Кукольный Дом

Вот это да! - подумал он про себя. - Никогда не видел, чтобы он выглядел таким большим!

Эмили затаила дыхание, глядя на пульсирующую органическую архитектуру.

- Было бы просто потрясающе, - предположил Лимптон и сунул купюру ей за пазуху, - если бы вы нашли свой способ справиться с этим.

Больше она не произнесла никаких слов, что было разумным, учитывая её нынешнюю неспособность говорить. По правде говоря, Эмили хорошо справилась с этим, и проницательные читатели не нуждаются в объяснениях. Что касается неискушённых читателей, у меня нет ни терпения, ни желания им объяснять.

«« - »»

Подробности обстоятельств, которые привели к перемещению кукольного дома Паттена из столетней лачуги мистера Брауна в гостиную на втором этаже Лимптона, в описании не нуждаются, и я не собираюсь обременять читателя ненужными деталями его путешествия домой. Таким образом, будет достаточно сказать, что Лимптон действительно прибыл обратно без последствий (и с приятным покалыванием в чреслах), и теперь кукольный дом прочно вошёл в круг его владений.

И вот он стоял около семи часов вечера в своей гостиной и благоговейно смотрел на вышеупомянутый кукольный дом. Это было чувство всеобъемлющего удовлетворения, которое теперь прочно покоилось в душе нашего главного героя (если мы можем удостоить Лимптона этим титулом), и зрелище, которое открывалось его взору со шведского стола примерно 1815 года, было, вероятно, самым увлекательным из всех в его жизни.

- Теперь это моё, всё моё - четвёртый и последний шедевр Ланкастера Паттена. Хотелось бы знать, чего он действительно стоит? Конечно, во Франции и Америке есть коллекционеры, которые готовы заплатить за это десятки тысяч, если не больше. Но теперь это всё моё, за бесценок, от того больного болвана Брауна!

Я прошу прощения за то, что до сих пор ждал, чтобы сообщить вам, что Лимптон имел застарелую привычку разговаривать сам с собой вслух.

- В следующем месяце я напишу неплохую статью для «Critical Collector», и мне также нужно нанять фотографа. Мне позавидует мир коллекционеров кукольных домов!

Он хромал к барной стойке из латуни и хрусталя и рассматривал свой пустой стакан из-под бренди.

- Ещё полстакана? Думаю, возможно, ты и прав! - он налил, принюхался, улыбнулся и отпил яркую, насыщенную жидкость.

Затем он неосознанно сжал свою промежность.

- А что насчёт этой женщины, Эмили? Совсем как персик, да и сиськи, от которых монсеньор может потерять дар речи. Я ненавижу так много платить за сладкое, но это казалось справедливым, учитывая финансовое изнасилование, которое я устроил её бедному старому отцу. И за её умелость тоже.

Сначала она угостила Лимптона весьма восхитительным «ораторским искусством», если вы понимаете, что я имею в виду, после чего она выплевала содержимое мужества Лимптона в тряпку и выбросила её в корзину для мусора, чтобы восхищённо воскликнуть:

- О, сэр, вы особенный мужчина!

Это относилось к очевидному факту, что его эрекция ни на йоту не ослабла после того, как он «сбросил груз», как сказали бы некоторые, или «пролил сливки». Во всяком случае, его маленький Лимптон застыл ещё больше, и это было всего лишь на мгновение, прежде чем платье Эмили было приподнято, а её «котелок» полностью поглотил мужское достоинство Лимптона.

- Я сильно уделал её, если можно так выразиться, да? Сегодня был отличный праздник спермы! - он усмехнулся. - Сначала утренняя дрочка, потом ещё две порции для мисс Эмили: одна в рот, а другая - в её «котелок». Неплохо для пятидесяти с лишним лет!

Лимптон оставил дверь гостиной приоткрытой и поэтому слышал, как его жена поднимается по ступенькам. Ещё до того, как она успела войти, мозг Лимптона бессознательно задействовал другие области его анатомии. По какой-то загадочной причине он представил свою жену обнажённой и - довольно ужасно подумать - без головы. Что могло вызвать такое мрачное видение? Что бы это ни было, Лимптону было всё равно, и он снова почувствовал «палатку».

- Мне очень жаль беспокоить тебя, дорогой, - сказала она, - но...

