Многоликая Индия

А вечером рани Чундават повела меня на встречу с музыкантами и поэтами города. В небольшом зале, на полу, застеленном коврами, сидели человек пятьдесят. Меня усадили перед ними, между двумя высокими медными светильниками, в чашечках которых трепетало пламя тонких фитильков.

После приветственных речей начались, как всегда, расспросы о «Рамаяне», о нашей московской «Рамаяне». В который раз я должна была подробно рассказывать, как шли репетиции, как изготовлялись костюмы, как артисты полюбили образы поэмы, как горячо встречают ее наши зрители.

А потом началась музыка, пение, декламация. Народные песни сменялись классическими мелодиями, старые стихи — современными. Несколько часов пролетело совершенно незаметно.

— А теперь вы, вы. Пожалуйста, прочитайте нам что-нибудь из вашей «Рамаяны».

— Да ведь она на русском языке!

— Ничего, ничего, мы поймем, мы знаем всю «Рамаяну» наизусть.

Я прочла свое вступление: «В далекой Индии…» Перевела. Всем как будто понравилось. Стали просить читать еще и еще. Русский текст был чужд и непонятен, но ритм они уловили мгновенно, стали отбивать его ладонями о колени и даже делали попытки повторять за мной некоторые слова.

Раджастхан, раскаленная земля, Жаркие, колючие поля, —

читала я. «Ля» — повторяла моя аудитория.

На полях пересохшие пруды, Словно рты в ожидании воды…

«Ди», — подхватывали слушатели, не будучи в силах выговорить наше «ы».

Камни, будто ребра, из земли, И дороги в огненной пыли… Раджастхан, раскаленная земля, Пылью политы твои поля.

Этот вечер навсегда останется в моей памяти.

СВЕТИЛО ЯРОЕ И БЛАГОЕ

Восемь месяцев в году стоят на индийской земле ясные дни.

Круглый год из месяца в месяц цветут деревья — то огненными, то белыми, то сиреневыми, то желтыми цветами Все время чувствуешь себя как на выставке цветов и все время ходишь по яркому ковру осыпавшихся лепестков. Круглый год вызревают то одни, то другие овощи и фрукты Краски базаров не меркнут — на лотках продавцов сменяются по сезонам самые разные сорта бананов, манго, яблок, груш и совсем незнакомых европейцам местных плодов и ягод.

Только в холодный сезон торговля не прекращается в середине дня, а в остальные месяцы почти все городские магазины прерывают работу на два-три часа, как, впрочем, и многие конторы или ремесленные мастерские. Люди отдыхают, они просто не в состоянии работать в такую жару. К четырем часам дня жизнь снова возрождается и кипит уже до ночи, а в больших городах и всю ночь напролет.

На полях же в дни посева пли сбора урожая крестьяне могут позволить себе только получасовой отдых в тени редко растущих деревьев, поставив тут же возле себя свой распряженный усталый рабочий скот. Сюда по узким пыльным межам или низеньким валкам, насыпанным вокруг заливаемых водою участков, приходят к этому времени деревенские женщины или дети, неся на голове сосуды с приготовленным дома обедом для мужчин — рисом или овощами, обильно насыщенными жгучими приправами, и с неизменным напитком «ласи» — простоквашей, разболтанной в воде. Здесь, на этом тенистом клочке земли, хранится вода в кувшинах из пористой глины — индийских холодильниках. Просачиваясь сквозь поры, влага все время испаряется с внешней поверхности стенок этих кувшинов, и за счет испарения температура воды в кувшине понижается. В любую жару всюду можно напиться холодной воды — и в деревенском доме, и на каком-нибудь железнодорожном полустанке, и у раскаленного солнцем шоссе.

Трудно поверить, что в знойный сезон можно работать под открытым небом, но это так. II не подберешь слов, чтобы описать, какой это ад, но в этом аду дни напролет работают миллионы крестьян и дорожных и строительных рабочих Индии.

Ночь, только ночь приносит облегчение в жаркий сезон. Не прохладу, но всего лишь некоторое облегчение, потому что на ночь скрывается жгучее светило, хоть температура воздуха и не спускается ниже 30–35 градусов.

