Венок раскаяния

Петр Петрович Богатырь объяснял:

— Вам надо вывесить на стене два списка: один — общий список очередников, другой — тех, кто пользуется льготами. И всякие изменения, речь идет о гласности, вносить в эти списки для всеобщего обозрения.

— Зачем? — возражали все четверо.— Льготники и так друг друга знают… Нет такого закона, чтоб два списка…

Хоть бы вы в чем-то признали вину, хоть в чем-то! Богатырь показал пункт 15 Положения о порядке предоставления жилой площади в УССР: «…Из числа граждан, состоящих в очереди для получения жилой площади, составляются отдельные списки лиц, которым жилая площадь предоставляется в первоочередном порядке».

Отсутствие гласности и полная неразбериха в распределении жилья настолько были связаны друг с другом, что даже трудно установить, что из них — причина, а что — следствие. С одной стороны, при подобной неразберихе ни о какой гласности не могло быть и речи, с другой — отсутствие гласности порождало бесконтрольность и беспорядок.

Как ни странно, более всего я опасался, что трудно будет доказать самое очевидное: то, что четырех молодых женщин именно наказали квартирами. В кабинете Крижановского, собственно, таков и был ответ: кто-то же должен жить в этих четырех худших квартирах, выпало им.

Но все оказалось гораздо проще. С высоты своей силы и власти директор института Н. Борисов позволил себе откровенность, на которую не решились его помощники.

Разговор происходил в кабинете секретаря Печерского райкома партии К. Паникарского. Присутствовали руководители райисполкома, «Гипрохиммаша» (я пришел раньше других и в подробностях рассказал Паникарскому все; впрочем, как потом, позже, выяснилось, он и без того был в курсе дела, все жалобы, теперь уже достаточно многочисленные, осели здесь, у него, кроме того, все четверо были у Паникарского на приеме).

Директор Н. Борисов кратко доложил об успехах в работе предприятия, о международных связях (об успешной поездке Н. Мясникова за границу), о том, что с жильем в институте дела обстоят в общем и целом неплохо (и это правда), что вот опять сдают новый дом.

Директор говорил с достоинством — медленно, с расстановкой, очень тихо, понимая, что, как бы тихо он ни говорил, его все равно услышат.

— У людей сегодня праздник, они получают ордера. Правда…— он, не поворачивая головы в нашу с Богатырем сторону, скосил глаза,— некоторые товарищи тут пытаются испортить нам этот праздник.

— Почему в самых плохих условиях,— спросил я,— оказались именно эти четверо — лучшие работники, ударники коммунистического труда?

— Да что вы все — ударники, ударники, — досадливо перебил директор.— Какие они там ударники…

— Вы что же, звания просто так раздаете?

Борисов помолчал и неожиданно резко сказал:

— Жаловались больше всех — вот и получили!

Возникла неловкая пауза, из которой надо было как-то выходить. К. Паникарский спросил:

— А кто там у них зачинщик этой групповщины? И, взяв бумаги, стал листать.— Так, Бурба… Одна жалоба, другая… Да я бы, честно говоря, и сам ей квартиру не дал. Вы ж смотрите: столько жалоб — и, наверное, в рабочее время ведь писала. Не дал бы, нет.

— Совершенно верно, Константин Иванович,— согласился директор.— Рано мы этим четверым дали квартиры. Мы их еще не довоспитали. Надо было довоспитать в общежитиях, понимаете. В общежитиях их довоспитать…

Борисов же и заключил разговор:

— Чтобы некоторые тут товарищи поняли, какое в коллективе отношение к этой четверке, мы соберем завтра общее собрание. Люди выскажутся.