Громоздкое наступление Лимптона помешало ей закончить предложение. Он обнял её и прошептал:

- Любовь моя, ты такая же красивая, как и в день нашей встречи, - он прижал её пышную фигуру к себе и повалил на пол с каким-то глухим стуком.

- Дорогой, что с тобой случилось? - сказала она без особого осуждения.

Брюки Лимптона сразу спустились, и, поскольку он был слишком полный, чтобы действовать «по-миссионерски», он перевернул её на свой шаровидный живот, затем поднялась её юбка и снялось нижнее бельё, а об остальном можно было только догадываться. Можно было сказать, что использовалась конфигурация «птичка сверху», и притом довольно бурно. Толчки Лимптона в её чресла были совсем не изящными; вместо этого их можно было бы лучше всего описать как импульсы жадного насилия, но не было никаких признаков недовольства со стороны Мэри. Во всяком случае, она расширила бёдра ещё более. С её стороны была жадность, с которой она провозгласила себя получателем первобытной похоти своего мужа. Звуки удовольствия, вырывающиеся из её горла, и её мимические жесты было бы слишком трудно воспроизвести здесь.

Толчки Лимптона вверх принимали характер возрастающих механических движений, и он продолжал это с выдержкой, которая вряд ли казалась возможной для джентльменов его возраста и веса. Таким образом, в четвёртый раз за день его оргазм произошёл - одновременно с его женой. Её почти безумные крики удовольствия - так же - невозможно воспроизвести в печатном виде.

Ах, какой чудесный «кончун», - подумал он, но потом посчитал, что этот термин является частью разговорной речи и не присущ человеку его статуса.

Он лежал, ухмыляясь и вздымаясь, очень похож на выброшенного на берег морского зверя. Тем временем Мэри перебралась к нему; очевидно, тон её собственных кульминаций на мгновение оставил её без сознания.

- Дорогая? - позвал он, подталкивая её. - Клянусь, - решил пошутить он, - я определённо был бы предметом разговора в клубе: «Это Реджи Лимптон. Говорят, этот парень до смерти затрахал свою бедную жену!»

Однако другого толчка хватило, чтобы Мэри окончательно пришла в себя и искоса посмотрела на него.

- Реджинальд! Я не знаю, что с тобой, но должна сказать... Мне это нравится! Я чувствую себя желанной женщиной!

Ты чертовски хорошо поработал! - подумал он.

Он продолжал лежать в приятном ступоре. Мэри, с другой стороны, действительно приходилось двигаться на четвереньках, чтобы добраться до двухместного дивана, чтобы она могла встать. Когда она это сделала, Лимптон заметил, как следствие его оргазма стекает с внутренней стороны её бёдер на...

Только не на ковёр! - кричали его мысли. - Эта вещь восемнадцатого века!

Мэри стояла с головокружением и медленно поправляла свой растрёпанный наряд. С отвисшей челюстью она посмотрела вниз и ахнула.

- Мой замечательный, дорогой Реджинальд, твой... член... он... он...

Лимптон оставался на полу со спущенными штанами, а упомянутый член по-прежнему был довольно прямым и большим, не как всегда.

- Огромный, я знаю, дорогая. Он, кажется, больше, чем когда-либо, и, честно говоря, в мгновение ока становится всё твёрже. Я подозреваю, что это устройство организма Лимптона! - и он громко рассмеялся.

Действительно, член торчал ровно, как дворовый столб. Он согнул его в её сторону, подмигнул и сказал:

- Хочешь ещё раз, моя дорогая? Капитан сегодня довольно похотливый!

Крик радости сорвался с её губ.

- Во имя великих мучеников короля Карла и лорда Фолкленда! Я должна вернуться на кухню и смотреть за ужином, и я должна сказать, что после этого мне нужно отдохнуть! Но имей в виду, Реджинальд, пожалуйста, держи своего похотливого «капитана» наготове, хорошо?

- Конечно, дорогая.

- Боже мой! После всех этих чудесных занятий любовью, боюсь, я совсем забыла, что пришла тебе сказать. Ну ладно, потом! - а затем она ускользнула.

Лимптон издал удовлетворяющее:

- Ага...