Раньше всех, еще до рассвета, по всей стране поднимаются женщины и направляются за водой к колодцам и водоразборным колонкам. Успевая обменяться новостями за короткие минуты встречи у колодца, они спешат по домам, чтобы поскорее разжечь в очагах сухие навозные лепешки и на этом огне приготовить завтрак для семьи. Даже в городах далеко не всюду есть газовые плиты — пока еще это редкость. Очаг — вот основа основ домашнего хозяйства. Глиняный низкий очаг, и в нем огонь сухой навозной лепешки — это можно увидеть в каждом деревенском доме, в домах маленьких городков и старых кварталов больших городов.

Очаг в углу комнаты или в отдельной кухне — царство женщин и сердце семьи. Сюда не допускают посторонних, не допускают членов более низких каст.

Сидя на корточках возле очага, женщины из века в век готовят традиционную пищу, вручную дробя крупу, сбивая масло, растирая бесчисленные специи.

Женщины в деревнях проводят долгие часы за приготовлением навозных лепешек, смешивая навоз с сухим мусором и обрезками соломы и вручную формуя их. Дети бегают с корзинками за стадом или бродячими коровами, собирая навоз, а их матери заготовляют лепешки в огромном количестве, чтобы хватило и на дождливый сезон, когда сушить их на солнце, налепляя на стены домов, будет уже невозможно. Высушенные лепешки тщательно укладывают круглыми слоями, диаметр которых постепенно уменьшается кверху, и обмазывают снаружи глиной. В результате всей этой работы законченное сооружение напоминает конусообразный термитник метра в полтора-два в вышину. Эти термитники можно видеть возле всех деревенских домов. Дров не хватает, их практически уже просто нет, потому что дрова используют главным образом для сожжения мертвых, так что эти лепешки являются единственным топливом.

Сезон, который в Индии принято называть холодным, начинается в ноябре; температура воздуха в тени в этот месяц опускается до плюс 20 градусов по Цельсию. В декабре и январе уже хочется днем посидеть на солнце, а вечером и ночью бывает до плюс 5 градусов.

Это счастье для всех, у кого есть жилье, и горе для бездомных, для тех, кто пришел из деревень наниматься на городские предприятия на работу и не имеет крова над головой. Хорошо еще, если у такого бездомного человека есть ватное одеяло. Это роскошь, это в какой-то мере спокойный сон на камнях улицы, это спасение or постепенного застывания, иногда — до смерти. Днем эти люди ходят, навернув ватное одеяло на себя как свое главное достояние, а ночью завертываются в него, лежа большими коконами на камнях панелей или на земле. Но тысячи таких обездоленных спят на улицах городов, подложив под себя всего лишь хлопчатобумажную подстилку или соломенную циновку и укрывшись чем придется. Каждую ночь их подстерегает смерть, особенно если днем не удалось заработать достаточно, чтобы досыта поесть.

Бездомные люди больших городов — это одно из самых тяжких общественных зол Индии, которое пока еще страна не в силах одолеть.

А с первыми лучами солнца они устремляются прежде всего на базарные улицы за парой дешевых просяных лепешек, за миской горячей каши или хотя бы за стеблем сахарного тростника, который можно тут же очистить зубами от кожуры и поддержать свои силы сладким соком его мякоти.

Базарные улицы весь год напролет закипают с рассветом. Не только вдоль этих улиц, но и вдоль всех шоссе, соединяющих близко расположенные города и села, почти непрерывными рядами тянутся лавочки и лотки. Торгуют питьем и едой, посудой и обувью, дешевой одеждой, шалями, сигаретами — словом, всем чем угодно и, конечно, так называемым паном — жевательной наркотизирующей смесью, изготовленной в виде маленьких пирожков из листьев бетелевого перца с начинкой из извести и кусочка орешка арековой пальмы. Пан жуют все.

Днем солнце оживляет и зажигает все краски, углубляет рельефную резьбу на храмах и дворцах, заставляет путников искать прохлады в тени сводов каменных ворот, под кронами деревьев, под навесами лавок и даже под косо поднятыми лежаками — чарпоями.

Красочна под солнцем уличная толпа и особенно зимой, потому что лето одевает всех мужчин преимущественно в белое, а женщин — в светлые тона, тогда как в холодный сезон каждый заворачивается поплотнее в ткани любых оттенков — и одноцветные, и клетчатые, и с каймой или орнаментом самых разных цветов.