…Вечер этого дня был самым трудным. Ясно, что собрание было задумано заранее: дать отповедь четырем «жалобщикам». Мне очень хотелось хоть как-то успокоить Ситникову, Шиманскую, Тихую, Бурбу — все четверо были растеряны. Наверное, надо было бы сказать им, что отстаивать свои жизненные позиции, свое мнение, свои интересы, что критиковать заблуждения или ошибки администрации или дирекции не только законное право каждого, но иногда — и обязанность. Ибо это и есть активная жизненная и гражданская позиция, которая всегда ценилась высоко — и в подчиненных, и в руководителях, независимо от рангов и званий. И еще надо было бы сказать им, что все будет в порядке, что просто постучались мы пока не в ту дверь. Но ничего этого сказать я им не мог, потому что слова, не подкрепленные жизнью, тают в воздухе и обращаются в прах, не достигнув ни ума, ни сердца.

Расстроенным и даже виноватым выглядел Богатырь.

— Вы же понимаете, — говорил он женщинам,— профсоюзы не могут приказывать институту, кому какую квартиру давать… Я одно только вам могу обещать: впредь ничего подобного в вашем институте не повторится. Впрочем, вам-то от этого не легче, я понимаю…

— Легче,— заговорили все четверо сразу.— Легче. Не в квартирах же в конце концов дело. Люди должны знать, что правду можно и нужно отстаивать. Если подобное не повторится, нам будет легче…

Мне хотелось довести дело до конца и из-за Богатыря тоже. Молодой, недавний комсомольский работник, он близко к сердцу принял все случившееся. Отложив на время свои профсоюзные дела, он сопровождал меня всюду и каждые полчаса при этом звонил домой, волновался, как там жена, она должна вот-вот родить… У него подрастала дочь, и теперь он ждал сына.

* * *

История подошла к своему логическому концу. Удивительно, но факт: принципиальному человеку понадобилось менее получаса, чтобы разобраться во всех деталях этой затянувшейся истории, в которую оказалось втянуто уже много учреждений и организаций.

Мы сидели в кабинете заведующего промышленным отделом Киевского городского комитета партии В. Кочерги. Виталий Николаевич устало, из-под очков, посмотрел на Мясникова и Лабазова: «Так, прошу вас, в чем там у вас дело?»

Мясников начал гладко, без запинки: «Первые обязательства перед всеми четырьмя мы выполнили, они жили у нас в благоустроенном общежитии. Теперь мы им улучшили жилье, квартиры, конечно, не очень… но мы их поселяем временно…»

— Подождите-подождите,— прервал Кочерга,— насчет первых обязательств тут все, вероятно, равны? Так, значит, оставим это. Теперь — почему «временно»? Они снялись с квартирного учета? Да? Вот видите, значит, они получили постоянное жилье, это уже на всю жизнь. А те, так называемые семейные, они с квартучета сняты? Нет? А вот они, раз не сняты, они-то как раз получают «временное» жилье. Что же вы все с ног на голову ставите?

Кочерга попросил список тех, кто получает жилье в доме. Он расстелил на столе огромный лист бумаги, облокотился на стол, с карандашом в руках, цепко окинул все, словно карту генеральных сражений, и на несколько секунд погрузился в раздумья.

— Так… Ситникова когда к вам пришла на работу? А в направлении что было указано: «жилплощадь» или «общежитие»? Жилплощадь? Значит, вы, дорогие товарищи, обязаны были дать ей квартиру еще в том доме, еще в 1974 году. А сейчас она должна стоять первой, вот здесь. У Бурбы справка о болезни есть? Так, она должна стоять вот здесь, рядом с Ситниковой.

…В один миг все четверо оказались в начале списка. Совершенно не меняя голоса, спокойно, невозмутимо Кочерга продолжал:

— Почему эти четверо оказались в самых плохих квартирах? Молчите? Хотите, я вам сам скажу, попросту, по-рабоче-крестьянски? Сегодня, сейчас возвращайтесь к себе и перетряхивайте весь список. Вечером собирайте расширенный местком и решайте вопрос заново. Но так решайте, чтобы нам к этому больше не возвращаться.

Представители института сидели ошеломленные.

— Но сегодня… уже нет времени… И главное, мы все ордера выдали.

— Меня это не волнует. Сами заварили это дело, а теперь мне условия ставите.

