. Признав свое поражение, он повязал один из шикарных галстуков, которые выбирала Констанс, и пустился в путь — пешком, по удушающей послеполуденной жаре, предпочитая этот способ передвижения с тех самых пор, как в тысяча девятьсот восемьдесят втором продал свой «эль камино». Он полюбил долгие пешие прогулки еще во время экспедиций в глуши и немного гордился тем, что его легкий прогулочный шаг вызвал бы одышку у большинства людей вчетверо моложе его, задумавших с ним состязаться.

Першинг не любил бывать в ее маленьком коттедже в тихом пригороде. Он не имел ничего против самого дома, если бы там не было слишком чисто и опрятно и если бы всякий раз, когда наступало время садиться за стол, Ванда не расставляла на нем хрупкую фарфоровую посуду. Он жил в постоянном страхе уронить, разлить или опрокинуть что-то своими большими неуклюжими руками. Ванда только смеялась над ним, обычно говоря, что ее чашки и тарелки передавались из поколения в поколение, так что пора бы им разбиться, а поэтому совершенно незачем так зажиматься. Разумеется, подобные утешения только усиливали его паранойю.

Ванда приготовила на ужин курицу с дыней, а на десерт полагалось вино. Его желудок плохо переносил вино, а еще от вина у него болела голова, но, когда она открыла послеобеденное мерло, он улыбнулся и осушил бокал, как стойкий солдат. Повел себя по-джентльменски, к тому же не хотел давать ей повод задуматься о его слабости к напиткам покрепче. Муж Ванды спился, поэтому Першинг рассуждал, что всегда может использовать свой прогрессирующий алкоголизм как путь к отступлению. Если зайдет слишком далеко, можно опрокинуть бутылку «Абсолюта», словно бутылку газировки, что неминуемо закончится для него сердечным приступом. Свобода дороже! Впрочем, пока он не собирался раскрывать карты.

Они уютно устроились на диванчике, млея от вина и наслаждения в благословенной прохладе гостиной, когда Ванда как бы между прочим спросила:

— Так откуда взялась та девушка?

Сердце упало, на коже выступил пот. Такой вопрос не предвещал ничего хорошего.

— Детка, я пользуюсь успехом. Какая из них? — проронил он с невинным видом.

Сердечный приступ, о котором он рассуждал, кажется, был ближе, чем он рассчитывал.

Ванда улыбнулась:

— Та, что выходила из твоей квартиры прошлым утром, идиот.

То, что он знать не знал никаких девушек, кроме нескольких официанток на вечеринках, едва ли облегчит его участь. Невозможно отрицать, что он заглядывался на многих девушек, и теперь гадал, заслуживает ли за это мучительной смерти. Вместо того чтобы попытаться убедить ее, что никакой девушки не было и в помине, или объяснить все невинной ошибкой, он не придумал ничего лучшего, чем глупо спросить:

— А что ты там делала в такую рань?

После чего в мгновение ока оказался за дверью. Закатное небо отливало пурпурным и оранжевым. Липкий от пота, домой он добрался не скоро.

На следующий день он решил расспросить соседей. Никто не видел и знать не знал никакой девушки. Никто также не видел Хопкинса, а вот его-то видеть желали многие. Даже Бобби Силвера — для друзей просто Слая — не возбудила таинственная незнакомка, а большего любителя клубнички Першинг в жизни не встречал. Слай лишь выдал короткий смешок и ткнул Першинга локтем под ребра, когда тот описал ему девушку, которая якобы выходила из его квартиры. Молодая (относительно), темноволосая, в теле, короткое черное платье, яркая помада.

— Не слышал, когда они собираются починить систему? Тут жарче, чем в аду, — сменил тему Слай и растянулся на скамейке рядом с колоннами главного входа, обмахивая себя старой панамой.

Марк Ордбекер, школьный учитель математики, который жил прямо под Першингом с женой и двумя детьми, посоветовал ему позвонить в полицию.

— Пусть придут и проверят.

Они стояли у двери квартиры Ордбекера. Сосед прислонился к притолоке, безуспешно пытаясь впихнуть в визжащего отпрыска молоко из бутылочки. Его лицо покраснело и блестело от пота. Марк признался, что по сравнению с домашними заботами начало учебного года покажется отпуском. Его жена укатила на восток, на похороны.

— Стоило ей уехать, и все пошло наперекосяк. Если погода не переменится, вернется она аккурат к моим собственным похоронам.