Праздники жаркого сезона запоминаются огромными сборищами людей в белых одеждах, а праздники зимы — очень яркими процессиями и пестрыми толпами.

И ПЛЫВЕТ НАД ИНДИЕЙ ЛУНА

Закат в Индии недолог, но прекрасен. Поскольку облака бывают только во время муссонов, то остальные восемь и даже девять месяцев в году краски зари играют в ясном, безоблачном небе. Она вся целиком наливается разными цветами поочередно, и они проплывают по его своду от горизонта до горизонта, меняясь неуловимо и восхитительно. И кончается все это тем, что небо превращается в прозрачный сияющий купол из розоватого золота, а потом это золото начинает меркнуть, терять блеск и быстро тает во тьме, которая обрушивается сверху на землю с невероятной быстротой. И мрак, густой и всепроникающий, заполняет собою все.

В темную половину месяца он непобедим. Он отступает только перед светом фонарей, блеском неоновых реклам да веселым сияньем карбидных ламп, которые горят иногда всю ночь напролет на лотках торговцев фруктами и снедью. В такие ночи не видишь собственной руки, не отличишь шоссе от окружающих полей, и только по тому, как редеют звезды по краям неба, можешь понять, где оно встречается с землей. Но в светлую половину месяца над Индией горит луна. Индийская луна, луна-царица. Она такая яркая, такая всемогущая, что озаряет все уголки земли, пропитывает светом листву каждого дерева, льет сиянье в каждое окно.

Тихо плывет ночь. Страна спит. И луна равно набрасывает пелену своего света на усталые деревни и затихшие города, на белые дороги, темные реки и безмолвное величие храмов и мавзолеев.

Индусские храмы и мусульманские мавзолеи. Каменные цветы индийской земли. Памятники двух вер, их борьбы и их примиренья. Давно миновали средневековые годы, когда религиозный экстаз использовался для оправдания междоусобных воин, миновали и черные дни недавнего прошлого, когда умелые руки колонизаторов так использовали религиозные чувства народа, чтобы подготовить и провести раздел страны, рассечь ее живое тело.

Ислам стал одной из религий Индии, стал особенным, индийским исламом, впитав в себя соки индийской земли, обычаи и особенности жизни ее народа.

В течение многих и многих столетий индийцы, всегда готовые воспринять красоту, учились также воссоздавать и красоту персидской поэзии, витиеватое изящество куфического письма, легкость минаретов, тонких колонок и воздушных арок, учились приобщать богатство мусульманской культуры к неизмеримым богатствам своих национальных творений. История изготовила в Индии новый сплав — сплав совершенств.

Персидские мотивы вплелись в орнамент индийских ковров и тканей; в хаотическую роскошь цветущих деревьев индийских садов впечаталась ясность геометрической планировки парков мусульманских правителей; угловатая четкость мусульманских решеток сочеталась с чувственно округлыми линиями индийских храмовых строений И расцвели под индийской луной такие непревзойденные творения архитектуры, которых не знали до этого ни страны ислама, ни Индия. Народ этой страны не может не создавать красоты. Дворцы, беседки, павильоны, мавзолеи буквально осыпали землю Индии, как драгоценные камни.

И лучшим, первейшим, несравненнейшим из числа памятников индо-мусульманского искусства был, есть и пребудет вовеки Тадж-Махал, беломраморная поэма Агры.

Три столетия гремит в мире его слава и не только не умолкает, а становится с каждым годом все шире и шире. В наше время нет ни одного мало-мальски образованного человека, который не знал бы, что такое Тадж-Махал, памятник совершенной любви, творение совершенного мастерства.

Он прекрасен утром и днем, при солнце и под муссонными тучами, он изумителен на вечерней заре, но ни с чем в мире нельзя сравнить его красоту ночью, лунной ночью.

Когда смотришь на это чудо под луной, на чудо, которое свершается каждую без исключения лунную ночь, каждый миг этой ночи, то хочется, чтобы все жители земли могли его видеть.

Кажется, что индийская луна влюблена в Тадж-Махал. Влюблена день за днем, год за годом, век за веком. Так и кажется, что она восходит только для него и спешит подняться в небо, чтобы скорей окутать, залить, заласкать его своим сияньем.

К сожалению, не всем выпадает радость видеть Тадж под луной, к большому сожалению, — далеко не всем. Но мне оно выпало, как счастливый лотерейный билет, как крупный выигрыш в жизни.

