Колыбельная для моей звездочки

– Коечто! Самовар, плюшек, круассанов!

А Коечто будто не слышит. Стоит, обняла пугалку.

– Я кому сказала, мерзкая девчонка?! Навоз!

– Круассаны! Самовар!

– И мышь заводную, электрическую! Радиоуправляемую чтоб!

Ну, на этой глупой мыши, наверное, всё и перевернулось в голове у Коечто. Или, как говорят умные люди, мышь стала последней каплей терпения.

– Как же я тебя люблю, пугало моё любимое! – проговорила Коечто, сама не догадываясь, что произносит те самые волшебные слова Пожилойгодихиного заклятия.

И заклятие расклятилось!

И тут же свершилося! Коечто и ахнуть не успела, как пугало перестало быть страшным. Всё по-прежнему в нём: и капелюх, и кафтан, и лицо, – но страх перестал быть. И это сразу же заметил из поднебесья журавель. Тот самый, проштрафившийся. Бросивший Коечто на грядках.

Пока пугало было ужасным, журавель летал поблизости на высокой высоте, не решаясь даже приблизиться к огороду тётки Пожилойгодихи. Но и не решаясь улететь насовсем. Что ему Боженька скажет? «Не выполнила ты, птица, возложенное на тебя задание», – скажет. Но теперь, когда пугало подобрело, другое дело! И журавель начал снижаться…

Пожилойгодиха, как увидела этого журавля в облаках, обмерла. Неужто птица ещё одну девку ей тащит?! И помчалась поскорее в огород – на пугалку смотреть. Что с пугалкой такое случилось, что его журавли бояться перестали? Выскочила на огород Пожилойгодиха и видит невозможное: переменилось пугало. И теперь оно уже не самое страшное, а только чуть и понемногу в отдельных местах. А таким пугалом разве перепугаешь журавля? Да никогда в жизни!

– Надо срочно взять в руки свою нервную систему! – воскликнула Пожилойгодиха, но вернулась в хату, взяла головёшку из печи и на огород побежала.

Коечто, как увидела у Пожилойгодихи в руках тлеющую головёшку, наперерез кинулась. Да только кто остановит рассерженную женщину? Разве что прямое попадание танком в печёнку, а тут какая-то нелепая девчонка Коечто!

Ткнула женщина Пожилойгодиха головёшкой в пугалку, и занялся высокий пламень. Весело горит пугало. От огня рукава его вздымаются, будто обнять кого желают. А лицо-сноповяз будто смеётся или ещё как-то… Одним словом, ужасно улыбается.

– А ты, Коечто, иди и вымой плошки на кухне! – рявкнула тётка Пожилойгодиха девочке, чтобы загладить следы преступления.

В первый и последний раз не послушалась тётку Коечто.

– Любименький! – крикнула Коечто и прислонилась к пугалке, обняла его, и пламя взлетело до небес.

И в тот же миг растаяли чары злого колдовства, потому что, когда утром журавль опустился на огород тётки Пожилойгодихи, посреди потухшего кострища его ожидал принц. Тот самый. Вместе со своей шпагой. И девочка Коечто. Сидели они, обнявшись, укрытые сюртуком принцевым, и дрожали от холода.

Потрещал журавель недовольно клювом, как это у них, у журавлей, водится, поворчал, что вместо одного оставленного ребёнка у него теперь целых две штуки. Но куда птице деваться? Не бросать же. Усадил в косынку принца и Коечто. И полетел.

Коечто и принц в лучах рассветного солнца раскачивались на косынке, будто на качельке. И летели туда, где они всегда будут вместе. Где ромашки выше людей, где звери понимают язык и где никто никогда никого не обижает.

А утром Пожилойгодиха на своём огороде обнаружила не иначе забытую кем-то хрустальную туфельку. Подняла она её – и тут же стала страшной, будто пугало. Не догадываясь об этом ужасном превращении, Пожилойгодиха пошла в избу. Навстречу ей – Бу, Ну и Фу. И тоже такие страшненькие, что ни в сказке сказать, ни языком почесать. Да что там девки! Кот – и тот изменился с лица. Волосья во все стороны торчмя, глазелками зыркает…

Зыркнул кот в зеркало, воскликнул, увидав отражение:

– Святые угодники!

И упал в обморок.

Следовательно, разглядели они все друг друга и застыли в немом изумлении. И наверное, до сих пор так и стоят. Только проверить этого никак нельзя, потому что к хате Пожилойгодихи никто из-за страха приблизиться не может. Один я решился, да вот дара речи лишился, и потому здесь сказке конец, а кто слушал – тот молодец!

2007 г.

Про Егорку, Бармалейку и Чёрта

Не знаю, братцы, как там где и кто, а вот у нас раньше бабы красиво песни пели, а теперь – мужики. Не-е, может, мужики поют и не так красиво, но зато очень стараются. И то, когда раньше мужикам песни было распевать, если они на хозяйстве целый день топчутся? И коровку подои, и бельишко простирни, и избёнку подмети, и ребятёнку сопельки подотри, а когда баба домой вернётся, ты уже должен во всей красе перед ней предстать – борода причёсана, рубашка оглажена, портки… в общем, тоже оглаженные. А то баба – она ведь такая! Не ровён час, разлюбит и к другому мужику ухлыздит… Более опрятному во всех отношениях.

Так что, пока мужики труд домашний работали, бабы в это время бражку попивали с подружками, когда в домино им резаться наскучит.

А когда натрескаются, бывало, женщины бражки, так и давай выспрашивать друг у друга:

– Ты меня уважаешь, Валя?

– Уважаю. А ты меня, Света, уважаешь?

– А то! Не понимаю, куда мой деньги девает.

– И я не понимаю, Валя… Вот-те крест – не понимаю!

Сойдутся на том, что обе они уважаемые и обе не понимают, обнимутся и, покачиваясь, чешут с песнями по домам. И по дороге так задушевно мелодии выводят, что Чёрта аж завидки берут.

Вот, бывало, брякает Чёрт в аду клавишами своего чертенячьего клавесина. Чёртов клавесин, братцы, – это такой адский инструмент, специально созданный, чтоб досаждать грешникам. Его молоточки не по струнам лупят, как это происходит в обычном инструменте, а чешут грешникам пятки. Естественно, грешники от щекотки повизгивают. Только всё не в такт повизгивают. Всё негармонично как-то. Фальшивят нещадно, грешные души, и оттого у Чёрта в зубах оскомина заводится. Тогда, для утешения, нечистая сила обвязывает от зубной боли лицо компрессом и кидается к перископу, чтоб на мир земной посмотреть. И что она, нечистая сила, там видит и слышит в своём перископе? А видит, как весёлые бабы возвращаются домой с красивыми песнями, вот что она, сила эта нечистая, видит и слышит.

Виновата ли я, виновата ли я,

Когда пела ему про любовь!

– забирают бабы, и ни одного фальшивого словечечка…

– Эх! Вот ведь как надо петь! – восклицает Чёрт, поворачиваясь к притихшим грешникам.

И однажды случилось, или, иными словами, произошло: в очередной раз раздосадованный бабьими песнями, Чёрт решил положить окончательный конец бабьему песенному безобразию. И выдумал он вот такую каверзу. Нашёл слабое место… И в чём оно? А в том, что уж больно бабы бесшабашны! Вредности в них маловато, что ли, или жадности? Или того и другого сразу? И послал Чёрт одному мужику специального закала бабу. Выбрала нечистая сила бобылька Егорку, и на тебе – не успел тот оглянуться, как обнаруживает в своей кровати женщину. Ляпнулася, аж одеялко к потолку подлетело, и уже спит.

«Следовательно, жена, – подумал проснувшийся Егорка, – кому же ещё сюда ляпаться…»

Вот кот у Егорки проживал по имени Бармалейка, знаменитый тем, что был в два раза поперёк морды своей шире, даже если считать его толщину вместе с усами и хвостом. Так жену Егорке Чёрт послал, во-первых, шире самого раскормленного кота, во-вторых, такая её нежность кожи в глаз Егорке бросилась, а в-третьих, всё прочее такое у неё обнаружилось, что Егорка наш, не при детях будет сказано, как-то даже оробел. И попятился из спаленки. Прикрыл плотнее дверь, чтоб супружнин сон не нарушить, и стал хозяйство приводить в порядок, чтоб, следовательно, когда жена проснётся, был у Егорки во всём полный аллюр. Бармалейка, естественно, ему помогает.

Бельишко они стремительно простирнули, полы подтёрли, с полок-кладовок на стол варенья разные, соленья мечут, а тут как раз Егоркина жена проснулася и из спаленки вышла. Ну, кот по команде «смирно» ей честь отдаёт. Егорка промаршировал к столу и приглашает жену откушать. Однако баба Егорке досталась непростая.

– Увольте, Егор Тимофеевич, от вашей еды. Может, это замыливание глаз, – говорит. – Хочу для начала, прежде чем стать вашей навек, хозяйство ваше оглядеть. Какие такие достатки у вас. Или, может, чего не хватает по сравнению с другими мужчинами? А?

– Полный достаток! Всего хватает по сравнению! – испугался Егорка, не подозревающий о странных поворотах внутри женского характера.

Да и откуда ему было подозревать, холостяку от рождения, о таких странностях?

Пошла Егоркина жена по подворью хозяйство смотреть и осталася очень довольна. Куры приветливо делают ей книксен. Поросята в фарфоровых улыбках застыли. Хвостиками и так, и эдак и просто чёрт-те что выкобенивают. Не оторви глаз.

Коровка вежливо приветствует:

– Жирность парного молока сто один процент!

Все здоровы и упитаны и стремятся доставить удовольствие хозяйке. Бармалейка почётным эскортом позади следует, чтоб хозяйка, значит, не ступила куда не следует, если на дороге всё-таки попадётся что не следует.

Огляделась баба – вроде всё у Егорки есть. Но тут её взор через забор на улицу нечаянно обратился. А там как раз чужие мужики мечутся. Кто вёдра на коромысле тащит, кто сено на возу сопровождает, кто просто так, по своим делам, шляется.

– Ах! – взялася за сердце Егоркина жена.

Егорка и Бармалейка во фронт: что такое, изволите, значит ваше «ах»?

– Как же так?! – Егоркина жена пришла в сильное волнение.

Егорка с Бармалейкой переглянулись – чувствуют, сюжет повествования разворачивается в непонятную для них сторону.

– У всех мужиков борода как борода, а что это у вас за крысиный хвостик вместо бороды? Чувствуете разницу?

Ну, Егорка сдуру и отвечает:

– Нет. Не чувствую.

– Ах, не чувствуете?! – воскликнула супружница и как взвизгнет, как хватит Егорку за волоски на его подбородке. Как поддёрнет. Как…

Короче, кабы не сомлевший от таких страстей Бармалейка, что ляпнулся в обморок прямо на ногу Егоркиной хозяйке, непонятно, чем бы дело кончилось.

Ну а так схватилась та за ушибленную ногу и помчалась в избу строить истерики по всем правилам. В смысле строить красивый припадок.

– У других мужчин борода как борода, а только у моего непостижимое что-то! Без пушистой шикарной бороды хозяйство нецельное! – доносится из избы, аж ставни хлопают. – Как жить, когда в хозяйстве самого нужного нету?! Самого необходимого?! Говорила мне мама! На кого я лучшие годы?! Что это за жизнь – с бородой из трёх волосков! У других мужчин их мильон! Три и мильон – чувствуете разницу? – высунулась в окно жена.

– Чувствую! Чувствую! – шарахнулся, наученный горьким опытом, Егорка.

Так Егорку посетил неразрешимый вопрос: где взять бороду?

Время движется – жена Егорку бородой изводит. Вернее, её отсутствием. Отощали Егорка с Бармалейкой. С лиц сдвинулись внутрь, аж кости наметились от мыслей – как быть и где, скажите на милость, взять нормальную, полноценную бороду?!

Настаёт Новый год. Народ гуляет – эх! Музыки, шум, гирлянды разные. Подарки друг другу граждане делают и угощения всякие…

Бармалейка и Егорка с женой за праздничным столом сидят. Всё у них как у людей. Сидят, граммофон слушают. Бармалейка лапами тени разные от лампы на стенку пускает – словом, весело.

Тут Егорка жене колечко протягивает:

– Вам подарок, любезная жена!

– Очаровательно! – примеряет супруга колечко, а сама: – Только, наверное, оно невозможно дорогое?

Испугался Егорка, что жена его за пустые траты пилить станет, и отвечает:

– Да нет, это не я купил. Это Дед Мороз вам принёс! И Бармалейке тоже кое-что передал.

Сказал Егорка и протягивает коту мельхиоровую мышеловку, украшенную гравировкой: «Вовек и прочее. Твой Егорий». Но жене надпись читать недосуг, потому как она, незаметно от сидящих за столом, ружьишко из угла потянула.

Это ей казалось, что незаметно, но Бармалейка и Егорка заметили. И от этого супружниного замаскированного движения у них челюсти отпали.

Кот опять стал обморочные признаки подавать. Но Егор котейку под столом ногой пихает – держись, мол, милое животное. И многозначительно коту шепчет:

– Если бы супружница из жадности за растрату денег на кольцо и мышеловку сразу хотела нас застрелить, то не прятала бы ружьё за спиной.

А Бармалейка на это Егору тоже шепчет:

– С её, жадины, станется!