— Я анонимен, — сказал он. — Вы, конечно, знаете, что все редакторы лишены лица. Они не должны навязывать себя общественному мнению и сознанию.

— Это, несомненно, ошибка, — возразил Харингтон, — но, поскольку вы считаете, что так лучше, не буду спорить с вами.

Он почувствовал порыв паники: замечание об безликости редактора не было похоже на простое совпадение.

— А теперь, когда вы пришли, чтобы повидаться со мной, — сказал Мэдисон, — я полагаю, что это связано со статьей в утреннем выпуске?

— Вы правы, — спокойно сказал Харингтон. — Именно поэтому я здесь.

— Надеюсь, вы не очень сердитесь?

Харингтон покачал головой.

— Вовсе не сержусь. В сущности, я пришел поблагодарить вас за ту помощь, что вы оказали мне. Я уже думал об этом. Я говорил себе, что я должен это сделать, однако…

— Однако, вы беспокоились из-за своей ответственности перед читателями. Может быть, даже перед самим собой?

— Писатели редко замолкают. По крайне мере — добровольно. Это не по правилам.

— Но это было очевидно, — возразил Мэдисон. — Такое решение казалось настолько соответствующим вам, что я не мог сопротивляться. Наверное, я даже хотел повлиять на вас. Вы так прекрасно изложили в своей последней книге то, что говорили уже много лет назад, что было бы стыдно пытаться что-то добавить. Совсем другое дело, если бы вы нуждались в деньгах и ради них продолжали писать, но ваши гонорары…

— Мистер Мэдисон, что бы вы сделали, если бы я выразил протест?

— Мне пришлось бы публично извиниться перед вами. И я постарался бы сделать это самым лучшим образом. — Он встал и снял со стола стопку книг. — Я просматривал ваши последние книги и кое-что мне хотелось бы с вами обсудить.

«Конечно, он — ключ, — думал Харингтон, глядя, как Мэдисон листает книги. — Но он и нечто большее, этот Седрик Мэдисон!»

Он знал, что должен как можно быстрее выбраться отсюда, и в то же время это нужно сделать так, чтобы не возбуждать подозрений. А пока что, напомнил он себе, надо продолжать играть роль писателя, культурного человека, последнего джентльмена.

— А, вот оно! — с торжеством воскликнул Мэдисон. Он заторопился к столу, сжимая в руке книгу. — Вот здесь, в главе шестой, вы пишете…

Луна садилась, когда Харингтон миновал массивные ворота и направился по дорожке к прекрасному белому зданию на холме.

Он вышел из машины и поднялся по широким каменным ступеням, ведущим к его дому.

Добравшись до вершины, он остановился, чтобы взглянуть на освещенный луной склон, заросший травой и тюльпанами, белеющими березами и темными вечнозелеными растениями. Он подумал, что на такие пейзажи человек должен смотреть как можно чаще — захватывающий дыхание миг призрачной красоты, момент, вырванный из вечного движения от рождения к смерти.

Он гордо стоял на вершине, позволяя лунной красоте ночи вливаться в его душу.

«Это, — сказал он себе, — одно из тех непостижимых мгновений жизни, которые невозможно предвидеть, а впоследствии оценить или проанализировать…»

Он услышал, как открылась дверь, и медленно повернулся.

На пороге стоял старый Адамс. Его фигура вырисовывалась в свете ночника, стоявшего на столе в прихожей. Снежно-белые волосы были взъерошены и сверкали вокруг головы, как ореол. Одной рукой он запахивал на груди халат.

— Вы так поздно, сэр, — сказал Адамс. — Мы беспокоились.

— Простите. Меня сильно задержали.

Адамс посторонился, пропуская его в дом.

— Вы уверены, что все в порядке, сэр?

— О, совершенно уверен. Я навещал Седрика Мэдисона из «Ситуэйшн». Он оказался отличным парнем.

— В таком случае, я снова пойду в постель, сэр. Зная, что вы в безопасности, я усну спокойно.

— Не беспокойтесь. Спасибо, что подождали меня.

Он стоял у двери в кабинет и смотрел, как Адамс медленно поднимается по лестнице. Потом вошел в кабинет и включил свет.

Комната сомкнулась вокруг него с привычной близостью, с запахом комфорта и ощущением того, что он дома. Он стоял, глядя на ряды обтянутых кожей книг, на аккуратный стол, на старое удобное кресло, на глубокий мягкий ковер.

Снимая пальто, он ощутил в кармане сложенную газету. Удивленный, он достал ее, развернул, и в глаза сразу бросился заголовок. И тут же все в комнате мгновенно и странно изменилось. Комната больше не была аккуратным святилищем, а просто рабочим кабинетом пишущего; не обтянутые кожей элегантные тома стояли на полках, а неровные ряды растрепанных, с халатно загнутыми страницами, книг. А ковер больше не был старинным и глубоким он превратился в дешевый новый ковер фабричной работы.