Тадж под луной.

Над его шпилем сверкает северная звезда, и весь он, взвешенный в лунном сиянье, приподнят над темным садом, над собственным белым отражением в черной воде бассейна, над всей страной, над всей землей.

И вы идете вдоль бассейна, идете медленно мимо черных кипарисов, по плитам цветного мрамора, и Тадж так же медленно надвигается на вас, растет перед вашим взором, уходит все выше и выше, в звездное небо. Четыре белых минарета вознесены по четырем углам его высокого пьедестала, как четыре свечи, и он между ними такой, как будто изваян весь целиком из самого вещества этой белой сверкающей луны. Высоки и прямы его линии, тонка резьба на мраморе его стен, а купол, венчающий его чело, так совершенен, что неотделим от воздуха, налитого лунным светом, исполнен самой стихии этой звездной, этой лунной ночи.

И вы можете стоять, закинув голову, и видеть только Тадж на фоне звезд и не видеть земли, и тогда начинает казаться, что он медленно плывет по небу, плывет в этом густом сиянье луны, подобный белому надмирному кораблю.

И пропадает время, отдаляется куда-то вся жизнь, растворяются мысли — ничто не остается в мире, кроме этого небесного чертога, сияющего в ночи перед вашим взором…

Видела я его и днем. Светило жаркое солнце, над плоскими плитами садовых дорожек дрожал горячий воздух, толпа туристов щелкала затворами фото- и кинокамер, под высокими сводами мавзолея гулко отдавались громкие и стереотипные рассказы гидов о любви Шах Джахана и Мумтаз-н-Махал и о том, что шесть сотен бриллиантов и много тысяч полудрагоценных камней было использовано для инкрустации стен мавзолея.

Тадж стоял и молчал, молчал, открытый всем и недоступный никому. И когда я вспоминаю теперь ночи над Индией, я прежде всего вижу Тадж под луной.

Много других бессмертных творений индо-мусульманского зодчества озаряет индийская луна, свершая свой ночной обход. Величаво высится в своем обширном саду мавзолей Хумагона в Дели. Днем перед его воротами рядами сидят заклинатели змей со своими кобрами. Туристы и гуляющие люди чередой вдут полюбоваться удивительным орнаментом на его арках и сводах, погулять в его парке, поклониться гробнице. Ночью же, ночью он остается один и вспоминает то, что помнит, и по подстриженной траве газонов медленно движется под луной его большая тяжелая тень.

Лунный свет заливает Лакхнау, город, где царили изнеженные правители — навабы, прославившиеся своими драгоценностями, гаремами, пирами и любовью к изящным искусствам. Силуэты бесчисленных минаретов, куполов, балконов и арочных галерей прорисовывает здесь луна на фоне мрака и щедро заливает своим густым сияньем бескрайний двор знаменитой мечети — Имамбары. Этот двор обнесен высокой стеной, в толще которой скрыт лабиринт длиной в несколько километров. Придя туда днем, мы хотели осмотреть его, но нам пе разрешили: после того как из лабиринта однажды не смогли выбраться два английских офицера, туда впускают только с проводниками.

Плывет луна и над шампанами, под которыми от вечерней и до утренней зари звучат голоса поэтов, собравшихся на традиционные состязания — мушаиры. Традиции мушаир укоренились в Индии тоже в те века, когда создавался сплав индо-мусульманской культуры. Одним из самых великолепных, самых ярких плодов этого сплава стал язык урду, которым по праву гордится народ Индии.

По всем крупным городам страны проходят ночами мушаиры поэтов урду, и слушает, слушает индийская луна стихи несравненной красоты. Соединил в себе этот язык слова персидские и арабские со словами хинди, арабскую письменность с грамматикой хинди. Никем до того не слыханный и никому не ведомый, возник он сам по себе, как цветок вырастает из земли.

На урду заговорили базары и улицы, армия и писцы — его породила сама жизнь. При дворе мусульманских правителей еще был принят персидский, на нем еще слагали рубаи и газели, воспевая сады и розы Шираза, а в толпе индийских горожан, в среде молодых поэтов севера и северо-запада страны, в среде городской образованной молодежи рождалась новая поэзия — поэзия на урду. Она была неотделима от жизни, от ее кипения, горечи и счастья, она была понятна жителям Индии, она росла и ширилась, оттесняя чужую для них персидскую речь. Многие мусульмане говорили и писали на хинди, многие индусы — на урду: слитными усилиями выковывались и оттачивались красота и богатство этого синтетического языка.