— Но у нас сегодня открытое собрание.

— По какому поводу?

— По этому самому. Пусть народ решает, мы хотели как… демократичнее, что ли.

— Демократичнее надо было, когда квартиры распределяли, а сейчас люди в зал придут с ордерами на руках, многим завтра путевки просить, те же квартиры, премии получать, что же, они критиковать вас будут, что ли? Никакого собрания, хотите самосуд четверым устроить? Расширенный местком, все.

Кочерга повернулся ко мне:

— Правильно, как считаете?

— Правильно,— сказал я, — вчера, когда девушки узнали о собрании, с Тихой обморок случился — упала, лицо разбила.

* * *

А все-таки собрание было проведено. Дирекция решила не упускать свой шанс, все готово было к собранию, и даже подключен был скрытый от глаз магнитофон.

Первым вышел к микрофону Ю. Шевченко, начальник архитектурно-строительного отдела № 2:

— Мы должны быть благодарны дирекции, парторганизации и местному комитету за то, что жилья получаем много и все вопросы решаются оперативно и справедливо. Но вот находятся у нас такие, которые всем недовольны. Бурба больна? А обивать пороги, жаловаться у нее здоровья хватает? Я согласен с решением местного комитета.

Готов я был к подобному собранию, и все-таки стало не по себе, страшновато стало за этих четверых. Я оглянулся, они сидели в середине зала, бледные и спокойные.

Н. Марушевский, старший инженер:

— А вот я обратился к товарищу Борисову… к товарищу директору, так он меня выслушал, и я не верю что он с этими четверыми поступил неправильно.

В. Мелесик (совсем юный, можно сказать, инженер, пришел в «Гипрохиммаш» несколько месяцев назад. Перед собранием он попросил показать, кто эти четверо, «хоть в лицо их увидеть»):

— Тут говорили о их наградах, о том, что они ударники. А может быть, им эти звания не стоило давать? Надо еще разобраться, заслужили они их или нет.

В. Беляев, начальник отдела:

— Они ослеплены своим эгоцентризмом…

Сценарий нарушился неожиданно.

На трибуну вышла женщина в красненьком платочке, в длинной юбке. Она подошла к микрофону, посмотрела в зал и вдруг… разрыдалась. Собрание было несколько растеряно. Лабазов попытался ее успокоить.

— Моя фамилия Кришталь,— сказала наконец она сквозь слезы,— Надежда Кришталь. Я не умею так красиво говорить, как товарищ Шевченко. Я о себе скажу. У меня на руках был грудной, месячный ребенок, и я в течение трех недель каждый день ходила в институт, чтобы встать на квартирный учет. Каждый раз руководители пересылали меня друг к другу. Только когда обратилась в горсовпроф, меня наконец поставили на учет, оформили это в институте задним числом. Вот так у нас решают вопросы.

После мертвой тишины зал вдруг громко загудел. А на трибуну уже шла старший инженер Л. Ганичева:

— Товарищи, ведь вы здесь все сочувствуете девочкам, а сидите, молчите, потому что знаете: все равно ничего они не добьются. И еще — боитесь вы: знаете, что повышения вам завтра уже не будет, путевки — тоже и из квартирных списков могут убрать… Я считаю, местный комитет, наше руководство должны признать свою ошибку и исправить ее.

Зал взорвался аплодисментами.

— Вот это дело, уже можно поговорить,— это с места добродушно сказал своим соседям Адам Микитюк, здоровый, плотный парень, инженер. Он поднялся и не спеша направился к микрофону:

— Тут хотели суд устроить над девочками, я так понял. Нехорошо. Нельзя. Я так думаю: кто в очереди впереди — имеет право выбора. Кто стоит дальше — выбирает из оставшихся квартир, а если не нравится — могут отказаться и подождать. Эти четверо должны быть впереди.

Снова аплодисменты.

…Мясников, сидевший рядом, тихо зашептал мне: «Ну что, может, одну Ситникову переселим? Она действи­тельно и работает хорошо, и все такое. На одну Ситникову согласны?»