Старший сын Ордбекеров, мальчик пяти лет по имени Эрик, стоял позади отца. Волосы и щеки блестели от пота, но лицо было бледным.

— Привет, Эрик, — поздоровался Першинг, — я тебя не заметил. Как дела, малыш?

Обычно Эрик вел себя шумно, или, как сказала бы Ванда, не давал никому расслабиться. Сегодня мальчик не отходил от отца, так и стоял, обхватив руками его ногу.

— Не обращайте внимания, скучает по маме. — Марк наклонился к Першингу и тихо объяснил: — Сепарационная тревога. Не может заснуть с тех пор, как она уехала. С детьми бывает непросто. — Он неловко взъерошил волосы сыну. — А что до вашей странной посетительницы, то я бы вызвал копов. По крайней мере, подайте заявление, и, если эта особа явится к вам с ножницами посреди ночи, а вы стукнете ее по голове клюшкой для гольфа, у полиции уже будет зацепка для предварительной версии.

Першинг поблагодарил соседа за совет. Впрочем, никто еще не убедил его, что все это не более чем совпадение или плод разыгравшегося от ревности воображения Ванды. Он еле удержался, чтобы не постучаться к Филу Уэзли, который жил напротив. Фил Уэзли был старше Першинга на десять лет и поселился в отеле несколько лет назад. Болтали, что в прошлом он показывал фокусы со сцены. Одетый с иголочки и неизменно любезный, Фил Уэзли держался особняком. В городе у него была контора по оказанию магических услуг: чтение карт Таро, гипноз, спиритические сеансы и прочая магическая дребедень. При встрече они здоровались, вместе ждали за дверью коменданта Фрейма, и этим их отношения исчерпывались. Першинга это устраивало.

— Да нет, что за ерунда! — сказал себе он.

Першинг всегда закрывал дверь на задвижку, с годами утратив уверенность в том, что сумеет одолеть грабителя. С его-то больными коленями и спиной. По счастью, никаких следов взлома не обнаружилось, ничего, кроме свидетельства Ванды. И Першинг решил, что изображать сыщика-любителя на такой жаре себе дороже.

Упрямица Ванда не звонила. Гордость мешала ему позвонить первому. И все же ее молчание и то, что он поминутно смотрел на часы, злило. Не в его правилах было переживать из-за женщин, — судя по всему, он скучал по Ванде больше, чем ему хотелось.

Когда солнце повисло на западе оранжевым шаром, температура достигла пика. В квартире было нечем дышать. Он дотащился до холодильника и, широко расставив ноги, встал в трусах перед открытой дверцей, омываемый ледяным сиянием. Все лучше, чем ничего.

Вдруг позади него раздались шепот и хихиканье. Першинг резко обернулся. Звук исходил из пространства между кофейным столиком и книжной полкой. Из-за плотно задернутых штор в комнате висело синеватое марево, мешавшее видеть. Он попятился к раковине, пошарил по стене в поисках выключателя и зажег верхний свет. Это придало ему смелости продолжить изыскания. К его номеру примыкал номер Фрэнки Уолтона. Старина Фрэнки был глуховат и включал радиоприемник на полную мощь. Порой через стену до Першинга доносились возгласы бейсболистов и рев толпы, но хихиканье раздавалось откуда-то сверху, прямо за его спиной.

Думаешь, кто-то спрятался у тебя под столом? Не глупи, Перси. Хорошо, что твоя подружка не видит, как у тебя трясутся коленки, словно у последнего труса.

Тщательный осмотр позволил определить, что звуки исходят из вентиляционного отверстия возле окна. Он грустно хмыкнул и расслабился. Ордбекер разговаривал с сыном, звук поднимался вверх. Ничего удивительного: гостиничная акустика отличалась своеобразием. Першинг встал на колени и приложил ухо к отверстию, немного стыдясь того, что подслушивает, но не в силах удержаться. Люди разговаривали; впрочем, это были не Ордбекеры. Странные сиплые голоса шли откуда-то издалека, пропадая в атмосферных помехах.

Кишки. Почки.

Ах, и то и другое восхитительно.

А еще железы. Потому что молоденькие.

Ганглии для меня. Или мозг. Высосать, пока свеженький.

Хватит! Ночью приступим. Возьмем одного…

Раздалось хихиканье, слов было не разобрать, затем наступило молчание.

Ш-ш-ш! Стой! Кто-то подслушивает.

Не болтай ерунду.

А я говорю, подслушивает. Слышит каждое наше слово.

Откуда ты знаешь?