В XV–XVI веках расцвели школы поэзии урду и в Южной Индии, в султанатах Бнджапуре и Голконде, и поэты вкладывали всю душу в свои песни о красоте индийской природы, прославляли героев Индии, ее прекрасных женщин, ее славное прошлое. Здесь, как и на севере, мусульманская культура во многом сочеталась, соединялась с местной, слилась с нею все в тот же неразделимый сплав.

Одна за другой расцветали школы поэзии урду. И с ходом веков стал этот язык знаком и близок миллионам и миллионам индийцев вне зависимости от места их рождения, от их родного языка, от веры и обычаев. И сейчас в Дели и Лакхнау, в Бомбее и Калькутте и в любом городе Панджаба, того Панджаба, который принял на свою грудь столько ударов мусульманских армий, — всюду единодушно признают, что урду — это язык прекрасной поэзии, исполненной красоты и гармонии.

Его знают, его любят в Индии. На мушапрах поэты выносят на суд парода лучшее, что породило их вдохновение. От восхода до захода луны поют они свои стихи перед собравшимися, и весь вечер, и всю ночь напролет слушают их люди, поощряя их восторженными восклицаниями и требуя все нового и нового повторения полюбившейся строфы или поэмы.

И над залами для больших собраний, и над цветными пологами шамиан, и просто над открытыми площадками проплывает луна и смотрит, как неспешно и радостно протекают эти торжества поэзии.

Неотделимы на них поэты от своих слушателей, неотторжимы дарующие от тех, кто принимает и оценивает их дары. Задолго до того, как стихи появятся в печати, их будут петь в кругу семьи и друзей, будут переписывать друг у друга, читать в университетах и колледжах, повторять про себя, наслаждаться их ритмом и звучанием.

Все новое, все иноземное, попадая в Индию, как в древности, так и теперь впитывалось и впитывается ею и становится ее неотделимой частью.

Озаряя Панджаб, луна заливает своим сияньем и старинные его форты, и развалины древних городов, и дворцы средневековых правителей, и каменную путаницу узких старых улиц, и новую столицу штата Чандигарх. Здесь, в этом городе, который был на пустом месте весь целиком выстроен архитектором Корбюзье и его учениками, она прорисовывает совсем новые для Индии силуэты теней, силуэты зданий прямых и угловатых, в которых сочетаются неровно расположенные окна с неожиданными косыми прочерками внешних лестниц, зданий, рисунок которых напоминает и полотна абстракционистов и фантастические проекты построек будущего. Широки и прямы улицы этого города, четкими квадратами расчерчены кварталы, все его пространство организовано, охвачено единым планом, единой мыслью. Ничем и пи в чем не похож он на любой другой индийский город, и все же он принадлежит Индии, современной Индии и Индии грядущем. И с такой же легкостью и простотой освоили индийцы этот новый город, с какой всегда осваивали и усваивали все новое, что привносила история в их страну.

Усваивали, оставаясь при этом индийцами, воспринимали новое и сочетали с ним традиционное, синтезировали, созидали, развивали свою ни с чем не сравнимую культуру.

И когда плывет над Индией луна, она охватывает своим светлым взором все, что существует, отмирает и нарождается в этой стране, все, что слилось в жизни ее народа в единое, нерасторжимое, вечно меняющееся и такое своеобразное целое, каждый атом которого с полным правом может заявить о себе: «Я — это Индия». И если завтра этот атом уже отомрет, будучи вытеснен зерном грядущего, то все же он прочертил свой след в бесконечно многообразном потоке истории страны, и из таких бесчисленных следов сложилась та культура, которую унаследовали от прошлых веков люди современной Индии, строители ее будущей жизни.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Велосипеды, велосипеды на всех индийских улицах.

Двухколесная «тонга» — распространенный вид пассажирского транспорта.

Воловью упряжку можно видеть на любой дороге Индии.

Все грузы индийцы носят на голове.

Семья строительного рабочего из Харианы.

Отдых таксистов на родине шахмат.

Тень царит под навесом делийского торгового центра «Коннотппеса».

Члены касты красильщиков за работой.