Помоги проекту - поделись книгой:
Гимназист понимал, что хватит его ненадолго. Голод можно и перетерпеть, но впереди вечер. Он, кажется, уже ночевал в лесу, причем без всякой палатки, но это было летом, а сейчас лишь начало мая. А еще — повязка. Рану следует обязательно обработать.
Оставалось надеяться на тропу. Широкая, значит, обязательно куда-нибудь приведет. Восточные Кресы — не Сибирь, хуторов здесь немало. А вот русские в такую глушь едва ли сунутся, они сейчас на дорогах, вперед рвутся. Это уж потом, когда осваиваться начнут, разошлют всюду комиссаров и чекистов.
Белосток взят, до Варшавы не так далеко. Устоит ли столица? В 1920 — м Польшу спасло Чудо на Висле, но чудеса в мире случаются редко — и никогда не повторяются.
Интересно, пошел бы он-прежний, гимназист выпускного класса, на войну? В учебнике есть целая глава про «львовских орлят», таких же гимназистов. Они сражались. Нет, не с русскими, не с немцами. И вообще, во Львове все было совершенно не так!
Гимназист Антон Земоловский даже остановился, испугавшись собственных мыслей. «Орлята» — враги! Он бы лично взял «снайперку», немецкий карабин 98k с прицелом ZF4 и зимним спусковым крючком. Как нужно целиться, помнит, и о маскировке помнит, и об упреждении на ветер.
Боль, превратившись из ручной собачонки в грозного волкодава, вцепилась в тело. Он, застонав, присел на свежую молодую траву и обхватил голову руками. Перед глазами заклубилась серая холодная пыль Последнего поля. Что-то не так, совсем не так! Он идет воевать за поляков? Но ведь поляки.
Боль переждал, заставил себя встать и взять посох-древолесину в руки. Разбираться он будет потом. Войны здесь нет, она где-то далеко, надо просто идти на юго-запад. Просто идти.
Первый шаг, второй, третий. Дальше — легче, и он уже вошел в привычный ритм, когда легкий порыв ветра, зашумев в листьях, заставил остановиться. Дым! Где-то совсем недалеко! Гимназист оглянулся и, ничего не заметив, двинулся дальше. Шаг, еще шаг, еще, еще.
Стой!
Кусты возле тропы зашевелились. Он попытался вспомнить, живут ли под Белостоком медведи — и тут же увидел ствол карабина.
— Ни с места! Стреляю!..
Руки поднимать не стал. Положил посох на траву, отступил на шаг.
Еще не на войне, а уже во второй раз в плен берут!
— Куда направляешься?
— В Варшаву, — вздохнул гимназист. — Как в справке и написано. Я же не виноват, что эшелон разбомбили!
Карабин по-прежнему смотрел в его сторону. Суровый усатый капрал держал под прицелом, документы же проверял молоденький шеренговый, безусый и в очках. Фуражки-«рогативки», форма цвета хаки, летние льняные мундиры, бриджи с кожаными леями, сапоги со шпорами. Уланы! Как на картинке, конные по пешему, но без сабель.
Тот, что в очках, отнес документы усатому. Капрал, взглянув мельком, поморщился.
— А все одно — не порядок! Ничего, начальство разберется.
Закинув карабин за спину, порылся в кармане бриджей, достал большую белую тряпку, кинул шеренговому.
— Глаза ему завяжи.
Мир исчез, погрузившись во тьму. Резкий толчок в спину.
— Пошел!
Посох остался на траве, и после первого шага он чуть не упал.
Теперь дымило совсем рядом. Не костер — здоровенная полевая кухня с высокой трубой. Могучего вида повар мешал варево, помощник в расстегнутом кителе подкладывал дрова.
Поляна — и люд на ней. Почти все спят, кто укрывшись шинелью, кто так. Не дремлет лишь кухонная команда, часовые — и хмурый пан подпоручник. Глаза злые и сонные, разбудили, не иначе.
— Итак, вы утверждаете, что учились в 3-й гимназии города Белостока.
— Ничего не утверждаю! — не выдержал он. — Очнулся возле вагона, все горит, убитые, раненые. Кто-то оттащил меня в лес, я сознание потерял. А что раньше было — не помню. Совсем! Документы мои, там фотография, взгляните. И еще у меня номер гимназии на кителе.
Подпоручник, развернув удостоверение, поморщился.
— Допустим. Разведка доложила, что эшелон из Белостока действительно разбомбили. Но при вас, пан Земоловский, обнаружена фляга советского образца. Перевязывали тоже русские, у нас бинты другие.