И подумал:

Это как раз то, что ей нужно было, да? Как будто мне снова двадцать! И я осмелюсь сказать, что если бы эта женщина Эмили вошла сюда в этот момент, она оказалась бы следующей в очереди на похвалу. Возможно, я оказал бы ей услугу и засадил ей в задницу на этот раз. То, что было ранее сегодня - могло бы показаться детскими играми в кубики; и, о боже, что мне делать с девчонкой Левенторпа! Как тебе этот не по годам развитый кусок пирога, светящий мне своим «хомячком» в трусиках этим утром? Задумала дразнить толстого старика по соседству, да? - Лимптон улыбнулся потоку мыслей, который составлял идеальную квинтэссенцию похоти. - Да ведь мы с маленьким Лимптоном так её отделаем, что она ходить не сможет. Думаю, Левенторпу даже придётся неделю возить непослушную суку в инвалидной коляске!

В конце концов (движениями, которые большинство сочло бы комичными) Лимптону всё же удалось снова натянуть брюки и подняться на ноги. Когда он вернулся к своим делам, образ, который предстал перед ним, казался счастливой наградой, даже после тетрады роскошных кульминаций и удовлетворения от осознания того, что даже в его возрасте и в его нынешнем физическом состоянии он всё ещё может «набивать волосатую купель»; ибо теперь, конечно, перед ним стоял кукольный дом Паттена с поднятым фасадом и все эти чудеса мастерства семнадцатого века. А следующие несколько часов он занялся оснащением интерьера: многие предметы пришлось убрать для транспортировки; крохотная мебель, посуда, принадлежности и всякая всячина; размещение тщательно прорисованных жителей, обслуживающего персонала, горничных и так далее - в целом сложная задача, но и задача самого восхитительного вида. И я не думаю, что в тот вечер произошло что-либо ещё, имеющее какое-либо отношение к этой истории.

Если не считать тех коварных видений, охвативших его во время сна. Я уже упоминал, что Лимптон и его жена не спали в одной постели? Каждому из них была предоставлена ​​отдельная спальня, а Лимптон установил в своей комнате викторианскую кушетку с наполовину открытым балдахином (она сама по себе являлась ценным сокровищем) для таких случаев, когда он чувствовал склонность спать среди своих самых ценных вещей. Это была одна из таких ночей.

Несколько окон с высокими створками позволяли проникать под наклонные планки лунному свету; это была великолепная лунная ночь. Глаза Лимптона медленно открылись, когда часы пробили три, но его мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы вычислить три основных элемента несоответствия с этим слуховым наблюдением.

Во-первых, в доме вообще не было часов с курантами.

Во-вторых, осмотр его наручных часов показал, что было только четверть первого.

В-третьих, он слышал эти часы раньше...

- Это же...

Он приписал этому явлению самое прозаическое объяснение: отголоски неприятного сна. Он закрыл глаза, чтобы снова заснуть, однако...

С неожиданным треском в его уши как будто просочилась невыразимая, зловещая последовательность перезвонов, которые он слышал ранее у Брауна - точно так же, когда он услышал, как часы пробили три часа, хотя на самом деле было не три.

Эта оклеветанная дисгармоничная последовательность искажённых, похожих на колокольчик нот, эта кощунственная, неприятная для слуха композиция чёрной магии. В таком случае, для Лимптона было вполне разумно воскликнуть:

- Но это полное безумие!

Ибо никакое другое слово не могло быть правильно присвоено этой ситуации. Ужасная демоническая мелодия, казалось, следовала за ним, когда он выбегал из комнаты. Дважды за день он больше не мог выдержать такое, так противна, так отвратительна, так совершенно и невыразимо тошнотворна была эта чудовищная последовательность нот. Но как такое могло быть? Ему приснился этот звук? В его душе бушевали мысли и образы самой отвратительной природы: мысли о сатанинской похоти и образы пыток, которые могли свести к минимуму желудки Нерона, маркиза де Сада и Жиля де Рэ[13]. Лимптону пришло в голову, что, если он не сможет стереть эти образы из своей памяти, он никогда больше не уснёт.

Но тут жуткая какофония сразу прекратилась. Лимптон прислонился к обшитой панелями стене в коридоре, приложив руку к сердцу. Он успокоился и попытался прикинуть, как этот непристойный, скручивающий желудок гармонический шум, который он услышал в тот день (от семифутовых напольных часов трёхсотлетней давности), мог быть здесь так точно продублирован?