— Боже… — выдохнул Харингтон почти умоляюще.

Он чувствовал, как испарина выступила у него на лбу. Руки его неожиданно задрожали, колени подогнулись.

Потому что он изменился так же, как и комната — комната изменилась, потому что изменился он.

Он больше не был последним джентльменом и снова стал той другой, гораздо более реальной личностью, которой был уже весь вечер. Он снова был собой. И он знал, что произошло это благодаря заголовку в газете.

Он осмотрел комнату и понял, что теперь видит ее правильно, что такой она была всегда; даже когда он представлял ее себе гораздо более романтичной. Он нашел себя через тридцать лет и затем — он вспотел при этой мысли — и затем снова потерял себя, легко и не сознавая этого, даже ничего не заметив.

Он пошел, чтобы увидеть Седрика Мэдисона, с этой самой газетой, зажатой в руке, пошел без всякой цели. И вот он снова увидел свой кабинет не таким, каков он на самом деле. Ему снова захотелось прочесть знакомые имена на могильной плите. Он снова помнил свои ужины с давно умершей матерью. Его снова заставляли сообразить, что уличная забегаловка — это прекрасная столовая. И, конечно, еще многое…

Думать об этом было унизительно, но не только унизительно — в этом заключались и метод, и цель, и теперь было важно узнать, что это за метод и цель.

Он уронил газету на пол, подошел к бару и достал бутылку и стакан. Налил немного и выпил.

«Ты искал начальную точку, — сказал он сам себе, — и такой начальной точкой оказался Седрик Мэдисон. Не более, чем ключ, но, по крайней мере, с этого началось…»

Он попытался мысленно восстановить прошлые часы, ища хоть какую-нибудь цель, вспоминая, в какой же момент он изменился. Но ничего так и не нашел.

Но ведь как-то он изменился или, скорее, его изменили, вернули в маскарадный мир, навязанный ему много лет назад! В чем причина этого маскарада? Что заставило изменить жизнь человека, или, вернее, жизни многих людей? Возможно, стремление навязать благоденствие, неудержимое стремление делать добро, навязчивое желание вмешаться в жизнь других людей… Или это сознательная, тщательно спланированная попытка изменить ход мировых событий, изменить назначение человечества, чтобы привести его к особому конечному результату?

Значит, кто-то, организовавший это, обладает умением предсказывать будущее, способностью отыскать в настоящем те ключевые факторы, изменив которые, можно в нужном направлении изменить и будущее…

Яростно зазвонил телефон на столе. Он в ужасе повернулся. Телефон зазвонил вторично.

Харингтон подошел к столу и взял трубку.

Звонил сенатор:

— Добрый вечер. Я не поднял вас? Вы, конечно, слышали новость?

— По радио.

— Белый дом назвал…

— И вам пришлось согласиться.

— Да, конечно, но…

На другом конце провода послышался странный звук, будто сенатор поперхнулся.

— В чем дело, Джонсон? Что происходит?

— У меня был посетитель…

Харингтон ждал.

— Престон Уайт. Вы его, конечно, знаете?

— Да. Издатель «Ситуэйшн».

— Он явился тайно и весьма драматично. Разговаривал шепотом и конфиденциально. Как будто мы с ним участвовали в каком-то общем заговоре.

— Но…

— Он предложил мне, — сказал сенатор, почти задыхаясь от гнева, — право исключительного использования Харви…

Харингтон прервал его, сам не зная почему, словно он боялся продолжения:

— Вы знаете, я помню, как много лет назад — я был тогда еще мальчишкой — в редакции «Ситуэйшн» устанавливали Харви…

Он был удивлен тем, как хорошо помнит это — гром фанфар и крики «ура». Хотя в то время никто не обратил на это особого внимания: «Ситуэйшн» и раньше был известен регулярными подсчетами. Теперь все по-другому. Теперь все читали колонки Харви и даже в самых влиятельных кругах его данные считались непререкаемыми.

— Харви! — крикнул сенатор. — Железный калькулятор! Механический предсказатель!

«Вот оно, — подумал Харингтон. — Именно это я и искал».

Харви был предсказатель. Каждую неделю в журнале появлялась колонка его прогнозов.

— Уайт был очень настойчив, — сказал сенатор. — Держался он весьма по-дружески. Он предоставил Харви в мое полное распоряжение. И заявил, что будет давать мне заранее просматривать все предсказания, причем будет заказывать их немедленно по моей просьбе и не станет печатать те, которые мне не нужны.