Гимназист пожал плечами.
— Перевязали. И водой напоили. И что?
— О чем они вас спрашивали? Русские? И что вы им рассказали?
Здесь, в лесном лагере, перевязывать его пока не собирались. Сняли повязку, приставили часового, а затем и пан подпоручник пожаловал — с блокнотом и остро заточенным карандашом.
— Не желаете отвечать, пан Земоловский?
Фамилия, написанная в удостоверении, казалась чужой и незнакомой. Ее словно нарочно коверкали.
— Желаю! Могу повторить еще раз. Русские посмотрели мои документы, перевязали — и решили, что я «ne zhilec».
Пан подпоручник понимающе кивнул.
— Ага! Знаете русский? Интересно, интересно. Хорошо знаете? Скажите что-нибудь, пан Земоловский, первое, что в голову придет.
Память молчала, и он попытался ее слегка пришпорить.
— Мицкевич! — констатировал пан подпоручник. — Но в переводе русского шовиниста Пушкина. Предпочитаете читать классику на языке врага?
Отвечать он не стал, отвернулся. Вот и сходил на войну! Сейчас отведут в кусты — и расстреляют за шпионаж.
— В глаза смотрите, пан Земоловский, в глаза!
В глаза глядеть он не стал, скользнул взглядом по мундиру.
— А у вас, пан подпоручник форма неправильная.
Тот открыл рот, затем попытался сглотнуть, пальцы скользнули по серебряным пуговицам. Гимназист улыбнулся.
— У вас на воротнике — галунный зигзаг, такой носят только в мирное время. А сейчас вроде как война!
Пан подпоручник внезапно стал очень серьезным.
— Верно! Что еще заметить успели?
Лучше было промолчать, но он все же не удержался.
— Не заметил — унюхал. Дым от вашей кухни за километр учуять можно. Это вы так врага на бой вызываете?
Блокнот с треском захлопнулся. Офицер встал, одернул мундир с неправильным шитьем.
— Даю на размышление ровно час. В случае чистосердечного признания обещаю доставить вас в распоряжение командования. Иначе здесь и расстреляем.
Достал часы-луковицу, щелкнул крышкой.
— Шестьдесят минут, пан Земоловский!
Он хотел уточнить, в чем именно следует признаваться. Он шпион, диверсант — или все сразу? Но пана подпоручника уже не было.
Рядом шумно вздохнул караульный.
6
— Прошу за мной, сэр!
Я кивнул, но прежде, чем последовать за швейцаром, окинул взглядом здание. «Этуаль Солитэр» прилепился тыльной стеной к краснокирпичному шестиэтажному дому, явно знавшему лучшие времена. Отель же смотрелся, как новенький «никель», хотя при реставрации здание явно пытались состарить. Но все равно, получился не слишком удачный новодел в стиле первой половины прошлого века. Красная черепица, дикий камень, бронза на входных дверях.
Окон на первом этаже я не заметил и вновь подумал о горячих мексиканцах.
После того, как владельцы разорились, здание выкупил кто-то местный и превратил в общежитие для художников, а двадцать лет назад, после великого исхода богемы с Монмартра на Монпарнас, тут организовали обычную ночлежку. Место сразу же стало криминальным, местных апашей так и называли: «техасцы». Но и это кончилось, десять лет назад притон прикрыли, здание стояло пустым, пока, уже не так давно, нашелся новый владелец. Он и вернул отелю прежний облик, естественно, в меру своего разумения и финансовых возможностей.
Особой славой «Этуаль Солитэр» среди наших туристов не пользовался. Тем не менее, места были нарасхват, я забронировал чуть ли не последний свободный номер.
— Ваши ключи, мсье. Прекрасный номер на втором этаже, мсье. Бар и ресторан на первом этаже, мсье. Большое спасибо, мсье!
Неопределенного возраста тип за стойкой даже не пытался изображать американца. Поздоровался по-английски, хоть и с заметным акцентом, а после с явным удовольствием заговорил на родном. И вообще, внутри ничего не напоминало о Техасе — только на стене слева от стойки красовалась белая пятиконечная звезда на лазурном поле в окружении оливковых и дубовых ветвей. Все прочее если и напоминало Штаты, то разве что Айдахо с ее знаменитой пещерой. Такие же низкие закругленные своды, стены в камне — и ни одного окошка. Я представил, что будет, если выключить свет, и невольно поежился. Том Сойер и его подружка Бекки в подземном лабиринте. А за углом — индеец Джо.