- Ради всего святого! - произнёс Лимптон громко. - Так, так, паниковать не стоит - конечно, это был всего лишь сон...

Тем не менее, хотя пост-эффекты от этого «сна» пошли на убыль, он чувствовал себя нервным из-за всех наблюдений, которые меньше всего нравились ему одному в ночном коридоре: он чувствовал, что за ним шпионят глаза семейных портретов, украшающих стены. Фигуры в сгустившейся темноте наверняка смотрели на него, и не с каким-то приятным намерением; он подумал, что кто-то может стоять позади него, но когда он повернулся - естественно, никого не было.

Потребность справить нужду и короткая прогулка по холлу оказались бесполезными, чтобы рассеять его беспокойство.

- Давай избавимся от почечного сока, а? - сказал он, вспомнив детские идиомы.

Пока он был вовлечён в этот процесс, его взгляд повернулся влево.

Он смотрел в скромное окно, из которого открывался вид на дом Левенторпа - величественный особняк, построенный в традициях времён королевы Анны, хотя и вполовину не такой величественный, как жилище Лимптонов. Только одно освещённое окно притянуло его взгляд, а также...

Движение?

Он прищурился, поскольку выделение его «почечного сока» исчерпало себя, и - да! - движение действительно было в окне снаружи.

- Сам Левенторп, без сомнения, так же отливает всё, что выпил. Старый сварливый тролль! Что ж, готов поспорить на что угодно, что мой член вдвое больше его!

Однако следующий взгляд показал совершенно другую картину. Это был не Левенторп в окне напротив, это была дочь Левенторпа, которую, кстати, звали Джейн. Это захватывающее откровение пришло как раз перед тем, как Лимптон смог убрать свой причиндал обратно в нишу своего нижнего белья. И в одно мгновение - будете ли вы удивлены, услышав это? - он стал твёрдым, как рукоять гикориевого топора. Во всяком случае, он казался даже больше, чем раньше, когда он использовал его, чтобы пронзить и резать чресла Мэри, к её явному удовольствию.

Напротив чопорная, правильная и всегда величавая мисс Левенторп (конечно, читатель поймёт сарказм автора здесь) выставила свои обнажённые груди взору своего пристально смотрящего соседа, разминала их и щипала соски с некоторой неторопливостью.

Действительно прекрасное видение!

Хотя очевидно противоречивый компонент ещё не пришёл во внимание Лимптона: Джейн Левенторп демонстрировала верхнюю часть своего тела в маленьком окне примерно в пятидесяти метрах от него, но Лимптон видел её так, как если бы она находилась всего в пяти метрах, и он видел её с таким чётким уровнем детализации, как будто наблюдал за ней в телескоп с линзами довольно высокого качества.

Как я уже сказал, из-за физического отвлечения этот факт не получил должного внимания. Этот образ настолько возбудил нашего главного героя, что он сразу подумал о том, чтобы сбежать в комнату своей жены и побаловать её своим мужским достоинством - ах, но какие силы действительно здесь работали? Прежде чем он успел даже повернуться, чтобы уйти, мисс Левенторп приподнялась на каком-то предполагаемом предмете - или табурете, или ещё на чём-то, - и теперь нагло показывала свой «интимный участок» Лимптону, который, как она, очевидно, знала, наблюдает за ней. Использование печатных слов для передачи деталей этого сюжета вряд ли будет интересно для уважаемого читателя, поэтому я скажу только, что то, что увидел Лимптон, было достаточно сильнодействующим, чтобы не допустить, чтобы он убежал в комнату Мэри и позаботился о надлежащем освобождении своих желаний. Вместо этого он был оставлен во власти «здесь» и «сейчас», чтобы (милостивые зрители, я уверен, вы уже догадались) последовать примеру Онана из «Книги Бытия» и взять дело в свои руки.

Лимптон нелепо охал и стонал, поднимаясь на носки, и быстро качал рукой, осуществляя столь желанную трату своих чресл. Одна струя за другой вылетала из щели его члена, пачкая заштрихованные обои. Но удовлетворительная улыбка Лимптона превратилась в отталкивающую гримасу мгновением позже, когда до его ноздрей дошёл... запах настолько ядовитый, настолько резкий, словно летящий кирпич столкнулся с его лицом.