Несколько раз Лабазов пытался направить собрание в «нужное» русло. Тщетно.

А. Кузьмина, старший инженер:

— Я неоднократно присутствовала на расширенных заседаниях местного комитета по постановке на квартирный учет, и я была поражена атмосферой этих заседаний. Списки всегда готовы заранее, и пробить что-то нет никакой возможности. Причем человеку, которого не хотят почему-либо поставить на квартирный учет, откажут в самой грубой форме. С девочками, конечно, поступили несправедливо, и даже некоторые члены месткома приходили к нам в отдел и говорили, что их наказали, но ничего нельзя было сделать. И еще один вопрос, может быть, важнее, чем квартиры. Кто ответит за все то, что творилось вокруг этих четырех? Ведь их травили. Чего стоят одни разговоры об их якобы нежелании голосовать? Клевета эта была высказана с трибуны партийного собрания института. Кто же дал вам,— Кузьмина окинула взглядом первый ряд, где сидел директор, его заместитель,— кто дал вам право усомниться в их гражданственности? Я считаю, что партбюро должно выяснить, кем была пущена эта клевета, и призвать этого человека к ответу.

…Каждому выступлению теперь уже аплодировали. Последним взял слово Д. Супрун, главный инженер проектов:

— Такого собрания, как сегодня, я ждал много лет… Пора, товарищи, жить и работать по-новому, если это еще возможно при нынешнем руководстве института.

У Супруна, между прочим, своя история, во многом схожая. Как-то он заметил директору, что тому надо бы поглубже вникать в проектные работы. После этого Супруна трижды понижали в должности. Он обратился в партийные органы, его восстановили, оплатили разницу в зарплате за пять месяцев. После этого его… уволили. На второй день после приказа он пришел в институт оформлять обходной лист, но его уже не пустили, хотя пропуск у него еще оставался и он не был снят с партийного учета. Больше всего фронтовику Супруну было неудобно перед собственными детьми. Каждый день он уходил «на работу», сидел на скамейке в парке, потом делал вид, что он в отпуске. Через 23 дня суд восстановил его на работе.

Окончательно растерянный к концу собрания председательствующий Лабазов прения прекратил и зачитал постановление: «Обратить внимание руководства института на недостатки в распределении жилой площади».— «Конкретнее!» — потребовали из зала. «Обратить внимание заместителя директора Крижановского и месткома»,— поправился председательствующий.— «И второе,— сказал он — переселить товарища Ситникову».— «А остальные?» — «Для остальных такой возможности нет».

Встала Ситникова:

— Я благодарю вас,— сказала она,— но я не смогу жить в хороших условиях, если больная Бурба останется внизу, где нельзя открыть окно, где нельзя проветрить комнату.

* * *

…В опустевшем зале остались члены месткома. Директор был озабочен: «Собрание показало, что любое мероприятие надо тщательно готовить… Мы плохо работаем с молодежью. Надо воспитывать людей. Эти нездоровые аплодисменты…»

Подразумевая под воспитанием прямолинейные призывы и назидания, он не понял того, что воспитывает человека не только слово, но и дело. Воспитывает — поступок, и в особенности поступок руководителя. Его напугали аплодисменты. Но главное ведь — вокруг чего объединились люди.

Собрание как раз показало зрелость и принципиальность коллектива, подтвердило, что отсутствие гласности, а значит, и бесконтрольность создали благодатную почву для тех нарушений, которые были обнаружены в распределении жилья. Именно отсутствие гласности и породило нездоровую атмосферу замкнутости и беспокойства. Человек будет терпеливо стоять в очереди хоть тысячным, если он уверен, что 999 стоящих впереди действительно больше него нуждаются в жилье. Но этот же человек никогда не согласится быть даже вторым, если узнает, что первым оказался кто-то менее достойный.

* * *

Всем — Ситниковой, Шиманской, Тихой и Бурбе — были выписаны и вручены ордера на новые квартиры.

