ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. II том

Двадцать шестой день рождения Джимми выпал на воскресенье. После утренней службы в лютеранской церкви Ванды, красивого кирпичного здания в пяти минутах от отеля «Палаш», Першинг уединился на тихой автостоянке для персонала и позвонил ему.

Джимми хотел стать архитектором с первого класса. В конце концов он стал строителем, что представлялось Першингу родственной специальностью, впрочем, его мучило подозрение, что Джимми так не думает. Сейчас сын жил в Калифорнии и сезонно перемещался по западному побережью вслед за работой. Першинг поздравил его и сказал, что открытка в пути. Он надеялся, сын не заметит вчерашнего штампа на марке, — он вспомнил о дне рождения только вчера и заскочил на почту перед самым закрытием.

В обычном состоянии он таких вещей не забывал: открытки, телефонные звонки, редкие визиты Лизы-Анны в те времена, когда она училась в Беркли. Ее отчим, Бартон Инглз-третий, был спонсором ее колледжа, и это неизменно злило Першинга, чей доход позволял лишь изредка навещать дочь и присылать ей время от времени небольшой чек. Окончив университет, Лиза-Анна работала в агентстве по временному найму в Сан-Франциско, и ее скромная по тамошним меркам зарплата, к стыду Першинга, превышала его пенсию.

К концу разговора, после поздравлений и непременных расспросов о превосходной калифорнийской погоде и работе, Джимми сказал:

— Пап, мне неприятно начинать этот разговор, но…

— Ну, ну, чего ты хочешь? Только не говори, что денег.

Джимми неуверенно хмыкнул:

— Нет, я бы скорее попросил у Барта. Он тот еще скряга, но ради матери в лепешку расшибется. Нет… даже не знаю, как сказать. Ты, случаем, не начал пить? Или курить траву? Не хочу тебя обидеть, но я должен спросить.

— Ты шутишь?

Последовала долгая, очень долгая пауза.

— Ладно, придется сказать… Пап, ты звонил мне в четверг около двух часов ночи. Ты пытался изменить голос…

— Что-что? — Першинг не верил своим ушам. — Я в жизни не занимался подобной ерундой, Джеймс. — Он задохнулся и покрылся потом, но вовсе не от жары.

— Пап, успокойся, у тебя участилось дыхание. Я не шучу, я решил, что ты перебрал и нажал на первый попавшийся номер из памяти телефона. Это было бы даже смешно, если бы не было так жутко. Можешь не верить, но ты пел в трубку.

— Но это был не я! Я всю неделю прожил у Ванды. Уж она-то заметила бы, если бы я надрался и принялся названивать семье. Сейчас позвоню ей…

— А что, если кто-то удаленно управляет твоим планшетом? Мы живем в двадцать первом веке, пап. Звездочка, шестьдесят девять. Это ведь твой номер?

— Ox, — вздохнул Першинг. Кровь прилила к животу, и ему пришлось заслонить глаза рукой — от сияния мостовой закружилась голова. — А что именно пел тот человек?

— «Старичок-старичок», или как там называется эта детская песенка. Хотя ты — или они — добавил к ней пару крепких словечек. Голос срывался в фальцет. Когда я перезвонил и спросил, что происходит, они рассмеялись. Ужасно неприятный смех. Признаюсь, я не поверил, что ты способен издавать такие звуки.

— Это был не я. Пьяный, трезвый — не важно. Можешь быть уверен, я найду мерзавца. Здесь уже случались такие вещи. Ванда видела весьма подозрительную особу.

— Ясно. Тогда, наверное, лучше вызвать полицию?

— Согласен.

— И, пап, позволь я расскажу о нашем разговоре маме и Лизе до того, как ты позвонишь им. Особенно маме. Она с ума сходит.

— Значит, им тоже звонили.

— Той же ночью. Да уж, повеселились они на славу.

Когда сын сказал, что должен бежать, и повесил трубку, Першинг смог только что-то промямлить в ответ. Внезапно рядом возникла Ванда, тронула его за плечо, и он едва не ударил ее. Оцепенев от изумления, она уставилась на его кулак.

— Господи, детка, ты меня испугала, — промолвил он.

— Я вижу, — ответила она. А когда он приобнял ее, Ванда не ответила на объятие. Оставалось надеяться, что ее скованность — это лишь кратковременное последствие стресса. Першинг снова облажался. При всем желании он не смог бы сильнее навредить их отношениям.

— Мне очень, очень жаль, — произнес он, ничуть не кривя душой. Он не рассказал Ванде о том, что происходило в отеле. Одно дело — поделиться этим с друзьями, совсем другое — рассказать подружке или дорогому тебе человеку. Скрытность Першинг унаследовал от отца, который привык прятать тревоги под маской равнодушия, эта черта отличала всех мужчин в семействе Деннардов.

Она смягчилась и чмокнула его в щеку:

— Ты какой-то дерганый. Что-то случилось?

— Да так. Я видел, как мальчишки из хора обменялись странными знаками, и решил, что малолетки задумали стянуть мой кошелек.

К счастью, это объяснение устроило Ванду, и на пути к ее машине она взяла его за руку.

Гроза надвигалась. Они с Вандой сидели на заднем крыльце ее коттеджа, с которого открывался вид на Блэк-Хиллс. Тучи поглотили горы. От влажного ветра затрепетали барные салфетки под недопитыми бутылками «Короны», а высохшие кленовые листья зашуршали над головой.

— Вот и засухе конец, — сказала Ванда.

— Надо поскорей убрать со стола.

Судя по мощи приближающегося грозового фронта, времени у них было не больше пяти минут. Першинг помог Ванде собрать тарелки и приборы. Пока они сновали между крыльцом и комнатой, ветер окреп. Ветер срывал листья с кленов и закручивал разноцветными вихрями. Он схватил салатник, когда первые капли упали на помост. Молния озарила долину Вадделл-Вэлли, гром раздался спустя восемь секунд. Следующий раскат последовал через пять секунд. Они стояли у окна и любовались зрелищем, пока очередная молния не ослепила их и они сочли за благо отступить вглубь гостиной.

Першинг и Ванда свернулись на диване, лениво следя за новостями на экране, когда свет моргнул. Ветер бушевал вокруг дома, сотрясая стены и рамы, словно грузовой поезд мчался по рельсам прямо под окнами или самолет запускал турбины, готовясь взлететь. Смена погоды означала конец жаре. Оба без слов понимали, что утром Першинг вернется в отель и их отношения снова увязнут в трясине неопределенности. Печаль во взгляде Ванды, ее сдержанность убеждали Першинга, что они не стали ближе, а что-то в их отношениях безвозвратно ушло.

Он думал об этом в самые темные ночные часы, когда Ванда тихо сопела рядом, положив руку ему на грудь. Как облегчилась бы его жизнь, если бы Ванда, как шутили Элджин и Мел, оказалась лунатиком и все события последних дней можно было списать на нее. «Господи, Этель, как мне тебя не хватает».

— Хьюстон, у нас проблемы, — заявил Мел, когда зашел к Першингу на ранний ужин, прихватив с собой кофе и сэндвичи с ветчиной. Мел был взволнован. — Я проверил. Не только у тебя слуховые галлюцинации. Странные вещи творятся вокруг.

Першинг ничего не хотел слушать, особенно после спокойной недели в доме Ванды. А что касается снов…

— Лучше молчи.

Он действительно предпочел бы остаться в неведении.

— Копы приходили пару раз. Оказывается, другие жильцы тоже видели девицу, которая шастала по коридорам и дергала дверные ручки. С ней был странный тип в мантии, как у священника. Бетси Трембли утверждает, что они стучались в ее дверь посреди ночи. Мужчина просил одолжить сахарницу. Бетси наблюдала за ними в глазок. Девица хихикала, а мужчина ухмылялся и прикладывал палец ко рту. Перепугали Бетси до смерти. Она велела им убираться и вызвала полицию.

— Сахарницу, — сказал Першинг. Он посмотрел в окно на тучи. Шел дождь.

— Так сказать, по-соседски. Затем я побеседовал с Фредом Нильсоном. Он струхнул, когда кто-то начал разговаривать по ночам в квартире снизу. Шептаться, как он говорит. Вот только квартира снизу принадлежит Брэду Коксу, а он за границей. Его дети заходят раз в несколько дней полить цветы и покормить гуппи. Думай как хочешь, а вокруг творится что-то неладное. Тебе полегчало?

— Я и раньше не думал, что спятил.

Мел нервно хихикнул:

— Я разговаривал с Джиной, и она утверждает, будто слышала чье-то пение, когда мылась в ванной. Пение доносилось из вентиляционного отверстия. В другой раз кто-то хихикал в кладовке, когда она одевалась. Она с криком запустила в кладовку туфлей. Имей в виду, все происходило при свете дня. Разумеется, в кладовке никого не оказалось.