Во имя Неба и Земли, что это такое? - подумал он, задыхаясь.

Сказать, что это необъяснимое зловоние было в сто раз хуже, чем запах слизи на дне мусорного бака или мясной консервной банки, оставленной на солнце, совершенно не соответствует подходящей аналогии. Просто я скажу, помимо этой безуспешной попытки, что зловоние не подлежит дальнейшему описанию.

Ошеломлённый, Лимптон включил ночник, чтобы определить источник запаха, заподозрив что-то в унитазе; однако быстрая проверка показала, что он ошибался. Затем его взгляд был направлен на обильные струйки спермы, которые он выпустил на стену, и...

Теперь это выглядит как ром!

Эти струйки не были из спермы; они были черноватого, коричневатого, болезненного цвета, и Лимптону не нужно было сильно наклоняться, чтобы определить источник зловония.

После этого его сильно вырвало в унитаз, после чего он почувствовал себя немного лучше в физическом смысле, но намного хуже в смысле не физическом. В самом деле, когда струи черноватых, коричневатых, тошнотворных, ужасно пахнущих помоев вылетают из пениса в момент оргазма, можно было бы разумно заподозрить зарождающуюся неисправность репродуктивного тракта.

Бьюсь об заклад, эта шлюха, дочь Брауна, заразила меня сифилисом! - бушевал он.

Потом ненавистный взгляд снова на дом Левенторпа, но окно, в котором девушка показывала себя, было тёмным.

А потом?

Лимптон выдохнул с облегчением. При повторном рассмотрении ужасающих струек он обнаружил, что они не были отвратительного цвета или дымились от этого мерзкого зловония, а были не более чем обычными брызгами семени.

Отсюда опять же самое прозаическое объяснение: всего лишь отголоски сна! Да, испорченная эякуляция, эти адские куранты и, возможно, даже окно Джейн Левенторп - всё это плод воображения!

Лимптон неуклюже спустился вниз, чтобы в предрассветные часы встретиться с холодильником.

Всего лишь глоток чего-нибудь, - скомандовал он про себя.

Но команда испарилась, когда он заметил ожидающую его жестяную сковороду диаметром тридцать сантиметров с запеканкой из мяса и картофеля. Он недолго раздумывал над этим. (И вы извините эту дерзкую эрудицию, но нож для пирога, которым он разрезал запеканку, был одним из драгоценных столовых приборов, изготовленных в 1768 году прославленными серебряными мастерами «Hewitt & Swan». Лимптон не жалел денег ни на то, что он ест, ни на инструменты, с помощью которых он ел.)

Наверху появилась фигура Коллинза, который принадлежал к типичному классу пожилых молчаливых мужчин с щетиной, которых называют ночными портье. В его обязанности входило присматривать за домом в ночное время и докладывать всё хозяину или хозяйке, когда его вызывают.

- Прошу прощения, мистер Лимптон, но я боюсь, что должен сообщить вам об одном грязном деле.

- О чём ты, Коллинз? Мне кажется, что всё в порядке.

- Ну, сэр, как обычно, я делал обход дома, когда увидел, что какая-то фигура выходит из туалета, сэр, поэтому я пошёл посмотреть и, ну, сэр, у меня нет смекалки, чтобы выразить это правильно. Но видите ли, сэр, то, что я обнаружил, было, ну...

- Давай, мужик!

Коллинз опустил глаза и взглянул на пол - излишнее замечание, потому что, если он взглянул вниз, куда ещё он мог посмотреть, кроме как на пол?

- Я нашёл огромные струи спермы, сэр, разбрызганные по стене...

Пухлое лицо Лимптона стало нахмуренным.

- Коллинз, ты действительно думал, что какой-то чужак ворвался в дом, чтобы мастурбировать в туалете? Разве сам хозяин не может «взять себя в руки», когда ему будет удобно и где он захочет? В его собственном жилище?

Ответ поразил слугу.

- О, я понимаю, сэр, это были вы, сэр! Я бы не подумал, сэр, что... э-э-э... много извинений, сэр, но я чувствовал себя обязанным сообщить это из-за позднего времени и прочего.