Коридорный взялся за чемодан, но я поднял ладонь.
— Минутку!
Достал из бумажника банкноту, родную сестру той, что дал шоферу, пошелестел в воздухе.
— Если будут спрашивать Уолтера Квентина Перри, немедленно сообщите мне. В любое время — днем, вечером, ночью. Уолтер Квентин Перри, запишите.
Для верности купюру получил и коридорный. Теперь уж точно запомнят.
— Пошли!
На отдых, душ и бритье я выделил себе ровно час. Серый американец прибыл в Париж, в прекрасный Париж, в великолепный Париж, город любви и счастья. Лямур, бонжур, тужур.
Моего друга Николя Леграна убили в апрельском Париже, когда зацвели каштаны. Серый американец прибыл по его следам.
Теперь он должен исчезнуть.
Год назад к нам попал вопросник советской разведки. История, хоть комедию снимай. Большевистский агент выбрал свободу, но целых два дня искал место, где можно сдаться властям. Так и не найдя подходящего, раскаялся в редакции одной из газет в присутствии редактора и дюжины репортеров. По этому поводу мой босс крупно поговорил с Джоном Эдгаром Гувером. Тот проникся и обещал принять меры.
Вопросник меня удивил. Большевиков прежде всего интересовали не военные тайны, не экономика и даже не научные разработки, а порядок принятия решений в нашем руководстве. Первым пунктом шел порядок информирования Президента: кто готовит сводку новостей, кто докладывает, как идет отбор сведений, что считается самым важным. Я набрался наглости и спросил об этом у Корди Халла. Тот весьма удивился самой постановкой вопроса. Ничего похожего, оказывается, нет и в помине. Утром Президенту приносят несколько газет, покупает их обслуга, причем по своему усмотрению. Вечером же ФДР слушает радио, но не каждый день. Газетам он предпочитает книги, причем читает быстро, до восьми страниц в минуту. Все прочее — из докладов и разговоров с гостями.
Итак, Президента никто специально не информирует, он прекрасно обходится своими силами. Но вопрос задан не зря. У ФДР нет специального отдела новостей, но у Сталина-то наверняка есть, иначе бы не стали спрашивать!
Своих агентов у нас в Москве нет. Военный и военно-морской атташе собирают сплетни на редких официальных приемах, а еще какой-то парень работает ножницами, разбирая советские газеты, купленные в киоске у посольства. И это — всё. Штаты до сих пор — глухая провинция. Со времен Тома Сойера и Бекки Тэтчер мало что изменилось.
Магазин я выбрал подальше, за Сеной, на левом берегу недалеко от бывшего вокзала д'Орсе, заставив таксиста, на этот раз марокканца, изрядно поколесить по городу. Ему в радость, мне — не очень. Париж, как ни нарезай по нему круги — позолоченная труха на болоте. Не древность, не антиквариат даже, а просто старье. Кто хочет, пусть восхищается.
А вот магазины приличные, не хуже, чем в Большом Яблоке. Паренек у входа намек уловил сразу и умчался вихрем, пряча полученную купюру в карман узких брюк. Вскоре передо мной предстал аккуратно одетый мсье с аккуратными же усиками и ровным пробором в седеющих волосах. Человек выглядел солидно, и я, не став трясти деньгами перед его благородным носом, для начала представился.
— Я есть американец, знаете ли, — по-французски, но с акцентом, самым жутким, какой только мог изобразить.
Аккуратный мсье невозмутимо кивнул.
— Вы можете сказать, где куплена быть эта одежда?
Мсье еле заметно улыбнулся.
— Восточное побережье, любой из крупных магазинов. Пошита пару лет назад, значит, скорее всего, распродажа.
Спрятал улыбку, окинул меня внимательным взглядом.
— А вот туфли, мсье, вы шили сами, причем у очень хорошего мастера. Вероятно, на распродаже ничего подходящего не нашлось.
Я кивнул, сообразив, что попал куда надо.
— Задача такая. Я не хочу выглядеть американским чучелом. Пусть чучело будет французским, скажем, из провинции. Это возможно?
На этот раз я говорил без всякого акцента, по крайней мере, мне так показалось. Аккуратный мсье прислушался и покачал головой.
— Едва ли. Но канадец из Квебека из вас выйдет отменный. Кстати, рядом хорошая парикмахерская, она вам тоже понадобится.
Помолчал немного, вновь улыбнулся.
— Но если будете молчать, мсье, сойдете и за провинциала. На улице, в толпе, в кинотеатре.
Я достал бумажник.
Поделиться книгой: