Высокое Искусство

— Я Люнна.

— Я знаю, — улыбка танцевала в уголках губ Флессы, одновременно маня и грозя. — Так тебя зовут. Но кто ты на самом деле?

Елена сжала губы, переживая вспышку, настоящий флешбэк, расколовший память.

«Кто ты?» — спросила Шена в ту единственную ночь, у костра. Зеленоглазая валькирия. Самый близкий человек на свете. Тень, сохранившаяся ныне лишь в памяти огненновласой подруги.

Хотелось покрепче взять высокомерную герцогиню за плечи, тряхнуть, словно куклу, выбить из нее это сходство с любимым человеком. В жилах кипела злость. Желание поджечь весь мир. Теперь Елена могла, не таясь самой себя, прямо назвать чувство, которое захлестывало ее как приливная волна.

Вожделение, острое, болезненное, как острие кинжала. Как поединок до крови. Как бокал крепчайшего вина, что сбивает с ног.

Елена поставила стеклянную безделушку стоимостью в пару недель ее тюремной работы. Ответила Флессе прямым, безжалостным взглядом человека, который видел жизнь и видел смерть. Все казалось неважным, легким. Только огонь в сердце был настоящим.

— Убрать парус, — негромко приказал Мурье где-то на краю света, в другой вселенной. — Отдать якорь. И вон с палубы. Я на руле.

Елена встала, шагнула к Флессе, благо столик был небольшой и понадобился только один короткий шаг. Посмотрела сверху вниз, наслаждаясь моментом и выражением глаз аристократки, где как в калейдоскопе мелькали удивление, неуверенность, непонимание. Спиной лекарка чувствовала буравящий взгляд Мурье, готового в любой момент выхватить меч.

— Лунная дорожка, — тихо сказала Елена, чувствуя тепло дыхания Флессы. — Всегда хотела нырнуть в нее. Луны сегодня не видно. Но ее можно представить.

Она выпрямилась и шагнула к низкому борту, расстегивая на ходу пояс, снимая перчатки. Одежда опускалась на палубу, предмет за предметом, пока на лекарке не остались лишь ошейник-чокер, разрубленные монеты на шнурке, а также «японская» повязка. Кожаная кепка упала поверх рубашки, венчая композицию.

— Ты со мной? — спросила Елена в пол-оборота.

Флесса закусила бледную губу, ее глаза сверкали отраженными всполохами магических фейерверков.

— Ты дьявол, — прошептала герцогиня, стиснув кулак так, что побелели костяшки. Кольца темнели тонкими ободками, обвивая пальцы, словно золотые змеи.

— А может, подкупленный убийца? — Елена ступила на борт, чувствуя под пальцами твердое дерево. Прошлась по узким перилам, раскинув руки, запрокинув голову. Кожа пошла мурашками, но молодая женщина не чувствовала холода, наоборот, будто языки невидимого пламени скользили вдоль тела, не касаясь кожи едва на волосок.

Два шага на кончиках пальцев в одну сторону, разворот и обратно. Быстро, легко, как настоящий боец, как прирожденный убийца с грацией охотящегося тигра. Чертежник был бы доволен.

— Кто же я? — спросила женщина у моря, неба и звезд на воде. Отражения небесных светил казались едва ли не ярче белых точек над головой.

— Я тень в сумерках. Я отражение в океане. Я танец на ветру. Я Люнна!

Флесса невольно вскрикнула, когда гостья шагнула за борт одним уверенным движением. Оттолкнулась и на мгновение замерла в воздухе, наслаждаясь чувством невесомости. Затем непроглядная тьма приняла ее почти без всплеска.

Елена ожидала холода, термического удара, перехваченного дыхания. Однако пресноводное море встретило ее мягко, как хорошо прогретая ванна. Очевидно, яхта проходила в полосе теплого течения, подпитываемого глубоким источником.

Господи, как это было хорошо…

Она проплыла вдоль борта, наслаждаясь слабым покачиванием едва заметных волн. Как в колыбели, как в космосе, где тьма вверху и внизу, нет ни холода, ни жары. Есть лишь мгновение блаженства, что тянется, не заканчиваясь.

Удар, брызги. Флесса вошла в черный обсидиан воды как профессиональный спортсмен. Да, естественно, что хозяйка собственного корабля умеет плавать. Герцогиня вынырнула почти сразу, отфыркиваясь, высматривая Елену диковатым взглядом. Кроме перстней на аристократке было только золотое украшение, состоящее из обруча на шее и тончайших золотых цепочек, спускающихся двумя симметричными каскадами на грудь и спину, меж лопаток. Судя по тому, что Елена не видела цепочек прежде, ювелирное чудо скрывалось под «пижамой».

Обе женщины синхронно двинулись, описав полукруг, словно акулы вокруг невидимой точки строго посередине между ними. Елена вытянула руку, Флесса ответила тем же, как отражение в зеркале. Белые звезды танцевали на волнах. Тонкие пальцы вице-герцогини были холодными и сильными. Елена притянула к себе Флессу и, удерживаясь на плаву ритмичной работой ног, обхватила другой рукой за шею, притянула к себе.

— Кто ты?! — шепот Флессы звучал словно крик. Как будто два слова могли прикрыть щитом от неизбежного. От момента, когда не останется ни безродной горожанки-тюремщицы, ни гордой наследницы благородного дома. Лишь море, черное небо с выколотыми точками звезд и безумный огонь в крови, для которого нет преград и стихий.

— И почему я знаю тебя… Откуда я помню этот взгляд? — прошептала Флесса, отвечая на объятия.

Легкое течение вынесло их прямо к якорной цепи. Елена крепко ухватилась левой рукой за металлические звенья, прижала к себе темноволосую женщину еще крепче, чувствуя, как впиваются в кожу золотые цепочки. Это было почти больно, но боль странным образом подстегивала чувственность, отзывалась в нервных окончаниях до дрожи в ногах. Хорошо, что больше не нужно грести…

— Кажется… — сказала лекарка молодой герцогине в самое ухо, мраморно белое. — Нам точно нужна кровать.

— О, да… — Флесса наклонила голову и скользнула губами по шее гостьи чуть ниже деревянного украшения, рядом с ключицей. Поднялась выше, прихватив зубами мочку уха. Кожа герцогини была прохладной, а дыхание наоборот, горячим.

— Мурье? — спросила Елена, чувствуя, как хрипотца скребет по горлу.

— Забудь про него, — выдохнула Флесса. — Он тень, его нет.

Неожиданно Елена рассмеялась, закинув голову, словно открывая шею для укуса, жмурясь в гримасе болезненного наслаждения.

Флесса чуть отстранилась, с удивлением посмотрела на лицо молодой женщины. Обычно нахмуренный лоб тюремной медички разгладился, мокрые волосы легли на него стрелками.

— Я подумала о двух…

Елена не удержалась от нового приступа смеха. Теперь улыбнулась и Флесса, как-то очень по-человечески, неуверенно. Будто человек, что с детства отвык от искренней радости и настоящей улыбки.

Елена вновь притянула герцогиню, переложив на нее ответственность за удерживание цепи. Провела кончиками пальцев вдоль спины, и ровный перебор ногтей споткнулся о ряд параллельных линий на мраморно гладкой коже. Шрамы… несколько старых шрамов. Флесса вздрогнула, дернулась, пытаясь высвободиться, ее точеное лицо перекосила гримаса, похожая на всплеск ужаса. Елена прижала женщину крепче, преодолевая сопротивление, и наконец, поцеловала.

Это был огонь и лед. Взрыв, столкновение вселенных, атомный огонь, ураганом проносящийся сквозь каждую клетку, каждый нерв двух соединившихся тел. Битва и победа без высокомерного торжества. Схватка и поражение, в котором не было ни потерь, ни унижения проигравшего. Это был… просто поцелуй, бесконечный как остановившееся течение времени. Прекрасный, как мечта, что представлялась недостижимой, однако вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки. Пламенный как сердце звезды и нежный как прикосновение паутинки.

— Боже мой, — простонала, почти всхлипнула герцогиня, когда в легких, наконец, закончился воздух. — Бог мой…

— Я подумала, — заново ухватила почти выскользнувшую мысль Елена. — О двух вещах.

Острые ноготки Флессы в свою очередь прошлись вдоль ее позвоночника, царапнули поясницу. Узел повязки, заменяющей нижнее белье, развязался, будто сам собой, неспешное течение утащило полосу белой материи дальше. Затем узкая, но крепкая ладонь наследницы Вартенслебенов опустилась дальше, следуя вдоль плавного изгиба уверенным, ласкающим движением.

— Первое… — Елена положила голову на плечо Флессы, дрожь пробегала по мышцам, заставляя пальцы на плечах герцогини конвульсивно сжиматься подобно кошачьи когтям, глубоко впиваться в мокрую кожу. — С опытом у меня все нехорошо.

— Не сомневалась, — хмыкнула герцогиня, чья ладонь и пальцы действовали в такт елининым, только намного увереннее.

— И второе… — от нахлынувших ощущений лекарка непроизвольно ахнула, сжимая партнершу в объятиях до хруста в костях, впрочем, герцогиня, похоже, ничего не имела против.

— Да?.. — Флесса прищурилась, снова чувствуя себя хозяйкой положения. У нее была свободна лишь одна рука, но ее более чем хватало, теперь пришел черед уже Люнны прикусить губу, чтобы не застонать в голос.

— Сейчас проверим, сколько пользы от порнхаба! — сообщила Елена и подтянулась на цепи, увлекая за собой изумленную герцогиню[37].

Глава 18

День, когда все могло не случиться…

— Светлый и Темный, Созидатель и Разрушитель, — прошептал Курцио, поднимая два пальца к низкому потолку. — Дайте мне сил, укрепите в намерении, закалите волю!

Свет заходящего светила, разбиваясь о решетку, падал на лицо островитянина серым прямоугольником. Пепельное солнце, серые стены, серый город, открывающийся за окном небольшой комнатки. В Ойкумене было много некрасивых городов, однако Сальтолучард заслуженно считался худшим из худших. Двойной остров почти не имел зелени, тем более, лесов, поэтому все постройки возводились из камня. Стены, глухие ворота и шпили высоченных башен, которые никто и не подумал укорачивать соответственно императорским указам — вот все, что открывалось взору странника. Недаром островитян часто именовали «каменными людьми». На песчанике жили, спали, даже столы в большинстве домов тоже высекались из камня. И если на континенте в порядке вещей было украшать даже самый убогий антураж хоть парой мазков краски, Соленый Остров гордо воротил нос от излишеств.

Островные жители полагали, что красота и роскошь должны быть скрыты от посторонних взглядов. Богатство — не повод для пустого хвастовства, а божий дар, созерцать который могут лишь избранные. Поэтому все необозримые сокровища Сальтолучарда были надежно укрыты за толстыми стенами и выставленным напоказ демонстративным убожеством. А то, что думают все остальные… Какое дело подлинным аристократам до представлений заморских дикарей?

Курцио возносил молитву создателям и хозяевам сущего. Надо сказать, редко случалось так, чтобы чаяния его звучали столь искренне, с такой надеждой как сегодня.

— Спаситель и Защитник, наделите их разумом! Отверзайте уши глухих, раскройте глаза слепцов! Дайте им услышать и понять мои слова, — закончил он, складывая ладони близ сердца.

Пора. Время для молитв истекло.

Он посмотрел в зеркало, настоящее, ростовое, из цельного стекла с ртутным амальгамированием, ценой как бы не больше хорошего дома в среднем городке. Зеркало было единственным предметом, что нарушал пустоту молитвенной комнаты. Курцио провел пальцами вдоль тщательно выбритой спереди головы, ото лба до темени. Потрогал завитые пряди над ушами, а также пучок на затылке, проверяя твердость лака. Ни единый волосок не должен был выбиться из общего строя, нарушив благородную прическу.

«Боги, помогите мне…»

Он повернулся у зеркала, обозревая себя со всех сторон, оценил, как лежит плащ старого устава. Широкая полоса ткани была разрезана от воротника на всю длину так, чтобы полы висели на плечах по бокам и сзади, открывая спину, подобно крыльям нетопыря. Да, пращуры следовали причудливым канонам… Итак, все бесскверно. Время начинать. Курцио подумал, не осенить ли еще раз себя знаком Двух, но решил, что это перебор. Боги всеведущи, так что нет смысла так навязчиво напоминать о себе. На все Их воля.

Он покинул молельную, где согласно давним обычаям собирались с мыслями, очищали скорбный сомнениями разум перед отчетом в Зале Намерений. Традиция не ограничивала срок пребывания наедине с богами, устав предписывал Совету ждать, запасаясь терпением. Ответственное дело не терпит суеты и спешки, ибо торопливость смущает разум и порождает ошибки, а ошибки ведут к поражениям. Поэтому Курцио никогда не пренебрегал возможностью помолиться, еще раз перебирая в уме аргументы и соображения, просеивая их через сито размышлений и критики. Однако и не задерживался сверх меры. Традиции хранят Остров, но заставлять Тайный Совет ждать дольше необходимого было бы неразумно.

Островитянин поднялся по небольшой винтовой лестнице. Глухонемой слуга предупредительно открыл дверь из простого дуба, так, что мастеру тайных дел не пришлось даже замедлить шаг. Дверь пропустила Курцио и беззвучно закрылась у него за спиной, оставив наедине с Советом.

Многие на континенте прятали секреты за прочными стенами, огораживались камнем и деревом, скрывались под землей, в глубоких подвалах. Однако мудрые пращуры Сальтолучарда, искушенные в поиске чужих тайн, знали, что стены не только защищают, но и затмевают взор. Всегда найдется лазутчик, что прокрадется во тьме, залезет на самую высокую стену, просверлит самый прочный камень, поймает неосторожные речи слуховой трубкой. Однако никому еще не удавалось подойти незамеченным в пустыне и подслушать ветер. Поэтому Зал Намерений не прятался за мощными крепостными стенами, а наоборот, открывался миру на вершине скромной башни.

Круглая зала, похожая на бойцовскую арену, была надежно прикрыта сетчатым куполом из железа и свинца, как в храме Шестидесяти Шести Атрибутов Церкви Пантократора. И даже стеклянные панели в рамах тоже были магическими, однако вместо чудесного многоцветия храма прозрачные листы Зала порождали серость, фильтруя солнце сумеречным ситом. Они скрывали происходящее внутри, одновременно раскрывая все снаружи. Никто не мог подкрасться, чтобы услышать и тем более увидеть то, чему не полагалось быть услышанным и увиденным.

Курцио вышел ближе к середине залы, прямо к макету столицы, выполненному с удивительной точностью, во всех подробностях и с дотошным соблюдением масштаба. Недаром островитяне считались лучшими в Ойкумене зодчими. Год понадобился лишь для того, чтобы провести тайные измерения и нанести их на карты. Еще год ушел на постройку макета, однако теперь весь Город в мельчайших деталях — до последней лачуги — расстилался у ног Тайного Совета. На крошечных домах высились флажки с условными обозначениями, по улицам были протянуты разноцветные шнурки. Раскрашенные деревянные фигурки обозначали посты стражи, гарнизоны, личную охрану бономов.

По левую руку от Курцио на каменном полу едва заметно светилась большая схема, что-то вроде календаря или таблицы на несколько сотен клеток со сложной росписью. Большая часть прямоугольников была зачеркнута, свободными оставались не более трех-четырех десятков. По правую руку поднималась доска для записей из цельной пластины гладкого сланца в большой — выше человеческого роста — деревянной раме.

Перед ответчиком — за макетом столицы — на табуретах из нелакированного дерева сидели полукругом двадцать три человека. Главы Советов, которые определяли жизнь и смерть каждого жителя Острова и очень многих людей за его пределами. Когда-то, на заре истории, их было всего трое. Затем число Советов умножалось сообразно росту могущества Сальтолучарда, однако всегда было нечетным. Только нечетным, чтобы голоса не могли разделиться поровну.

Курцио глянул на одинаковые фигуры в мантиях сине-малинового цвета. На одинаковые маски белого цвета с узкими прорезями для глаз. В Сальтолучарде было принято скрывать лица и маски носили все, даже мещане и беднота. Однако личины Совета делались без креплений, по образцу женских. Эти маски полагалось носить, сжимая в зубах специальные шпеньки напротив рта, чтобы каждый советник больше слушал и говорил, предварительно взвесив каждое слово.

Двадцать три фигуры, похожие на призраков из страшных сказаний. Одинаковые и жуткие в молчаливой неподвижности. Когда-нибудь и он займет место среди них.

Когда-нибудь…

Здесь не было привычных на континенте глашатаев, секретарей и писцов. Записи никогда не велись, никто не просил слова и тем более не устраивал эпатажных сцен, как в дворянских собраниях континента. Вожди семьи Алеинсэ были выше этого. Они собирались и принимали решение, и ничего более. Курцио еще раз вздохнул, подавил желание проверить, безупречны ли складки плаща и наоборот, достаточно ли гладко малиновая куртка обтягивает грудь. И начал.

Он говорил негромко и строго по делу. Стеклянный купол не выпускал наружу ни единого шороха, отражая звук обратно, так что можно было даже шептать — и быть услышанным. Курцио вооружился длинной указкой из китового ребра, указывая на городские дома, аккуратно передвигая фигурки. Когда пришло время отчитываться о расходах, человек перешел к доске, быстро расписывая основные траты. Написанные буквы и цифры лучше сказанных слов, они дольше держатся в уме. Тайный Совет молча слушал, как единое создание о двадцати трех головах.

Курцио закончил повесть о расходах на шпионаж и работу бригад переписчиков городских воззваний. Перешел к вопросу о противостоянии ремесленных советов и цехов. Здесь не было ничего нового, однако несколько слов сказать потребовалось, чтобы подчеркнуть расширение конфликта. Упомянул о том, что привилегированные цеха уже начали закупать дешевое оружие и формировать собственные дружины.

И наконец, он сообщил главное:

— Конвой с грузом серебра для императорского монетного двора вчера задержан в порту Тайдиддо, — Курцио намеренно использовал старое название Мильвесса. — Юдикат грузовых причалов запретил разгрузку и арестовал корабли, потому что количество бочек с металлом больше указанного в сопроводительной грамоте. Сообщение пришло магическим переходом, через курьера. Мы ждем подтверждения обычными способами, но сомнений уже нет. Все идет, как планировалось.

Быстрый взгляд на таблицу-календарь, скорее по привычке, нежели для уточнения и проверки.

— Вице-герцогиня Флесса Вартенслебен сообщила голубиной почтой о получении медных монет.

Курцио перевел дух. До сего момента его рассказ представлял собой череду успехов и констатацию того, что все идет сообразно плану. Однако теперь следовало поговорить о неприятном.

— Один из наших командиров проявил… — он подчеркнул «наших» демонстрируя, что командовал не наемник. — Пагубную инициативу, начав раньше условленного. Небольшой город на юге под названием Сивера захвачен и разорен атакой с моря. Полагаю, боном поклянется, что неправильно истолковал приказ. Этот вопрос я решил оставить на потом.

Одна из фигур подняла вверх ладонь с плотно сомкнутыми пальцами, чтобы не спародировать молитвенный жест двоеперстия. Второй рукой советник взял маску и отодвинул от лица ровно настолько, чтобы звук мог проникнуть в узкую щель меж подбородком и полированной костью из китового черепа.

— Почему?

Рука не опустилась, но маска вернулась на место. Курцио посмотрел на собрание, убеждаясь, что больше никто не хочет говорить.

— Сейчас это было бы неуместно, — объяснил финансист. — Что бы ни случилось в городке, этого уже не изменить. Инцидент не сможет помешать нашим планам. Пока новости дойдут до Мильвесса, пока там будет принято какое-то решение, все это займет недели. Кроме того, император нерешителен, он, скорее всего, затребует объяснений у нашего представителя в столице. Это опять же время. Лучше провести расследование после того как мы уладим проблему с императорским двором, без спешки и со всем тщанием.

После короткой паузы маска качнулась в знак согласия, рука опустилась, показывая, что хозяин удовлетворен объяснением. Однако поднялось сразу несколько иных. Курцио начал отвечать одному за другим, по ходу солнца, обстоятельно и со всем тщанием, стараясь не упустить ни малейшей детали. Его слова вполне удовлетворили Совет. Последняя маска задала неожиданный вопрос:

— Следует ли нам удовлетворить просьбу герцога Вартенслебена?

— Относительно прав младшей дочери на будущее главенство в семье? — уточнил Курцио. — Утверждение матриарха в обход первенства и старшинства?

— Да.

— Вряд ли я могу ответственно судить об этом, — ответчик обозначил тщательно просчитанный поклон. — Моя задача — Город и все связанное с ним. Я могу только вынести частное мнение.

— Сделайте это.

— Я не вижу тому препятствий. У нас мало подлинных друзей на «берегу», Вартенслебенов следует… поощрить. Флесса доказала, что умна и полезна. Полагаю, она достойно примет у отца руководство владением Малэрсид. Однако правоведам Совета Законов и Традиций нужно приготовить обоснование в такой форме, чтобы при необходимости его можно было, в свою очередь, оспорить.

Маска кивнула, опуская руку. На этом повестка была исчерпана.

— Однако я хотел бы сказать несколько слов… — Курцио сделал паузу, привлекая внимание. Совет молчал, давая понять, что не видит препятствий.

Все еще можно откатить назад, промолчать. Нет ничего зазорного в том, что кто-то решил оставить при себе невысказанное. Молчаливое действие лучше бесполезной беседы, на том стоит величие семьи Алеинсэ. А можно выполнить свой долг до конца, и это тоже путь настоящего бонома и приматора, пусть из далекой побочной ветви.

Да, с континентального берега все Алеинсэ кажутся на одно лицо, единая сила без брешей и слабостей. Только изнутри видно, как велика и многообразна Семья, сколько ветвей растет на общем древе. Одни могучи и сильны, другие слабы и чахнут без притока живительной крови. Если ты родился в тени, у самой земли, трудно занять место ближе к солнцу, прорастая вверх. Курцио получил дар жизни от родителей, что стояли в одном шаге от простолюдинов. Много лет и много сил понадобилось, чтобы надеть скроенный по старым традициям плащ, встать перед Тайным Советом, решать судьбы мира. И теперь снова надо выбирать.

Надо…

— Я хочу особо оговорить, что, на мой взгляд, мы совершаем две ошибки.

Вот и сделан выбор, больше не отступить, теперь придется говорить до конца.

— Первая. Я, как и прежде, считаю, что нам не следует решать финансовые разногласия с империей через такое давление. Двор должен Острову колоссальные суммы и не намерен исполнять свои обязательства. Это правда. Однако наш путь, завещанный основателями Семьи, это не путь открытой силы. «Соленая Земля» никогда не торопится и всегда получает свое. Мы все равно взыщем долг, не с этого императора, так со следующего.

Пауза. Тишина. Ни единая складка не шуршит, ни одна маска не шевельнулась. Все слушают его, измеряя и оценивая каждое слово.

— Вторая. Если все останется в силе, я считаю ошибкой сокращение сроков. Наши действия строго расписаны, — Курцио показал на календарь. — И спешка так же пагубна, как промедление. Пусть закончится Турнир, пусть участники покинут столицу. Нам нужно взыскать причитающееся Сальтолучарду, а не разжечь бои на улицах Тайдиддо. Если все произойдет раньше, тысячи вооруженных людей сцепятся в драках сами по себе, умножая хаос и насилие.

— Мы поняли тебя, — вымолвил тот, кто сидел в центре. Голос звучал глухо, и все же Курцио узнал его. Глава Военного Совета. — Твои соображения будут учтены.

— Не помешает ли внутреннее противление исполнению твоего долга? — а это спросил предводитель Монетного Совета.

— Нет, — Курцио ответил без колебаний, не размышляя ни секунды. — Записи прибылей и убытков сходятся независимо от настроения пера. Я высказал свое мнение, но моя верность Совету и Семье превыше всего.

Он почувствовал, что ответ пришелся властителям по нраву. Все верно, основатели завещали — цени слепую верность, но еще выше ставь мастерство, наделенное рассудком и свободой сомнения. Слепец может лишь идти вперед, не замечая препятствий, зрячее же орудие намного полезнее.

— Есть вещи, которые тебе неизвестны, — женский голос, значит либо Совет Золота и Серебра, то есть казначеи, либо Совет Архивных Записей. Скорее второе, потому что под личиной безобидных архивариусов скрывается разведка Острова. Те, кому положено узнавать неведомое.