— Неудивительно.

— Джина решила, ей все это кажется, и не стала говорить мне, чтобы я не подумал, будто у нее поехала крыша. Интересно, сколько людей… пережили нечто подобное и не стали никому рассказывать.

Вместо того чтобы утешить Першинга, эта мысль заставила его сердце сжаться от страха. «Мне почти семьдесят, я жил в глуши среди гризли и волков, месяцами бродил по захолустью с компасом и лопатой. После такого что может меня испугать?» Тоненький голосок отозвался фразой Слая из недавнего ночного кошмара: А то ты не знаешь?

— Надо подумать. Надеюсь, полиция разберется.

— Разберутся, куда денутся. Когда кому-нибудь полоснут ножом по горлу или забьют. А до тех пор будут отмахиваться от нас, как от кучки шизиков, и уходить в ближайшую пончиковую. Иногда по утрам лавка Джины набита копами так, словно у них там выездная конференция.

— Ванда хочет, чтобы я переехал к ней. Ну, мне так кажется.

— Это знак. Поживешь там, пока тут не устаканится.

Они прикончили сэндвичи и пиво, и Мел вернулся к себе, встречать Джину с работы. Першинг запер за ним дверь на задвижку. История о странной парочке тревожила его. Сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче.

Свет моргнул и погас. Комната погрузилась в сумрак, только смутно белели окна. Ветер и дождь стихли.

— Батюшки, я думал, он никогда не уйдет.

Терри Уокер смотрел на него с верхнего дверного косяка, выгнув шею, словно заправский акробат, тогда как его тело расплывалось в темноте. Лицо было очень бледным. Терри причмокнул: казалось, ему трудно говорить, как будто рот забит кашей. Першинг не сразу понял почему. Темные кровяные ошметки стекали с губ Терри и шлепались на ковер.

— Привет, Перси.

— Ты жив, — сказал Першинг, поразившись спокойствию собственного голоса. Тем временем мозг кипел, напоминая ему, что он разговаривает с призраком.

— Как видишь.

За прошедшие годы Терри нисколько не изменился: чисто выбритый, рыжие завитки за ушами, бакенбарды по моде семидесятых.

— Это был ты? В вентиляции? Зачем ты пугал мою семью?

— Я проторчал тут целую неделю, не знал, чем себя занять. Не психуй, твоей родне нет до тебя никакого дела. А так, глядишь, появится возможность навестить их всех. Чтобы поняли, какой ты особенный.

Терри сморщил лицо в неприятной ухмылке и спрыгнул на пол, гибкий, как угорь. На нем была порыжевшая черная сутана.

— Вот черт. Похоже, ты прямиком с черной мессы. — Першинг истерически хихикнул.

Что-то в облике старого друга настораживало: количество суставов в пальцах и запястьях Терри явно превышало человеческое, как и количество шейных позвонков. Это не был тот Терри Уокер, которого Першинг знал, и в то же время до некоторой степени это был его старый друг, и от этого чувство нереальности происходящего усиливалось.

— Что ты здесь делаешь? Зачем вернулся? — спросил Першинг и тут же об этом пожалел — в улыбке Терри проступило дьявольское наслаждение.

— Обследую местность.

— Обследуешь местность? — Першинг по-новому оценил все грани значения этого словосочетания, его холодную безнадежность. Геодезическая съемка местности предшествовала разрушению старого порядка и утверждению нового, более живучего, способного к переменам.

— А что мне остается? Каждому приходится искать свою нишу во вселенной.

— На кого ты работаешь?

«Господи, пусть это будет ФБР, Министерство национальной безопасности, кто угодно!»

— Если что, налоги я заплатил и никогда не сотрудничал с американскими джихадистами. — Першинг из последних сил пытался шутить. — Ты же не собираешься доставить меня в Гуантанамо? Честное слово, я ничегошеньки не знаю.

— Миграция в процессе. Диаспора, если хочешь. Все идет, как… знаешь, когда количество достигает определенного предела, цифры уже неважны. Мы разрастаемся, словно плесень. — Во рту Терри чернели острые края, хотя это были не зубы. Язык пульсировал: росянка в луже крови. — Впрочем, не тревожься, землянин. Мы пришли с миром. — Он рассмеялся тоненьким голосом слабоумного ребенка. — Кроме того, мы предпочитаем жить в темных расселинах. Ваше солнце для нас пока слишком яркое. Возможно, позднее, по мере его угасания…

Дверь ванной скрипнула, и на пороге показалась женщина в черном платье.