Последний мой визит в Киеве был снова в городской комитет партии, к Виталию Николаевичу Кочерге. Я передал ему слова благодарности четырех женщин.

— Будете писать об этом?— спросил Виталий Николаевич и сам же ответил: — Что ж, вы очень нам поможете.

Он имел в виду все ту же исцеляющую гласность.

1979 г.

Конфликт

На мелком заводике произошла мелкая стычка. И дирекция, и милиция конфликт сочли личным, пустым.

Пару бы лет назад — и для газеты случай заурядный.

Необычно лишь то, что слабый побил сильного, и тот стал всюду жаловаться, написал и в «Известия». Откровенно говоря, я не сторонник того, чтобы личные конфликты нести в местком, в партком, в газету. Если сильный за себя постоять не может — что за мужчина? А как все-таки поступить — око за око? Тоже нельзя: самосуд, нарушение закона.

Письмо в «Известия» искупала одна строка в конце: коль попустительствуют власти, «юного хулигана я накажу сам, «домашними средствами», — писал автор. Значит, сильный слабого не боялся, тут, видимо, был принцип.

Плитка для внутренней облицовки стен — основная продукция Московского керамико-плиточного завода. В год — на 1,8 миллиона рублей. Производят здесь и урны для праха, и фарфоровые овалы для надгробий — грустные изделия, зовутся они товарами народного потребления, хотя человек «потребляет» их, когда человека-то уже, собственно, и нет. В год — на 700 000 рублей. Заводик — меньше двухсот рабочих, в Москве — единственный, и потому продукция — в дефиците.

Главный цех — плиточный, здесь все и произошло. 31 декабря 1985 года бригада мельников-дробильщиков заканчивала смену, как обычно, в три часа дня. Один из рабочих, Горяев, спешил перед Новым годом домой и договорился на пару с Торгуновым свою часть дела закончить пораньше. Бригада согласилась. Но один из напарников, Морозов, странным образом уговора не слышал, в раздевалке остановил Торгунова. Слово за слово…

«На почве неприязненных отношений», — так сформулировала милиция, и это вполне устроило завод.

Но Торгунов-то и в милицию, и в редакцию написал другое:

«В этот день Сергей Морозов сразу же после открытия винных магазинов принес на работу несколько бутылок вина и водки и в этот день к работе не приступал, даже не переоделся в рабочую одежду. Начальство (начальник цеха, мастер и др.) 31 декабря отсутствовало. Бригадира назначено не было».

Морозов еще юнец по сравнению с другими, видимо порядком захмелел. Сначала прицепился было к Горяеву, но тот уже был одет, на выходе. Из душевой появился Торгунов. «И ты уходишь!» — Морозов подскочил к нему. Торгунов — усталый, за день не разогнулся, даже не перекусил — ответил только: «Брысь!». Морозов успел несколько раз ударить Торгунова в лицо, прежде чем тот схватил и повалил его на пол. Но и на полу Морозов исхитрился дважды укусить соперника. Успокоился и испугался он, когда по лицу Торгунова вокруг глаз расплылись густые синяки.

Пострадавший спустился в лабораторию, где был телефон. Пришел дежурный по заводу. Через полчаса приехал оперуполномоченный Костюшин с двумя милиционерами. «После праздников приходи в милицию», — сказал он рабочему. Наряд развернулся и отбыл.

«Я поехал в травмопункт, а затем в милицию, ждать три дня не мог. Там, в 45-м о/м, написал подробное заявление, был составлен протокол, меня попросили съездить в травмопункт за справкой. Я снова съездил туда.

Я ждал до 10 января, никто из милиции на заводе не был. Я сам поехал в отделение. Костюшин с порога спросил: «Характеристику принес?» (Вообще он не затруднял себя обращением на «Вы»). Я удивился, почему с меня — потерпевшего, истца, заявителя, как хотите, — требуют характеристику с места работы? Неужели, будь у меня «плохая» характеристика, меня можно бить?