— Это было бы отличной помощью…

Да, это было так, ибо Харви был хорош. В этом не могло быть сомнений. Неделю за неделей выстреливал он свои точные предсказания.

— Мне это не нужно! — вновь закричал сенатор. — Я не желаю иметь дело с Харви. Он — самое плохое, что случилось в области, связанной с общественным мнением. Человеческая раса должна полагаться на собственную рассудительность. Она должна иметь право принимать или отвергать предсказания любого своего учителя или мудреца. Но наше технологическое общество выработало новый фактор — непогрешимость машины. Мне кажется, что «Ситуэйшн», используя аналитический компьютер, очеловеченный именем Харви, изменяет ход мировых событий, опираясь на человеческое легковерие. И я не желаю в этом участвовать. Я не желаю иметь ничего общего с…

— Я знал, что Уайт за вас. Я знал, что он одобряет ваше назначение, но…

— Престон Уайт — опасный человек. Каждый человек, обладающий властью, опасен, а в наше время человек, который может формировать общественное мнение, обладает огромной властью. И я не хочу иметь с ним ничего общего. За мной сорок лет безупречной службы. Что случится со мной, если кто-нибудь обвинит этого Уайта?!

— Его уже обвиняли. Несколько лет назад, когда комиссия Конгресса расследовала его деятельность. И как я вспоминаю, большая часть показаний была связана именно с Харви.

— Холлис, не знаю, зачем я побеспокоил вас. Не знаю, зачем позвонил. Думаю, просто, чтобы выпустить пар…

— Я рад, что вы позвонили. Что вы собираетесь делать?

— Не знаю. Я, конечно, выгнал Уайта, так что теоретически мои руки чисты, но все это мне не нравится. У меня отвратительный вкус во рту…

— Ложитесь спать. Утро вечера мудренее.

— Спасибо, Холлис, я так и сделаю. Спокойной ночи!

Харингтон положил трубку и постоял у стола.

Теперь ему было все ясно. Теперь-то он точно знал, кто хотел, чтобы Эпрайт стал Государственным секретарем. Именно этого и следовало ожидать от Уайта.

Он не смог себе представить, как это было сделано, но если существовала хоть какая-нибудь возможность, то Уайт непременно разнюхал бы ее. Именно он организовал так, чтобы Эпрайт, прочитав соответствующую строку в книге, не отказался от общественной деятельности и в соответствующее время возглавил Госдепартамент. А сколько еще людей, сколько ситуаций было запланировано и создано Престоном Уайтом?

Он поднял газету с пола, взглянул на заголовок и снова отбросил ее.

Они попытались избавиться от него, и все было бы в порядке, если бы он ушел, как старая лошадь, изгнанная с пастбища, забытая и покинутая. Возможно, остальные так и поступали. Но, пытаясь избавиться от него, избавляясь от других, они должны осознать, что существует определенная опасность. Единственный безопасный способ — заставить его продолжать прежнюю жизнь. Жизнь последнего джентльмена. До самой смерти.

Почему они не сделали этого? Возможно ли, чтобы их операция имела определенные возможности и ограничения? Может, для того, чтобы вовлечь кого-то другого, они должны избавиться от него? Если это правда — значит, у них есть уязвимое место.

И еще одно. Смутное воспоминание о Сенатском расследовании несколько лет назад. Статья и фото в газетах того времени. Фото очень удивленного человека, одного из лучших специалистов, обследовавшего Харви, сидящего на свидетельской скамье и говорящего: «Но, сенатор, аналитический компьютер не может быть так совершенен, как Харви…»

Это что-нибудь может значить, а может и не значить, но в этом воспоминании заключалась какая-то надежда.

Он рассуждал удивительно спокойно. Как машина может занять место мыслящего человека? Он уже писал в одной из своих книг — но сейчас не мог припомнить, в какой именно. Как сказал сегодня вечером Седрик Мэдисон…

Он спохватился вовремя.

Где-то в уголке его сознания прозвенел тревожный звонок, и он судорожно схватил лежащую на полу газету.

Увидел заголовок, и тут же книги утратили свою кожаную элегантность, ковер снова приобрел дешевую новизну, он снова был самим собой.

Со сдавленными рыданиями стоял он на коленях, сжимая в руке газету.

«Никакого предупреждения!» — подумал он.

И его единственная надежда — скомканная газета.

Но это мощная защита.

— Попробуй снова! — крикнул он, мысленно обращаясь к Харви. — Давай попытайся!

Харви не пытался.

Если только дело было в Харви. Но ведь он ничего не знает в точности.

«Беззащитный, — подумал он, — если не считать газеты с крупным заголовком…»