— Привет, красавчик, я Глория, приятно познакомиться.

Ее плоть сияла как молоко в стакане, как сахар в стеклянной чашке.

— Он старше, чем я думала, — обратилась Глория к Терри.

— Но моложе, чем кажется. — Непроницаемые глаза Терри изучающе скользили по Першингу. — Городская жизнь не пошла тебе впрок, верно, дружище? — Он кивнул Глории. — Я заберу его. Моя очередь.

— Хорошо, милый. — Женщина прислонилась к мойке, не пытаясь скрыть скуку. — Надеюсь, хотя бы вопли будут.

— А когда их не было?

— Терри, прости меня, — сказал Першинг. — Тебя искали по всей округе. За две недели я облазил все окрестные холмы. Двести человек и собаки. Ты бы видел, что творилось. — Тайная рана открылась, и чувство вины и стыда захлестнуло Першинга. — Послушай, друг, я хотел спасти тебя. Я был совершенно раздавлен.

— Думаешь, я призрак? Как провинциально, дружище.

— Я не знаю, что думать. Может быть, я сплю и вижу сон? — Першинг с трудом сдерживал слезы.

— Не сомневайся, тебя ждут удивительные открытия, — сказал Терри. — Твой разум не выдержит, если мы не проявим осторожность. В любом случае я не собираюсь мстить за то, что тогда ты бросил меня в горах.

Женщина ухмыльнулась:

— А он бы не возражал, если бы ты оказался здесь ради мести.

— Будьте вы прокляты, дамочка, я вас знать не знаю, — сказал Першинг. — И вы не похожи на Глорию, кем бы она ни была, хоть девушкой с молочного пакета{104}. Вы носите чужие лица просто для маскировки, верно? Кто же вы такие?

— «Кто же вы такие?» — передразнила его Глория. — Дети Старого Червя{105}. Те, кто лучше вас.

— Кто мы? — переспросил Терри. — Мы раса. Старше и мудрее вас, а наши вкусы куда изысканнее. Мы предпочитаем темноту, но тебе там понравится, обещаю. — Он двинулся к полке, где Першинг хранил памятные вещи: снимки из экспедиций, семейные фотографии в серебряных рамках, всякие диковинки и безделушки, схватил четки Этель и встряхнул их. — Если не ошибаюсь, ты неверующий. Я тебя не виню. Бог Нового Завета слишком расплывчат и неуловим. Боги моей цивилизации осязаемы. Один из них, божество низшего порядка, обитает в этой системе, в пещерах одной из отдаленных от Солнца лун. Духовная жизнь приносит куда больше удовлетворения, если ты встречаешь великих, касаешься их и ощущаешь ответное прикосновение…

Першинг решил оттолкнуть Глорию и выхватить нож из подставки. Идея напасть на женщину с ножом претила ему, но Терри был крупнее, чем он, и когда-то играл в защите футбольной команды колледжа. Он собрался с духом…

— Перси, хочешь, покажу тебе кое-что? — спросила Глория. — Ты должен увидеть то, что видел Терри… когда ты бросил его одного среди нас.

Она опустила голову и закрыла лицо ладонями. Раздался звук, который напомнил Першингу треск яичной скорлупы. Кровь засочилась между ее пальцами, когда с вязким влажным хрустом трущихся друг о друга костей она отняла полусферу от лица. Внутри, в пустоте, что-то извивалось. Пока Першинг сражался с парализовавшим его ужасом, Терри подступил сзади и похлопал его по плечу.

— Она вечно так шутит. Наверное, остального тебе лучше не видеть. — Терри отечески улыбнулся ему и продемонстрировал нечто напоминающее гроздь грибов, только прозрачных и сверкающих, как рождественские гирлянды.

Темно-лиловое пламя опалило Першинга.

В рассказах уфологов о похищениях людей инопланетянами злополучных жертв обычно парализует и засасывает вверх в луче яркого света. Першинга утянули в подвальную дыру, во тьму такую непроницаемую и влажную, что она струилась по его коже. Они использовали инструменты, и, как предупреждала та женщина, он орал, только с закрытым ртом, потому что губы ему заклеили.